Золотое сечение

Преследуя свою собственную выгоду, человек, как и многие другие, направляется к цели, которая совсем не входила в его намерения, и тем самым служит обществу, как бы способствуя достижению этой цели.

А. Смит. Исследования о природе и причинах богатства народов – 1776 г.

***

– Я что, многого прошу? Валя подскакивает с кровати и мелкими перебежками добирается до телевизора. Сквозняк из приоткрытого окна лижет ступни преждевременно, по-осеннему, хотя на дворе все еще лето. На Валю этот период всегда морально давил, напоминая, что она, вообще-то, не свободный человек, а раб высшего математического со всеми вытекающими. Нападала хандра по уходящим каникулам и лишним тратам на канцелярию, свербили заботы о пересдачах. Давно это было. Сигарета прикурилась и расползлась серой струйкой прямо к потолку. С беззвучной картинки укоризненно глядит диктор новостей, но Витя и сам курит в своей норе как паровоз и за прошедшую неделю – или пару недель, не упомнишь, – ни разу Валю не одернул. – Я просто не всекаю, нахрена тебе шуба летом. Оскорбительно. – Не летом, а осенью почти. А когда? Под Новый год? Нет, золото мое, Новый год надо встречать уже, – выделяет Валя, взмахнув сигаретой, – в шубе. – Ну вот на День знаний и купим. Куда ты гонишь? Витя с кровати сползать не собирается. Витя в принципе с кровати, дивана, стула и всех прочих мест, предназначенных для сидения или лежания, двигается с большой неохотой, если только долг, так сказать, не вызывает. Особенно по утрам. Валя это все выучила еще в тот первый раз, когда осталась ночевать в его квартире в теплых руках под горячим боком: тем утром она попыталась развить бурную деятельность, но ее пригвоздили к матрасу. Обнимали, целовали, хохмили анекдотами в ухо и шумно дышали туда же. Вале понравилось. Она взяла за правило. Сейчас Витя едва виден из-за вороха одеяла – разве что одним глазом следит, как Валя недовольно качает головой. – Ты вообще ничего не понимаешь. Готовь сани летом, Витя! – она стряхивает пепел в стеклянную банку. Банка, как выяснилось, полноценный предмет интерьера Витиной квартиры, движимый и кочующий, но неотъемлемый и очень ценный. – А если серьезно, то курс накернется к концу сезона. Ну, по моим прикидкам. Сейчас надо брать. – У нас и так все в баксах. В ку-уче баксов. – А импортируемая инфляция… – Валентин, у нас та-ак много баксов, что хоть импортируемая, хоть экспортируемая. Давай не выкручивай. – Ой, ладно. Бизнесмен, господи. Одеяло насмешливо ворочается, пофыркивая и приговаривая беззлобные издевки, а следом белым флагом высовывается Витина рука. Рука тянется к Вале, до нее далеко, но жест однозначен, и Валя со вздохом давит сигарету в банке. Новости сменяются рекламой, в пасмурном свете блестят пылинки, а ноги все так же мерзнут на прохладной тяге по паркету, пока она, точно по собственным следам, возвращается к лежбищу. Когда до кровати остается не больше шага, рука оказывается самим коварством и быстро хватается за край футболки – дергает на себя. Валя теряет баланс и валится прямо на широкую голую грудь. Витя смотрит в упор из-под белесых ресниц. – Тебе от меня нужны только деньги, – и улыбается Чеширским котом. Валя задумывается. Но ненадолго: – Ну почему? Не только. Еще ты мне очень нравишься. Валя не обманывает – правда нравится. Витя Вале нравится утром, днем и вечером – теперь-то она это знает. Раньше вот сказать не могла – Валя предпочитает оперировать фактами. Но вот теперь… Вале нравятся его волосы и их цвет, хотя оттенок она с полной уверенностью назвать не сможет; нравится его смешной нос, большой рот, морщинки в уголках век и у линии губ. Нравится Витино тело, которое нельзя, конечно, назвать рельефом Аполлона, но которое большое, теплое, крепкое, но мягкое – она проверяла. Ей нравится, как Витя ухмыляется, как хмурит лоб, как многозначительно дергает бровями. Вале очень нравятся живые глаза и жесткие пальцы, темные рубашки, разноцветные пиджаки, золотая цепочка, странное кольцо – оно либо холодное с улицы, так что мурашки бегают по спине, либо горячее, нагревшееся от Валиной собственной кожи.  Вале нравится, как они вместе смотрятся – она разглядывала их отражение в зеркале и осталась довольна картиной. Ей нравится, что он выше, но не слишком – гармонично, можно сказать. Нравится, что его силуэт, даже если Витя стоит ровнехонько за спиной, куда шире ее, Валиной, фигуры. Вале кажутся очень красивыми его руки – когда они на Валиной талии, на ее плечах, на ее груди, на ее горле. Вале нравится, что она умнее Вити. Это тоже факт, подтвержденный не единожды. Вале нравится закатывать глаза на его недальновидность или раздраженно покачивать головой на его дурацкие предложения. Он, возможно, это знает – потому и показательно глупит. А если и нет, Вале нравится видеть его удивление или недоумение, а затем осознание, непринятие, отторжение простых истин – и смирение. Вале нравится, как Витя молчит и как он разговаривает. Нравятся его развязные касания и неловкая нежность. Его свобода, призма, сквозь которую он смотрит на мир, какой мир он строит вокруг себя – и вокруг Вали теперь тоже. Вале нравится, что она нравится Вите. Конечно же, Вале нравятся Витины деньги. Деньги, если так уж посмотреть, не нравиться не могут. Тем более, если их часть отходит прямиком в Валин личный кармашек – пускай и по трудовому договору, который, если кто-то сомневался, Валя все-таки выклянчила у Белова. Но, что важнее, Вале кажется, что Вите деньги очень идут, потому что деньги красят человека только тогда, когда он с ними умеет обращаться. Витя – умеет. Вале это очень нравится. Вот это все и многое другое Вале нравится, и если бы чего-то из перечисленного – и покоящегося у Вали в голове неоформленными мыслями, – не было, то Витя не был бы Витей. А Вале нравится именно Витя – утром, днем и вечером, вот такой, со всеми глупостями и заумностями, со всей простотой и сложностью, со всеми совпадениями и разногласиями. Все тот же Витя запускает пятерню в Валину растрепанную гриву и тянет – так, что шея напрягается и выгибается. Рассматривает все это безобразие, пока Валя следит в ответ, едва улавливая его лицо в поле зрения. Молчит долго. – Ну прям очень? – щурится он, а Валя прикрывает глаза, когда пальцы осторожно расчесывают пряди и немного неловко ложатся на затылок – Витя в Валином взрыве на макаронной фабрике постоянно путается, иногда напарывается на недовольное шипение, но ничего с собой поделать не может. – Все относительно, – многозначительно дергает бровями Валя. – Из всех остальных… – Каких таких остальных? – Других всяких, – лыбится она. – Ты мне нравишься больше всех. – Коза ты, – беззлобно бросает Витя – и Валя было тянется навстречу, носом к носу, улыбкой к улыбке, но он чуть отстраняется, хитро разглядывая Валино лицо. Щеки рдеют, и Валя это не контролирует. – Я тоже. Нос все же зарывается в ложбинку между шеей и плечом – пахнет заспанным теплом, прелой кожей, Валиным собственным запахом. На лопатки ложится ладонь, подушечками пальцев ведет по косточкам, собирая под собою вздыбленные волоски и мурашки от впущенной сквозняком летне-осенней прохлады. Голова млеет и вязнет в первых отзвуках очередной полудремы, но Валя все равно выдавливает бессмысленное: – Что? – Да ниче. Серые дни, все в мороси и туманной взвеси, длятся затяжным марафоном, и это кажется ужасно несправедливым, будто раньше времени отобрали последние радости. Это, разумеется, не так – если уж откровенно, радостей прибавляется с каждым днем. Душный колпак напряжения и недосказанности понемногу теряет свою плотность – либо Валя просто привыкла. Оказывается, если не задавать лишних вопросов и концентрироваться на вещах насущных, не остается времени ни на вслушивание в атмосферу, ни на бесполезные рефлексии. О радостях – Вале повысили процентик, на сущую каплю, но в масштабах растущей прибыли такая прибавка давала кратное улучшение личного дохода. Валя долго не могла придумать, куда его деть – доход-то этот. Сначала порывалась сделать что-то вроде ремонта в квартире – потом решила, что это неэффективное расходование ресурсов с учетом планов на жилье получше. Затем хотела купить нормальный телевизор – Витя сказал «да нахуй он тебе нужен, бери из последней поставки» и был, в общем-то, прав. Наконец, Валя сподобилась просто повысить уровень жизни – свой и Ксюшин, – но и этого оказалось недостаточно – точнее, денег оставалось с лихвой. А учитывая, что и Валя, и Ксюша теперь на своей корявой жилплощади показываются редко по очереди, а уж одновременно – еще реже, некоторая доля смысла в этих благородных порывах тоже исчезала. Короче, денежки без зазрения совести были спущены на самые бесполезные штуки (читай: шмотки), и этим оказались довольны все: Валя, которая не любит выбирать, а потому покупает сразу все; Ксюша, которая плохо считает, но преклоняется перед прекрасным; Витя, который расцветает каким-то дебильным выражением лица при виде новой юбки. Валя подозревала, что последнее напрямую коррелирует с длиной подола, и находила это лестным. Валя оглядывается на уходящее лето, вспоминает весну, они ей кажутся очень далекими и очень долгими. Валя понемногу забывает свой маленький город и просторные лекционки университета. Валя не звонит академику Холмогорову, не заходит к нему в гости ни по нужде, ни из бескорыстных побуждений. Может быть, Валя намеренно не хочет академика видеть, потому что он напоминает о том, раннем, недостаточном, бедном, прижимистом и неправильном. Вале кажется, что все до – это не она совсем. Как будто жизнь была чужой, будто кто-то перепутал в канцелярии какой-то там план, по ошибке вписал ее имя, бухнул печать – и только спустя время огрехи бюрократии всплыли наружу. Будто ее незаконно осудили, а теперь отменили приговор. Валя стала исключением из правил. Теперь, в большой Москве ее голос слышен куда лучше, чем в маленьком родном городе – и как же красиво, как же звонко Валин голос звучит. Звучит так, что к нему невозможно не прислушаться – и Валю слушают, Валю видят. Раньше – не замечали, она была одной из многих, среднестатистических и обыкновенных, и это тоже казалось неправильным, потому что Валя – она была уверена всегда, – больше. «Я тоже могу»? Нет – «я могу». Марксизм, по мнению Вали, полная шляпа, он просто не имеет права на существование – потому что человеческий фактор не устранить. Оттого и строили коммунизм, а жили при социализме. Это же так глупо – от каждого по способностям каждому по потребностям. Почему? Кто решил, что Валя, которая так много может и так много хочет, должна быть под одной гребенкой? Из солидарности? А разве это – солидарность в чистом виде, или примешалось что-то еще, куда менее гуманистично-альтруистичное? Валя может лучше, быстрее и умнее. Валя делает больше – в пределах риска, в пределах возможностей, в пределах допустимого. Валя, наверное, способна и на большее – просто пока не пробовала. А пределы – в изменчивом мире они тоже склонны к изменениям. – …А если нужно объяснять, то объяснять не нужно, – закатывает глаза Валя, молясь, чтобы препирания не вышли на новый круг. – Просто сделайте. Я приеду – обсудим. Аркаша изредка поглядывает в зеркало заднего вида своими солнцезащитными окулярами – первый день солнца. Столица задорно посверкивает бликами на всех поверхностях после очередного дождя, но небеса разверзлись – показали синеву, выбелили облака и выпустили мельтешащие рогатки птиц. Они, наверное, на юга собираются – птицы-то. Валя – тоже хочет, но не может, потому что Валя тонет в бумажной волоките, глохнет от звонков и надрывает связки, повторяя вызубренные сценарии каждому неосведомленному. «Марио идет грабить банк!» – нет, это Белов открывает сеть фирм-прокладок под протекцией Носова. А если еще точнее – Белов платит Вале деньги, а Валя открывает, запускает, подписывает, заключает, договаривается et cetera. Нет, не нужно умалять заслуги Мориарти – он, разумеется, тоже язык в узел заплел, общаясь с большими важными шишками. Просто шишек так много, что никак не остается времени на юристов, бухгалтеров, мелких подрядчиков, арендаторов и продавцов – вся шелуха отошла Вале. Это логично, и Валя на большее не претендует. Во всяком случае, открыто – нет. Белов дал понять однозначно: Валя – наемный сотрудник, достаточно ценный, чтобы спускать всякие мелочи, но ни разу не стоящий в одной линии с четырьмя алмазами столичного криминала. Пусть много на себя не берет и делает свою работу в рамках указаний и одобрений – так дал понять Белов. Витя – солидарен, он ненавязчиво этот тезис подтвердил не единожды, и прямым текстом, и мягкими намеками. И Валя, конечно же, с обоими горячо согласна. Валя прекрасно знает свое место, поэтому делает свою работу и помалкивает. А если Валя свою работу делать перестанет, то весь отлаженный механизм – который, конечно же, был налажен вот этими самыми Валиными ручками, – посыпется деталь за деталью. Нет, можно Валю убрать и все переделать – но будут ли большие начальники, которые привыкли быть большими и начальниками, которые встречаются с важными шишками и перетирают серьезные вопросы с пушками наголо – будут ли вот эти начальники переделывать то, что и так работает? Не факт. Это всего лишь эффект бутылочного горлышка, структурный монополизм, который Белов, возможно, и заметил, но пока не оценил здраво. А вот Валя – уже оценила. Так что за то время, пока Валя с Аркашей стоят в пробке на Москворецкой, она успела повисеть на трубке с налоговой и юристом, отправить куда-то под Тверь гонца с деньгами для выкупа помещения, которое не захотели сдавать в аренду по всей строгости закона, накрутить хвост Роман Романычу – тот реально оплошал и забыл предупредить о готовящейся через неделю проверке, – и поцапаться с Космосом – этот просто присел на уши бесполезным балабольством и отключился только потому, что стартовала встреча. И все это под заунывные песнопения старины Боуи. Сейчас мерным ритмом долбит «Спэйс Оддити», от мажорных аккордиков которого хочется то ли завыть, то ли выпрыгнуть в окно. Валя может сколько угодно мнить себя исключительным экземпляром среди рода человеческого, но беспрестанная карусель дел нет-нет да и выматывает нервы. – Сделай потише, – говорит она, сбрасывая звонок. Аркаша слушается. И как бы невзначай напоминает: – Сан Николаич просил отзвониться по Дубровке. – Да помню я, – Валя морщится и утыкает нос в окно. До поворота уже рукой подать, только светофор шпарит красным неприлично долго. Регулировщики нарегулировали, как всегда. – У них какой план? – В казино. Потом хотели в «Метелицу», – вот так вот Аркаша и сливает все явки и пароли Вале. – Но Виктор Палыч меня не отпускал. А теперь Валя лыбится против воли и хитро выгибает бровь: – Он в «Метелицу» не собирается? – Собирается, конечно, – а тут Аркаша, видимо, решил проявить чудеса мужской солидарности. Но только лишь для проформы: – Но попозже. Старина Боуи хреначит проигрыш, затем выходит в новую тональность, и в ушах звенит нещадно. – Да выруби ты его. Аркаша тыкает в магнитолу – салон погружается в тишину. Витя ходил загадочной загадочностью последние дни, а Валя, проглотив любопытство, ничего не выспрашивала – она очень любит сюрпризы. Сюрпризы от Вити она любит больше прочих, потому что у него все как-то так выходит непредсказуемо и ожидаемо одновременно. С одной стороны, всегда что-то полезное, интересное, красивое и дорогое – ну прям то что нужно, в общем, – а с другой, внезапное и масштабное, так что Валя каждый раз промахивается со своими догадками. Витины сюрпризы – по-безопасному удивляющие, в меру, в яблочко. Вале очень нравится Витя. И непременно они куда-то поедут и, может быть, даже выпьют. Непременно будет что-то удивительное и впечатляющее. Непременно все такое будет, вот только сначала надо раскидать текучку, а вечером – вечером отключить голову. У ресторана Аркаша едва смог найти местечко – все уставлено иномарками в таких количествах, что сразу ясно: Москва цветет и пахнет. Солнце слепит, но не особенно греет, а в помещении плечи ежатся сами собой, стряхивая остаточную промозглость. Аркаша принимает пальто и остается маячить у входа, пока Валю провожают до нужного столика. Столик – отличный, у самого окна, на виду у Аркаши и всего честного народа. А по-другому и не получилось бы – Витя, бдящий непомерно, заставил встречу перенести трижды, чтобы только была смена Аркаши, а не его нового напарника, чтобы все средь бела дня, в «приличном» месте и в почти шаговой доступности от конторы. Справедливости ради, Витя вообще эту встречу мог отменить своим веским словом – так Витя думал, по крайней мере, – но мужик из Минюста сначала приглашал, собственно, по месту выполнения рабочих обязанностей, а в контору идти не хотел – мол, под радары попадет и пиши пропало. А это не нужно ни мужику из Минюста, ни Минюсту, ни «Курс-Инвесту». Когда же Витя предложил «реально сходить в Минюст ссаный», Валя посмотрела на него как на идиота. Непримиримые разногласия вынудили Валю (с Витей за спиной) в лоб уточнить, не хочет ли сам Белов обкашлять вопросик – Белов послал ее в далекое пешее прямым текстом, потому что «мозги не делай и закрой бюрократию». Валя Белова отчасти понимает – должность мужика из Минюста звучит так, что рвотный рефлекс просыпается: «ведущий специалист отдела контроля и лицензирования Минюста, ответственный за проверку и согласование корпоративной отчетности и правомерности сделок юрлиц». Хуже только учебник Демидовича. Так что вот так: Валя сидит за столиком, потягивает капучино, ковыряет корешок папочки с документами, которые требуют немедленного вмешательства государственных органов, и ждет. Ждать Валя не любит. Кадр нарисовывается спустя десяток минут со словами: – Третий Рим, а ПДД как из задницы, – кадр Вале уже нравится. – Извините, ради бога! Заранее выехал, но набережная… – Регулируется регулировщиками, – улыбается она понимающе. – Иван Дмитриевич, верно? – Валентина Львовна? – в тон отвечают ей. И жмут ладонь: – Ух ты, мужская хватка. – Да вы мне льстите. Иван Дмитриевич из Минюста выглядит куда лучше названия собственной должности. Он, во-первых, бессовестно красив – Валя подмечает это исключительно научным интересом и профдеформированным вниманием к деталям. Одет – нормально. Причесан – нормально. Не бряцает дорогими часами, не выкладывает на стол вычурную зажигалку, не окидывает ответным оценивающим взглядом. Этот – не испорчен мутными схемами, не привычен к сверхприбыли, а если и имеет опыт в таких вот… переговорах, то явно этот опыт очень скромен. Иван Дмитриевич – раздолье для Вали и всего «Курс-Инвеста», потому что легче подбирать необученного несмышленыша и воспитывать под себя, чем подстраиваться под условия и капризы прожженных дельцов. Ну, Валя еще не практиковала первое, но вот с последним – намучилась вдоволь. – У меня, в целом, все тут, – она кладет ладонь на папку. – Мы внесли правки карандашом. – Здорово! – радуется Иван Дмитриевич и светится своими красивыми серыми глазами. – Карандаш всегда можно обвести ручкой. Если мы… – и строит многозначительную рожу – «если мы договоримся о цене», естественно. Валя на это не сдерживается – и смешливо фыркает. – Это обязательно. Давайте… – А давайте вина? Не дожидаясь ответа, он машет рукой, подзывая официанта – сегодня многолюдно, и сервис подоспевает не сию минуту, но все равно достаточно быстро. Валя вставляет, что не пьет – Иван Дмитриевич искренне огорчается и заказывает графин морса. А потом еще мясо и десерт – Валя понимает, что тут даже и разговаривать не нужно: Иван Дмитриевич начал тратить свой гонорар авансом.

***

Витя зуб дает – он пытался, типа, погрузиться. Он прям вдумчиво так слушал, вдумчиво вглядывался в собеседников, вдумчиво постукивал указательным пальцем по кожаной обивке сидения. Но внимание все равно рассеивается по душному, слишком темному пространству – в главном зале куда светлее, там и игровые автоматы хреначат всеми цветами радуги, и верхний свет побогоугоднее, и вообще… И вообще – Витя, кажется, так и не проснулся. Чугунная голова норовит завалиться на плечо, но он стоически терпит, и поддерживает Витю в этом начинании только куда более помятый видок Космоса. Ни зализанное волосье, ни галстучек у горлышка, ни блестящие запонки, выглядывающие из-под рукавчиков пиджака, не отводят внимания от серой рожи. Витя бы даже сказал – все это только подчеркивает Космосов поганый настрой. Космос говнится уже долго, это началось даже раньше того дня, когда они вместе выворачивали внутренности наизнанку у Жорикова дома. Витя прям в душу лезть не привык, но пару раз все ж таки поинтересовался, что за, так сказать, ебала происходит – Космос только отмахивался. И Витя попытки оставил – они все нервные, злобные и взвинченные, и, хотя у самого Вити все это сглаживается… определенными обстоятельствами, дерьмо никуда до конца не ушло. Но притихло слегка. Воры о себе не напоминали. Саня раздавал баблос на текущие нужды, а сам чего-то мутил с серьезным еблетом – даже вникать геморройно. Космос тоже что-то как-то химичил: пустил в среде слушок, что у гнилого Зыкова есть интересы с ментурой; разыскал некий «теплый контакт» в Зыковской левой конторе; поскреб по сусекам и нарыл аж троих уязвимых человечков, через которых шли переводы и оформлялся обнал. А, ну и погоны чутка накрутил – Вите это показалось лишним и, может быть, рискованным. Он так Космосу и сказал: с одной стороны, напомнить, кому принадлежит кормящая рука – это всегда полезно, но с другой стороны, давать намек на то, что кормящая рука подрагивает, чревато… ну, могут усмотреть слабину и доебаться. Короче, вот в ментах Витя не очень уверен. Но это детали. Да и не его вотчина. Вот сам Витя молодец: поймал курьера. Это не единственное его достижение, естественно, Витя по всем фронтам хорош, просто курьер ему особенно понравился. Ну какой курьер – курьеришка, он так попался глупо, на самом деле: чуть-чуть понаблюдали, провели до точки, дождались передачки – курьеришка сгрузил сумку с баблосом в неприметную коробку близ обблеванной подворотни, – ну и загребли мужичка. Витя грустно вздыхал, провожая из окна «бэхи» коробку с баблосом, но успокаивал себя, что еще не вечер. Заберут баблос – подставятся. А курьеришка и так – ценный источник информасьон. Ну и от курьеришки все и потянулось – сам-то он звено, дай бог, третье, но маршруты знает, других курьеров видел, точки передачи назвать сможет. Показания в суде, если что – даст. Вот, с чувством выполненного долга, Витя все остальное делегировал на Филатовских бойцов, а себя безмерно уважал за находчивость и эффективность. Это все лирика. Текущий бизнес никто не отменял, но Витя не может сосредоточиться. Его беспокоят две вещи: хмурая рожа Космоса, потому что Витю жрет ехидное любопытство; а также предстоящий вечер. Нет все же три вещи – еще Витю отвлекают въевшиеся в одежду Валентинкины духи, они лезут в нос, они почти осязаемые, словно пленкой ложатся на окружение, относят к утренним воспоминаниям, к мыслям о вечерних планах, о завтрашнем дне, о следующей неделе, месяце… Витя не назвал бы это мыслями о большом будущем – он не настолько сопливая размазня, – но он определенно размышляет о том, что Валя вошла в привычку, что вот, например, сегодня было классное утро, вчера – тоже, неделю назад еще. И завтра, наверное, будет – или не будет, через день тогда. Витя не может оформить это в конкретику, но ему и не нужно. Он не ищет, но находит в Вале новое – в каждой сказанной фразе, каждом объятии или поцелуе. Ей, например, не нравится, когда рука касается коленных чашечек, сказала – боится, что сломаются, и Витя знатно от такого заявления охренел, но принял к сведению. Еще Валя обычно думает в какой-то выкрученной позе, словно чем больше гнутся суставы, тем мудрее мысли в ее лохматой головке. Валя не ест косточки от арбуза, потому что боится воспаления аппендицита – а Витя жрет их только так под ее осуждающим взглядом. Валя умеет серьезно смотреть – так, что у Вити сползает ухмылка с губ. Валя часто злится и редко объясняет причины, Валя злопамятная, но все-таки добрая – такой вот парадокс. Валя спит на середине кровати – Витя тоже так любит, поэтому первое время они нормально так попихались ночью, прежде чем нашли какой-никакой компромисс. И вот это все Витя зачем-то знает, зачем-то узнаёт снова и снова – и думает: еще больше узнает. Завтрашним утром, через день, через неделю и месяцы спустя. И вечером еще. Он последнюю неделю в свободные минутки подергал риэлторов, потыкал знакомых, покатался на Арбат – нашел вакантную квартирку. Дорого пизда, откровенно говоря, но Витя так подумал – а обязательно ли, ну, все сразу платить? Можно же вообще что-то не платить? Они за «Курс-Инвест» платили? Нет. Сане хату по всем договорам оформили? Ну нет конечно. Так что, в общем и целом, если Валя там что-то сама хочет – это пожалуйста, просто Витя немножко покумекает, чтобы реально сама смогла. Собственно, Витя и покумекал – осталось только Вале хату показать. И сказать цену – ту, на которую очень быстро и почти безболезненно согласился владелец. – Ты че думаешь? – спрашивает Саня, и Витя нехотя отрывается от созерцания барной стойки в дальнем углу «випки». – План-капкан, – дежурно соглашается он. Но под скептическим взглядом добавляет: – Ну, я бы все же, не знаю, на юрлицо оформил? – Понятно, – понимает Саня. – Ладно, господа, давайте расход. В следующий раз – с юристом и Валентиной Львовной оформимся, олрайт? Они всей делегацией выбираются на воздух. Солнце – слепит, но не греет. Витя машинально вставляет сигарету в зубы и осматривается на рефлексе: куча людей и черных тачек, но все – их родные, знакомые. Так ведь можно с ума сойти, паранойю поймать. Свистануть, знаете, флягой, как какой-нибудь безумный дед – шастать в камуфляже, озираться, приговаривать под нос, что у шпионов запада глаза и уши в каждой щели. Витя себе бы такой участи не хотел. Пока что на такого ебаната больше Космос похож – носом в воротник зарылся и исполняет круговые движения глазными яблоками. – Че ты жопу хмуришь? – интересуется Витя. – Отъехать надо, – Космос вроде отвечает, а вроде огрызается. Витя – вопросительно вскидывает брови, и тот слегка сдувается: – Да опять там в борделе вопросы. Надо порешать. – С тобой сгонять? – Да… справлюсь. Окурок летит в урну, Витя разминает плечи, нащупывает в кармане пальто телефон. Внезапный звонок Вале сейчас, пока она на встрече, может привести к самым закономерным последствиям: Валя будет негодовать по-институтски. Так что Витя выбирает протоптанную дорожку – позвонить Аркаше, который как бы вроде водитель, а вроде уже личная ассистентка, и Вите от этого иногда смешно, иногда завидно, а иногда чутка ревность подгрызает. Ну, короче… Витя вертит в ладони трубку, когда с тихим хрустом колес по асфальту подкатывается ментовской «бобик». Не спеша открывается дверца, двое в форме материализуются довольно скучающе. Витя – хмурится. Белов – сует руки в карманы и с интересом приподнимает подбородок. – Добр-рый день, гр-раждане, – рычаще, но вполне миролюбиво здоровается первый мент, тот, что повыше и поплотнее. – Стар-рший лейтенант Кузьмин, Бабушкинский Р-РОВД. Документики можно?

***

– Я очень рад знакомству, – Иван Дмитриевич размахивает вилкой по-ребячески экзальтированно, и Валя, если честно, тоже знакомству рада, потому что атмосфера не идет ни в какое сравнение с посиделками на обеде с Носовым. Да даже с тем же Артемом Банкировым – с ним отношения уже далеко не формальные, но все-таки подернутые эдаким деловым налетом. – Вы когда встречу назначили… Я, в общем, справки навел, – и звучит это от Ивана Дмитриевича настолько зéлено, что Валя не может не улыбнуться. – О вас много что говорят. – Да что вы? – Правда, – заверяет он. – А что говорят? Иван Дмитриевич тупит глаза в скатерть, откладывает вилку, точно размышляет, что сказать можно, а что – нельзя. Иван Дмитриевич очень сильно боится оступиться. – Разное. Ну, я слушал только хорошее. – Может, зря? – веселится Валя. – Не знаю. Вы мне скажите. Валя с такими юристами еще не встречалась. Все те, с кем доводилось иметь дело, были либо людским воплощением Кодекса, либо зажравшимися воротилами. Ей не верится, что в самом министерстве все – как Иван Дмитриевич, но определенно радует, что остались вот такие ребята. Хотя какие «такие»? Наверное, глаза выдают – они горят. Причем не праведным огнем стремления служить Отчизне, но ожиданием большого и великого, целеустремленностью какой-то, неосмотрительной, но многообещающей простотой. Сколько ему лет-то? Тридцать на глазок. Либо он просто очень хорошо выглядит. Так вот, будь система наполнена такими светящимися глазами, страна бы точно встала с колен. Потому что, когда думаешь о своем собственном благе, то отдаешься сполна и с большой охотой. Это же Адам Смит еще говорил – люди вроде как преследуют сугубо свои интересы, а в итоге, сами того не замечая, способствуют благосостоянию всего общества. «Невидимая рука рынка» и все такое. – Я скажу, что это совершенно не важно, – ухмыляется Валя и укладывает локти на стол. – Я не смешиваю рабочее и личное и вам не советую. Вот так вот нагло Валя врет. И вовсе не краснеет. – Я вряд ли прислушаюсь. И прежде чем вы сделаете скандальный вывод, – он поднимает ладонь, – я бы настоял, что личное от рабочего неотделимо. Характер всегда вылезает, знаете ли. Я же видел документы. Вот эти, – и постукивает длинным бледным пальцем по кожаной обложке папки. – Аккуратно, чисто, изящно. Не прикопаться, на самом деле. – Работа такая, – сияет Валя. – Работа – от слова «раб», – неловко шутит Иван Дмитриевич. – Тут другое. – Это комплимент? – Он самый. Беседу прерывает официант – он приносит десерты и забирает недоеденное Иваном Дмитриевичем горячее. Валя немо соглашается – от рабского в ее работе разве что подотчетность Белову, а в остальном, поглядите: ресторан, тирамису, разъезды по Москве на «черной тачке» Аркаши. Иногда – переработки, но и график же гибкий. Знала ли Валя, поступая на мехмат, что дорожка заведет ее сюда? Конечно нет. Стыдно ли ей за это? Жалеет, может? Ответ тот же. Иван Дмитриевич бросает взгляд на наручные часы, тщательно вытирает руки салфеткой и откидывается на спинку стула. Продолжает выстукивать по скатерти задорный ритм, осматривает Валю открытыми глазами и приветливо тянет губы в улыбку. Валя невольно думает – нет, не те глаза, не такие. Вале от этих глаз – ни горячо, ни холодно, а она уже прекрасно знает, что может быть и то, и другое, и даже все вместе, и совсем не от взгляда зависит, а от человека. Валин человек совершенно другой. – Давайте к делу, – она цепляет пальцы в замок и расправляет плечи. Самолюбие напиталось комплиментами, оно довольно растеклось по всему телу, добавляя уверенности и какой-то зубастости что ли. Если этот Иван Дмитриевич и юлит намеренно, Валя его точно просто так не отпустит. – Мы внесли правки, я бы хотела проглядеть совместными усилиями и убедиться, – выделяет она, – что у нас полный консенсус. – Да-да, конечно, – горячо соглашается Иван Дмитриевич. – Только после того, как я посмотрю оригиналы. Ага, ну вот и понятно все. То есть не очень – но подводного камня стоило ожидать. – Не вижу в этом смысла. – Слушайте, мы так с вами каши не сварим, – хмурится он. – Как бы я этого ни хотел. Валя воздает себе похвалу за профессионализм – огромная его доля возлежит на натренированной улыбке, которая держится даже тогда, когда хочется закатить глаза. Глаза Валя будет закатывать в конторе, пересказывая виражи диалога гражданам начальникам, а сейчас неожиданно въедливый Иван Дмитриевич требует учтивости. – Иван Дмитриевич, если вас беспокоят формальные нюансы – я готова с вами это обсудить. Если речь идет о… неформальной части – будет разумным привлечь к дискуссии Александра Николаевича. Уверена, он будет рад. – Не думаю, – поджимает губы чинуша. – Тогда, боюсь, я вас не совсем понимаю, – разводит руками Валя – но с видом чрезвычайно участливым. – Я объясню. Вы же мехмат закончили? А, или не закончили… – задумывается он. Пальцы продолжают тарабанить, и Вале кажется, что ритма даже никакого нет – хаотичный бой. – В любом случае, вы же прекрасно понимаете, что если где-то прибыло, то откуда-то обязательно убыло. Ну, с минусом тогда, да? Или вот еще! – озаряет Ивана Дмитриевича, а Валя немного – или много, – удивляется рваной логике. – Ничто не возникает ниоткуда и не исчезает в никуда… Закон такой похожий есть, знаете? – Сохранения энергии, – кивает Валя. – Да, он самый. Мы же с вами, Валентина Львовна, говорим о больших деньгах. Непренебрежимой величине. К вам все прибывает и прибывает… А ведь у кого-то убывает – ровно на столько же. Стучат по столу, а кажется, что по бошке. Валя дышит ровно, не меняет позы, продолжает улыбаться, хотя совсем теряет нить диалога, и такая внезапная дезориентация одновременно раздражает, настораживает и злит. – Я напомню, что от величины денежного потока зависит комиссия посредникам, – говорит Валя, давя язвительность всеми силами. – Если вас интересует масштаб цифр, я могу вам их назвать, но остальное – на полном доверии. Иван Дмитриевич не теряет красивой улыбки. Он, кажется, перестал моргать. – Нет, Валентина Львовна, меня больше интересует вся черная документация и механизмы под капотом. Мимо проплывает очередной официант. Слева семейная пара обсуждает последние сплетни шоу-бизнеса. Бабушка в огромных жемчужных серьгах пытается угомонить внучку и накормить супом. Приборы лязгают друг о друга, металл скрежещет по тарелкам, бокалы изредка позвякивают, едва уловимо булькает льющийся в чашку чай. Гул голосов и звуков сливается в общую какофонию и одновременно распадается на несочетаемый шум, уши закладывает, Иван Дмитриевич улыбается и светится открытыми серыми глазами. – Мне казалось, мы с вами на одной волне, Иван Дмитриевич, – Валя не позволяет себе уронить лицо, продолжает растягивать рот в кривую линию, это должно убедить в улыбке, но на деле немеют щеки и подрагивает кончик языка. – У вас изменились планы? Или у министерства появились… вопросы? – А я разве сказал, что я из министерства? – удивляется Иван Дмитриевич. А вот теперь Валя физически не может двигать лицом – чудится, что кривая гримаса въелась в кожу, спазмом свела мышцы, натянула губы до боли, и соскрести ее не получится даже ногтями. Сердце ухает раз, потом еще один раз, вдох застревает в горле, кровоток замирает на секунду. Звуки шумят глуше, размазанно, стучат синхронно с пульсом в висках и расползаются по слуху, будто вода в аквариуме идет рябью. Красивые серые глаза не меняют ни цвета, ни выражения, и Валя всматривается пристальнее, ждет, что веки сузятся, что растрескаются морщинки в уголках, что послышится смешок, а следом за ним – извинения за неудачную шутку. Но ничего такого нет – и взгляд сползает ниже, на острый неподвижный кадык, на ничем не примечательную рубашку, на складки пиджака на локтях и на правую руку, скрытую под столешницей. Вязкая слюна едва проталкивается в глотку. От Валиной улыбки не осталось и следа. – Вы мне угрожаете? – Боже упаси, – мягко возражает Иван Дмитриевич. – Я просто держу дуло прямо между ваших красивых ног. Валя помнит – телефон в сумке. За неимением иных вариантов она кивает, а затем осторожно и без резких движений приклеивает спину к стулу, его рельеф корябает кости. Медленно оборачивается – пестрота интерьера кругом расплывается, смазываются лица, голову ведет, но фокус ловится на двери, ведущей к выходу. – Где мой водитель? – Не знаю, – жмет плечами Иван Дмитриевич. – Он вроде нарушил ПДД, а права у него могли оказаться просроченными, а гаишники попались очень принципиальные. Ну, вряд ли они его пристрелят за такой косяк, но проверить человечка нужно, как считаете? В окне – «Волга», родная и любимая, уютная «Волга», она одиноко припаркована на видном месте. Вале от близости оконного стекла душно. От того, что никто не слышит, как истерически заходится сердце в груди, Вале странно. – Только, я вас по-человечески прошу, – и серые глаза Ивана Дмитриевича, который совсем не из Минюста и который действительно держит пистолет под столом посреди бела дня в многолюдном ресторане, окрашиваются оттенком участия, – не орите. И не дергайтесь особо. Я выстрелю, ребята за столиком у туалета тоже постреляют. У стены – еще двое. А тут дети. Вы детей любите? – Люблю. – А я не очень. Вы как, наелись? – она косится на тирамису, и ее начинает подташнивать. – Ну прекрасно. Обед за мой счет. Поехали? – Куда? – сипит Валя – голос у нее неожиданно уродливый. – Ну вряд ли вы свои хитрые делишки в кармашке носите. Или все-таки носите? А, Валентин Львовна? – приходится отрицательно помотать головой, потому что хер его знает, что может выкинуть Иван Дмитриевич, который не из Минюста и который держит пистолет под столом. – Ну вот. С вас – адрес и экскурсия, с меня – обед и чаевые.

***

– А что случилось, гражданин начальник? – оскаливается Белов – слегка клонит голову к уху, и Витя невольно напрягается: у него-то в руках телефон, а спокойнее было бы со стволом. Что чуточку странно, потому что размахивать пушкой перед носом у погон – дебилизм, но сжать рукоять в ладони, поковырять ее шершавость ногтем, почувствовать вес металла было бы славно. – Пр-роверочка обыкновенная, – жмет плечами мент. – Казино, сами понимаете. Посмотр-рим, кто чем дышит – сами понимаете. Витя понимает примерно нихуя, но поводов для резких движений нет. Пока что. Как и нет поводов для отрицалова – проверки бывают, формальные, как на дороге гайцами, так и случайными офицерами посреди улицы. Но как-то, знаете ли, когда на поясе такой нужный сейчас ствол, когда фуражки выпрыгнули буквально сразу после встречи по сделке с казино, когда так в моменте и не упомнишь, где могло подмочиться… Больше всего потряхивает Космоса – он-то уже почти сел в машину, но теперь между пальцами левой руки поверчивает ключи, а правой раздраженно тянется в нагрудный карман. Тормозится под тяжелым Саниным взглядом – случается немой диалог, нечто по типу: «Не рыпайся» – «А че?». – Документики, гр-раждане, – напоминает ментяра, растягивая теперь не только рычание, но и гласные, и звучит это утомленно и, возможно, незаинтересованно, но цепкие темные глазки внимательно сканируют каждого из присутствующих из отбрасываемой косматыми бровями тени. Солнце – слепит и раздражает. – Сейчас будут, – Саня сверкает зубами шире и сам, правда показушно медлительно, выуживает из одежды портмоне. Перебирает странички, невзначай уточняет: – А что это в центр северных защитников стягивают? – Пр-риказ, куда деваться. Происходит, как любит выражаться Валентинка, акт приема-передачи документов – по одному. Когда Космос настойчиво сует и свою корочку тоже, старший лейтенант Кузьмин отрицательно качает головой, бухтит, мол, каждого по базе, надо внимательно, нынче спрос с них, подневольных правоохранителей, высокий, минутное дело, тыры-пыры тра-ля-ля… И чапает в свой несчастный «бобик» – кобура на поясе неприветливо переливается в сером свете московского августа. В машине видны другие милицейские рожи, как по сюжету лагерной страшилки они глядят сквозь мутное, замызганное застарелыми дождевыми каплями и дорожной грязью стекло, точно команда «фас» – и кинутся. Второй, тот, что выбрался с лейтенантом на воздух с самого начала, торчит где-то посередочке между машиной и казино. Витя переглядывается с Саней. Ничего хорошего в Санином лице Витя не рассматривает. Раньше времени накручивать и без того растрепанные нервы Витя не собирается, но звонок Аркаше становится, так сказать, ребром, острым и насущным. Отбредя на пару шагов вбок, чтобы не нервировать никого из участников «пр-роверочки», Витя выжимает цифры на трубке и слушает гудки. Аркаша – исполнительный и четенький, молчаливый, но настырный, когда дело касается дела. Отличный Аркаша мужик – Витя его вполне уважает и даже рад, что именно Аркаша несет крест наседки над буйной Валентинкой. Аркаша звонок не поднимает. – Телефончики пока убер-рите, р-ребят. Пр-роверочка, – талдычит вновь прибывший хуй, то есть мент, и Вите хочется оттянуть ему язык до жопы, чтобы картавил до конца жизни. – Потер-рпите, минутное дело. Без лишнего движения, да? Витя посылает хмурый взгляд, но трубку прячет. Изнутри скребется что-то нехорошее – снова, – тело становится неудобным, хочется передернуть всеми конечностями, вывернуть мышцы и сбросить подозрение с плеч, но он не успевает определиться с дальнейшими действиями – лейтенант, довольный до усрачки то ли своим положением, то ли словесными оборотами, то ли, сука, солнышком над головой, возвращает документы Белову и принимает паспорт Космоса. – Слышь, начальник, – бросает Саня во вновь удаляющуюся спину почти устало, – долго вы ещё будете копаться? У нас график посекундный. Лейтенант машет ладонью над головой: «Понимаю, понимаю», – но скрывается в машине вновь. – Хуйня какая-то, – тихо делится мнением Витя, не отрывая взгляда от ментов. – Хуйня, – соглашается Белый. – Вызвоните наших, пусть узнают, че за разнарядка клоунская. Аккуратно только, емае, – цедит, когда Космос совершает рывок в карман плаща. – Не беси их лишний раз. Вите кажется, что время тянется очень долго.

***

Валя плохо разбирается в марках автомобилей. В моделях – еще хуже. Да и вообще нет никакого разнообразия – все всегда черное. Почему все черное? Сумки с наличкой – черные, куртки – кожаные и черные, шапки – черные. Перчатки черные. Рубашки чаще всего – тоже. Ну, Валя рассуждает о контингенте, обитающем внутри офиса «Курс-Инвеста» или хотя бы в непосредственной близости от него. И она, конечно, понимает: черное – будто бы неприметное. Но когда черного очень много – когда черное все, – то наоборот же, бросается в глаза. Валино пальто, кстати, черное. Оно неудобно смялось на заднем пассажирском сидении, оттягивает ворот, и ткань неприятно трется по позвонкам, но как-то поправлять – не момент. Сумка покоится на коленях, Валя перебирает ее пальцами, прижимает теснее и время от времени щупает корпус мобильного через кожу – действует медитативно. Едут в тишине, за одной черной иномаркой движется колонна из двух других, краем глаза Валя может заметить их фары в зеркале заднего вида. Эти самые машины были припаркованы у ресторана, заняли неплохие места, козырные, можно сказать, им-то с Аркашей пришлось покрутиться, чтобы приткнуться по-человечески – и повезло, что из окна «Волга» вообще была видна. Только толку-то? Да без толку. В зеркала заднего вида Валя особенно не смотрит – она пялится вперед, на рычаг переключения передач, на чужую, незнакомую и грубую руку на нем. Позеленевшие от времени татуировки – пара на внешней стороне пальцев и пара между ними, – кажутся Вале очень некрасивыми. Альтернативой этому виду может быть красивое лицо Ивана Дмитриевича – он устроился по левое плечо, тычет дулом прямо в Валю. Валю радует, что дуло больше не уставлено между ее ног, но в неприятной близости от виска оно менее злободневным не становится. Иногда, когда водитель притормаживает или когда колеса проваливаются в яму на асфальте, дуло толкается в кожу или задевает волоски, и если те случайно цепляются за металл, то выдираются с противным покалыванием. Валя морщится. Ей кажется, что голова слева облысела. Это тоже некрасиво. – Музыку хотите, Валентина Львовна? – осведомляется Иван Дмитриевич все тем же ровным приятным голосом, и Валя даже удивляется, что объективная реальность не вытесняется ситуативной субъективщиной, но послушно отвечает: – Не надо. – Как хотите, – вздыхает тот. На принятие решений у Вали катастрофически мало времени. Меньше, чем на экзамене. Меньше, чем в шахматах. Наверное, меньше, чем под свистом пуль, хотя последнее вспоминается смутно. Вале даже не хочется никаких решений принимать – более того, система обстоятельств складывается так, что Валины решения ощущаются бессмысленными. Еще у Вали мало вводных – она, переходя на Витин родной язык, ни в хуй ногой что происходит и кто это все дело учиняет. Что за Иван, что за Дмитриевич. Зачем ему Валино священное писание – а ведь в том числе он хочет, очевидно, именно его. В чем интерес? Почему Валя-то? Почему же Валя? Вообще, Иван Дмитриевич расщедрился и пообещал, что Валю не убьют, но Валю это не очень порадовало. Иван Дмитриевич мог и наврать, хотя, на самом деле, если так уж подумать, Иван Дмитриевич с момента их встречи ни разу Валю не обманул. Он и правда не говорил, что из Минюста, и правда не строил из себя кого-то, кем не является, и правда не вешал лапшу на уши. Вале от этого – от своего собственного прокола, неосмотрительности и банальной податливости жирной лести, – мерзко и стыдно. Ну, было бы, если бы не было страшно до трясучки в коленках, которые сейчас она жмет ближе друг к другу, мелочно радуясь, что пистолет и правда тыкается в висок, а не между ног. Ну так вот: Иван Дмитриевич все равно мог наврать, потому что его, в целом, мало что останавливает от спуска крючка. А обещание он дал так, чтобы мотивации добавить. Поэтому и Валя Ивану Дмитриевичу наврала. Священное писание и все с ним связанное, на чем так неизящно настаивает Иван Дмитриевич, у Вали в конторе. В конторе – куча вооруженных людей и сейф. До сейфа ебучий Иван добраться сможет – с Валей-то на мушке, – но вот безболезненно пройти через вооруженную братву – вряд ли. И тогда кого-то убьют – точно. И что-то Валя не уверена, что убьют не ее – намеренно либо же рикошетом. А может быть, убьют начальников. Или Витю. О Вите Валя сейчас не думает. Поэтому они едут не в офис. Вале надо было выбрать место, откуда можно попытаться смыться. Таких мест нет, если в тебя тычут пистолетом. Тогда – Вале надо было выбрать место, куда с минимальными временными издержками сможет добраться хоть кто-то. А кто? Милиция? Смешно, Валя все еще не знает, где Аркаша после вмешательства этой самой милиции. Валя и милиции-то не доверяет – та не дала поводов для обратного. Но если сможет добраться Аркаша – если Аркаша поймет, – то это уже плюс. А если Аркаша не поймет… Вале вообще помогут? Сейчас – она не уверена. Рука нащупывает контуры мобильного в который раз, они стесываются плотной кожей и искажаются складками мягкой сумки. Ряды кнопок едва чувствуются, Валя словно пытается читать по азбуке для слепых, а так как Валя не слепая, удается ей это из рук вон плохо. Палец ползает вверх, вниз, влево, вправо, мозг считает цифры, визуализирует – вдруг поможет, – но сбивается и возвращается к началу. Нет, Валя не может ставить на то, что Аркаша читает ее мысли. Валя вообще на Аркашу ставить не может, потому что понятия не имеет, где он, что с ним и в каком сетевом, так сказать, статусе. Может быть, он уже сообщил – а если нет? Если не успел? Не может? Не сможет в ближайшее время? А если Валя сменит курс? Вот прямо в данный момент. Если они поедут в контору? Постреляются чутка. Допустим, никого не убьют. Допустим, откроют сейф, и Валя лично отдаст священное писание Ивану Дмитриевичу. Допустим, и после этого Иван Дмитриевич сыграет в человека чести и не вышибет Вале мозги. Допустим, на добровольной основе Валя сольет все явки-пароли не самым дружественным по отношению к Белову людям – тогда что? Тогда Белов Валю грохнет. Наверное. А если нет – их всех посадят. Всех как одного – и Валя присядет первая. Потому что Валя очень сомневается, что Иван Дмитриевич любопытства ради хочет поглазеть на циферки, проводки и контракты. Куда более вероятно то, что Иван, чтоб его, Дмитриевич возьмет компромат и упечет Белова и компанию так же, как недавно сам Белов с Валиной подачи упек медведковских… джентельменов через купле-продажу завода Степаныча. Машина останавливается на светофоре. Валино сердце колотится остервенело. А схема-то похожая. – Вы знакомы с… Георгием? – Валин голос сипит, связки сбоят. – С кем, простите? – Ну… Некоторые его называют Жориком. Можно окно открыть? Мне душно. Если так задуматься, в пекло астрофизику – Нобелевскую премию надо дать тому, кто придумает нормальные телефоны. Не горящие от любого движения, не пищащие, не орущие гудками. Валя находит нужную кнопку – она надеется на это, – и жмет на мягкую кожаную стенку сумки с такой силой, что костяшки белеют. Телефон глухо пищит, Валя чувствует, как сиденье плавится под телом, лишая опоры, перед глазами пляшут яркие пятна, венка на виске готова порваться. А в окне проезжает грузовик. – А-а, – тянет Иван Дмитриевич – и немного опускает пистолет. Теперь дуло смотрит Вале в живот – в животе у нее по-прежнему заворачивается тошнота, и то, как крепко Валя вжимает в себя сумку, не добавляет свежести ни духу, ни телу. Слух пытается разложить звуки на отдельные партии – тарахтит грузовик, гудит мотор, спокойно вибрирует голос Ивана Дмитриевича. Писка Валя больше не улавливает. – Конечно, знаком. У меня к нему был тот же вопрос, что и к вам. Но он мне не помог. Хотя мог. Тошнота движется вверх, от живота к грудине, противными позывами подкатывая к уздечке языка. Чудится, что идут гудки, но стопроцентной уверенности нет, а Валя привыкла доверять фактам. Привыкла она. Было б так – Валя бы здесь не сидела. Валя – дура. – Жаль, – только и выдавливает она. Собирается с силами и говорит громче: – Очень, очень жаль. – Да не переживайте вы так, – Валя косится на Ивана Дмитриевича, от его по-прежнему приветливой улыбки и красивых серых глаз мутит только сильнее. – Все будет хорошо. Вот этими вот глазами Иван Дмитриевич внимательно осматривает Валю – целиком как будто, не задерживаясь ни на чем, но оглядывая всю фигуру разом. Она в ответ не смотрит – старается, по крайней мере, не смотреть, пока сумка сливается с тканью пальто и, кажется, врастает в тело. Ей мерещатся гудки, шипение и пощелкивание в динамике мобильного телефона, но звуки эти такие громкие – неестественно и невозможно громкие, – что вполне могут оказаться первыми симптомами шизофрении. Делегация из черных иномарок едет не в контору, не на левую точку на окраине Москвы, а прямиком на Рижский. И Валя будет молиться, чтобы хоть кто-то заприметил ее, бесспорно, запоминающееся лицо – зря Валя что ли гоняла на рынок чаще, чем бывала дома?

***

Витя лежит мордой на капоте. К такой трансформации положения его тела в пространстве привел ряд последовательных событий. Сначала Вите казалось, что он постепенно разлагается – то, что менты намеренно размазывали говно по стенам, вдумчиво перелистывая каждый паспорт, просиживая в «бобике» штаны как-то неприлично долго, вальяжно ползая от человека к человеку, стало ясно довольно скоро. Поторопить всю эту катавасию не представлялось возможным – ментов было много, при ментах были пушки, у ментов были паспорта. На мгновение Витя задумался, хватится ли кто, если он тихой сапой съебется по-английски, пока и до него не дошла очередь. Вот как раз в тот момент, когда ему в голову пришла эта светлая мысль, старший, ебись он конем, лейтенант вернул Космосов паспорт и многозначительно взглянул на Витю. Витя никакой доброжелательности в ответ не послал, только покосился на сутулого Космоса – отдал корочку, скрепя сердце. Белый с Филом о чем-то переговаривались в отдалении, и Витя было собрался встряхнуть обоих – судя по всему, Космосу удалось до кого-то дозвониться по-шпионски, – но собственный телефон завизжал в кармане. Вите всегда было похуй на правила. Чем настойчивее Вите втюхивали какой-то регламент, тем больше Вите на него было похуй. Если бы рядом была Валя, она бы точно сказала что-то об «обратной пропорциональности» или там, бля, «минус первой степени»… В общем, Витя даже особо не скрывался – просто ответил на звонок, набрав в грудь воздуха, чтобы раздать голосовой пизды Аркаше. Трубка издавала звуки из ада. Если точнее, там был скрежет, шорох, хруст и всякие прочие малоприятные звуки. И только сквозь них едва-едва пробивался намек на чей-то голос. Витя глядел на свою перекошенную рожу в отражении в стекле передней пассажирской двери – и зачем-то вслушивался. Зачем? Кровь разгонялась, зубы сводило от желания закурить – а ведь он только что усосал две сигареты подряд, – глаза сушились на легких порывах воздуха. А Витя внимательно слушал пиздец в динамике. Ему даже что-то показалось. И если бы не мент, который подобрался по-крысиному исподтишка и который с примесью злорадства сказал: – Телефончик-то, гражданин, уберите, – Витя бы обязательно понял что к чему. Поэтому так же ровно Витя ответил: – Да иди нахуй. И вот мы тут. А Витя лежит мордой в железо и думает, что, может быть, слегонца борщанул. Надо ему было провоцировать? «Надо-надо», – хрипят злющие черти откуда-то из-под ребер. – «Правовое, сука, государство – во всей красе». За спиной уже подоспело Санино знакомое «Э, э, мужики!». И еще «Давайте без…» и «Ссориться не будем…». Космос – поддакивает, а следом вворачивает что-то о самых высших инстанциях, жалобах и прочей лабуде, которая, возможно, никогда не произойдет – да и должной острастки не обеспечит, – но немного, по опыту, приведет в чувства всех. Витя сопит в капот смятым носом и морщится от дорожной грязи, но не так уж сильно его все эти неудобства беспокоят – в бошке вертится недавний звонок, до того странный, внезапный и непонятный, что волей-неволей задумаешься. Витя и думает – а что ему еще остается в таком положении? – и кажется ему теперь, что среди шумов и помех пробился женский голос. А Вите женщины с некоторых пор не звонят. Одна только. – Если я ща не отвечу, – грузит Космос мусоров пуще прежнего, потрясывая собственным трезвонящим кирпичом в руке, – то позвонят вам. Я чувствую. – Чем чувствуешь-то, – судя по голосу, мент лыбится – и крепче вжимает Витю в машину. – А я этот, экстрасенс. Экстрасенсорно, понимаешь? – в ответ звучит что-то неразборчивое – отказ, судя по всему, – и Космос вздыхает, пока Витя воображает, как его косматая голова удрученно раскачивается в разные стороны: – Ну как хошь, начальник. Чуйка не подводит. Что самое занимательное, Витя все так же полусогнут, хотя не дает больше поводов себя удерживать, даже пробухтел, что успокоился уже – но его держат. И не грузят в машину. Ради удовольствия, видимо. Это бесит еще больше, и Витя бы обязательно что-то предпринял, но он только смотрит на телефон, который покоится не так уж далеко от его лица – и не понимает, почему не вызывают повторно. Если звонили – что-то хотели сказать? Если помехи на линии – значит, нужно попробовать снова? А зная Валю – а чем дольше Витя воткнут рожей в автомобиль, тем больше он уверен, что именно ее голос уловил сквозь шумовой пиздец, – она бы душу вынула, но дозвонилась. А еще не перезвонил Аркаша. А еще прямо сейчас они с братьями битые полчаса торчат в непонятках с ментами. И Витя теряется в происходящем. За спиной продолжаются споры, что-то втолковывает Белый, что-то гундит Космос, тихо переговаривается с братвой Фил. Тело затекает, и ровно в тот момент, когда Витя собирается вступить со своей партией и добиться того, чтобы перестали выкручивать позвоночник зигзагом, лейтенант – Витя милого узнает по рычанию, – возвращается от «бобика» в который раз. Командует – Витю разгибают, но глазами напоминают резких движений не исполнять. – Ну вот и все, гр-раждане, – беспечно разводит руками «стар-рший» лейтенант. – А шумели-то… Хор-рошего дня. И весьма прозаично все ментовское сборище рассасывается в считанные секунды. Хлопает дверь, тарахтит мотор, Витя, Космос, Саня, Валера и примкнувшая братва остаются наедине с казино и недоумением. Витя провожает удаляющийся «бобик» глазами и параллельно выжимает кнопки на мобильном телефоне. Валера заговаривает первым – задумчиво: – И че это было? – Не знаю, – отстраненно отзывается Саня, пока в трубке у Вити нудят гудки. – Кос, твои что ль на уши всех подняли? Гудки идут – Витя очень ждет Валиного голоса. – Не успели бы, – отмахивается Космос. – Да какая разница? Съебались же. Все, давайте, погнал, – пожимает руки всем по очереди, и когда пытается вытащить ладонь из Витиной хватки, Витя, не отменяя вызова, первый шагает по направлению к «Линкольну», утягивая Космоса за собой: – Поехали, – говорит он, прикрывая глаза в ожидании приближающихся возмущений.

***

– Может быть, стоит его выключить? – предлагает Иван Дмитриевич, когда мобильный телефон в Валиной сумке снова подает голос. В третий раз уже. Так точно, Валя насчитала три вызова: два с короткой паузой, еще один – с разрывом в минуты две. Кто бы это ни был, Валя этому кому-то нужна довольно срочно. А Валя все-таки надеется на одного конкретного человека, который, если не может дозвониться, поднимает дебош. Вот так вот Валя однажды забыла телефон дома, и Витя… ну, переволновался, надо думать. Немножко поссорились, но по итогу у Вали ситуация вызвала исключительно положительные эмоции, как бы она ни билась за собственные независимость, свободу перемещений и личное пространство. – Мне не мешает, – жмет плечами Валя, давя в горле ком – нервно-радостный такой. Наверное, такими ощущениями сопровождается поднятие духа. Да, дух поднимался вполне осязаемо. – В данном случае это не предложение, – улыбается Иван Дмитриевич. – Отдайте, пожалуйста, ваш телефон. На самом деле, Иван Дмитриевич Вале особо не грубит. Валю не пихают, не пинают, не дергают. Ей даже подали руку, когда пришло время выбираться из салона автомобиля на свежий воздух. И Иван Дмитриевич последние десять минут смотрит на Валю дольше, задумчивее. Своего спокойствия он не теряет, как и красивой, ободряющей улыбки, которая возникает на его лице всякий раз, когда Валя одаривает его прямым взглядом. Но тут и Вале надо отдать должное – ей страшно настолько, что она бросает всю энергию на удержание неуместных комментариев. А комментариев у нее много – как всегда. Просто, знаете, когда на тебя смотрит дуло пистолета, проще и правда помолчать. А еще у Вали пухнет голова – от напряжения, от мыслей, от судорожного поиска выхода. Они уже на складе – одном из нескольких, что прилегают к Рижскому рынку. Добраться до него незамеченными не удалось – обитатели рынка косились и даже открыто перешептывались, завидев дружную толпу, – но Ивана Дмитриевича такое обстоятельство отчего-то не очень сильно заботило, и это наблюдение не дает Вале покоя до сих пор. Она его вертит, щупает, ковыряет, но задача – неполная, недостаточно условий. Конечно, «неполная» – термин очень нестрогий, не всегда он значит нерешаемость, иногда просто не существует эффективного решения. Но и времени на сложные алгоритмы как будто нет. Вале кажется, что она что-то не учитывает. Что есть условие, при котором стройный граф, позволяющий даже найти наиболее быстрое решение, может распасться в два счета на изолированные вершины. Узлы, зависшие в воздухе – Валя себя таким узлом и чувствует, и единственное ребро, в котором она хоть немного уверена – звонок из машины. Но и эта связь – ненадежная, призрачная почти. – Ну и бардак у вас тут, – качает головой Иван Дмитриевич. – Вы мне казались чистоплюйкой. – Неправильно вам казалось, – хмыкает Валя. – Но, вообще, я на этом складе бываю редко. Тут буквально, знаете… Прям склад. – Ну да, ну да. Да, страшно. Чередой принятых решений Валя отрезала многие пути. Например, сейчас ей страшно настолько, что она всерьез думает – а если бы она всецело пошла на сотрудничество? Что тогда? Могло бы так статься, что Ивану Дмитриевичу Валя симпатична до такой степени, что он не был бы готов прощаться с ценным кадром – получил бы желаемое и забрал бы Валю в свою какую-нибудь стремную схему. А что? Иван этот выглядит человеком, который что-то в этой жизни решает. Вале настолько страшно, что она еще чуть-чуть и будет готова сдать все и всех. Тем более, вряд ли Белову впервой. Вряд ли Белов – дама в беде, вокруг которой надо прыгать, задницу которой надо спасать. Более того, та самая дама в беде – буквально Валя, во всех смыслах. И чем дальше в лес, тем толще партизаны. Или гуще помидоры? Или злее дятлы? Валя промаргивается. Короче говоря, чем глубже она заходит в прямом и переносном смысле, тем меньше ответвлений сценария она видит. И тем меньше шансов откатить назад хоть что-то. Тем больше Вале нужна помощь. Вале очень нужна помощь. Пожалуйста, помогите Вале. А Витя? Витя всплывает в голове тут же. Если бы на одной чаше весов лежало Витино благополучие, а на другой – Валино благополучие, что бы она выбрала? Наверное, себя. Или нет. Валя не знает и в ближайшее время не узнает, потому что ситуация сейчас выглядит хреновой для всех. Валя ведь проблему не решает – она оттягивает взрыв. А взрыв точно будет. Он случится непременно – сейчас или немного позже. Но он приближается неумолимо, и чем ближе момент эксплозии, тем хуже Вале – и физически, и морально. Ей вообще сейчас кажется, что она совсем не понимает, что делает. – Чего вы на меня так смотрите? – спрашивает Валя, ежась всем телом и оглядывая полутемное помещение, утыканное металлическими стеллажами с коробками и бумажками. На Ивана Дмитриевича смотреть не хочется. На троих его бугаев, которые играют в молчанку всю дорогу и слушаются всех указаний бессловесно, подавно. – Мне очень приятно на вас смотреть, – выдает Иван Дмитриевич так легко, будто они все собрались в обстановке легкой, фривольной и ни к чему не обязывающей. – Вы поможете нам найти документы? – А у меня есть выбор? – Конечно. Выбор есть всегда, Валентина. Вы же не против, если я вас буду так звать? – Не против, – Вале и правда до балды. – А помогать будете? – А моя помощь как-то повлияет на конченый исход? Иван Дмитриевич улыбается куда шире. – Зависит от того, что вы имеете в виду, – и машет ладонью в адрес бугаев – те все так же безмолвно приходят в движение и начинают вытаскивать коробки с полок. – Убивать никто никого не собирается, если вы об этом. Ну, я вас уже предупреждал. – А потом? – Что «потом»? – удивляется он. Но следом понятливо кивает: – А-а, потом. После всего… этого? Не знаю. Мне заплатили деньги за конкретную задачу. Дальше нее я не смотрю. Обычно. Валя медленно склоняет голову – она до сих пор ничего толком не понимает, но мысль, догадка вертится в голове все настойчивее, нужно только поймать ее за хвост. – Тогда я тут посижу. – Не будете помогать? – Не буду. – А я с вами побуду, – и дуло огибает Валю по кривой, очень тесной дуге. Глазные яблоки напряженно ноют, когда она пытается проследить траекторию. – Понаблюдаю, как другие работают. Если Иван Дмитриевич хочет найти финансовые документы, то Иван Дмитриевич точно не будет никого убивать. Хотел бы убить – убил бы. Так думается Вале. Мысли с трудом собираются в кучу, маленько структурируются, выстраиваются в систему. Собирают все доступные условия воедино. Валя смотрит в пол. От бумажек еще никто не умирал – но из-за бумажек вполне можно отъехать в места не столь отдаленные. Да-да, Валя помнит – они же так и сделали однажды, не так уж давно, с Валиной подачи, с Витиной поддержкой, связями Космоса закрыли за решеткой Медведковскую банду, слили, так сказать, плодоносный актив, который, несомненно, приносил в общак ворам – на которых Медведковская банда и работала, – немалые средства. Нет банды – нет бизнеса. Не бизнеса – нет денег. У кого-то прибывает, у кого-то убывает – больше доля рынка Белова, меньше доля рынка воров. Это вообще так работает? Белов и воры делят сферу влияния? Вот сейчас Валя жалеет, что не разговаривает с Витей о работе в постели. А ведь Жорик работал на воров – изначально. А Жорика... Все началось из-за этого Жорика. И Валя бы пожелала ему всего самого худшего, если бы не подозревала с очень большой степенью уверенности – Жорика, скорее всего, нет в живых. Точнее, Иван Дмитриевич вроде и не скрывает, что лично об этом позаботился.

***

Пока Витя ведет машину, положив обе ладони на руль, Космос валандается на переднем пассажирском с очень возмущенным еблом, но вслух ничего не мандит – пару раз стукнулся головой об обивку салона на крутых поворотах, а теперь держится за ручку двери. Вопросов пока не задает. Витя благодарен – он сейчас не в кондиции для диалога. Они мчат по Москве с запрещенной скоростью, и, если нарисуются гайцы, Витя их, вероятнее всего, переедет. Был стоячий милицейский, а стал – лежачий полицейский, вот вам и реформа МВД. От казино до ресторана, в котором должна была с кем-то там встречаться Валя, недалеко. На колесах – не больше десяти минут, а с тотальным игнорированием правил Витя долетает за пять и даже без препятствий. Первое, что видит – черную «Волгу» Аркаши. Как-то в глаза сразу бросилась. У Вити ощущение такое, что зрение сузилось, фокус, типа, сфокусировался, периферия вообще размылась, зато оставшийся узкий коридор охренительно четкий. Этот коридор упирается прямо в дверь ресторана, и до нее Витя тоже добирается в рекордные сроки, краем уха улавливая топот Космоса следом, но в отдалении – тот идет, а не бежит. Очаровательная хостес встречает слащавой улыбкой и бессмысленным щебетом и не получает кулаком в зубы по двум причинам: девочек бить нельзя, а еще ей нужна хорошая дикция, чтобы внятно донести до Вити нужное. Хостес эта рискует своими зубами еще дважды, когда не сразу вдупляет серьезность положения: «Девушка? Не припомню. Много посетителей. Ничем не могу…» И только когда Витя сверкает кобурой и купюрой одновременно – не выбрал между кнутом и пряником, – мозг у этой мадам неожиданно включается. Она зовет администратора. Потом официанта. Потом еще какие-то залупания – и только теперь Витя понимает, что «Волга»-то на месте, а Аркаши нет. – Пчел, – тормошит за плечо Космос, и Витя будто из транса выпадает. – Че за кипиш? – Не знаю, – отзывается он и понимает, что это вранье – что-то Витя все же знает. – Я понятия не имею, где Валя. – Ты ее на настолько коротком поводке держишь? – прыскает Космос, но быстро успокаивает веселость – Вите вот не смешно. – А должен… знать? Это Витя тоже пропускает мимо ушей. Вместо огрызаний – чешет затылок сильно и резко, чтобы привести бошку в рабочее состояние. – И Аркаши нет, – резюмирует он. – Да, кстати, тачка ваще посреди двора считай, – Витя, чтобы убедиться, смотрит в окно – действительно. – Как будто давно их нет. До пизды, как долго нет Вали и Аркаши. Точнее, это может и важно, но больше Витю беспокоит сам факт, что Вали и Аркаши нет. До Вали – не дозвониться. До Аркаши – тоже. Картинка постепенно начинает складываться. Она складывается медленно, скрипя и тяжело ворочаясь, потому что в мозгах сплошная вязкость. Менты, внезапно появившиеся на горизонте для ничем не обоснованной проверки – именно когда встреча в казино закончилась. Долгая тяжба с документами. Запрет на пользование связью. Странный, хрустящий звонок – бестолковый, короткий, так и не повторившийся. Мирное сворачивание мусоров – а ведь был повод загрести, Витей буквально вытерли капот машины. «Волга» посреди стоянки – словно не было другого места, иначе бы припарковались аккуратнее. Аркаши нет. Вали нет. Витю перетряхивает. Какой-то официантишка блеет о том, что, мол, была клиентка, брала то-то и то-то – Витя чудом узнает почерк по злосчастным тирамису и капучино. Блеет еще, что заходили какого-то хуя гаишники – увели человека. Официантишка говорит и о втором госте, но Витя не особо слушает – он сверяет время на чеке и понимает: Валя и непонятный ферзь ушли еще тогда, когда менты шарились по паспортам. Гаишники нарисовались еще раньше, судя по всему. Витя вываливается на улицу больше из-за того, что в помещении трудно дышать. Космос в поле зрения рисуется почти моментально – уже снова орет в трубку что-то о «поднять на уши» и «прошерстить весь город блядский». А когда завершает звонок – хмуро допускает: – Может, просто ушли. – Просто ушли? – переспрашивает Витя. – Погулять, думаешь, решили? – Ну… – Я тебе сейчас въебу. – Не надо, – выставляет ладонь Космос и продолжает уже аккуратнее: – Была бы проблема, в ресторане бы запалили. Хочется верить – очень сильно хочется в это верить. Но Витя не пытается себя в этом убедить, у него не хватает на это мозгов. А вот у кого мозгов всегда хватало – у Вали. И пусть мозги еще никому не вредили, но лично у Вити от этого обстоятельства все нутро заворачивается узлом и холодеет. Потому что умная Валя, если бы случилась проблема, никогда бы просто так по течению не поплыла. Валя бы что-то сделала – и Вите очень страшно проебаться. Не понять, не уловить, не расшифровать – и проебаться. А когда весь спектр чувств наконец начинает застилать отчаяние – от непонимания происходящего и отсутствия какого-никакого плана дальнейших действий, – Витя с охуеванием наблюдает приближающуюся быстрым шагом фигуру – та вынырнула из такси, сутулится, тащится слегка помято, но целенаправленно. Прямо к Вите тащится. Витя идет навстречу – незачем человека насиловать. А потом достает пушку из-за пояса и врезается в тело с разгона – ровнехонько у «Волги». Тело – бьется о корпус и шипяще выдыхает, но Витя держит крепко, чтобы на асфальт не повалилось, и вжимает ствол прямо в лоб. Космос позади горланит нечто неразборчивое и даже пытается Витю оттащить, но хуй там. – Ты где, сука, был?! – плюется Витя в самое лицо Аркаше. Тот не дергается – шею вытянул, отклонился слегка, но глаз не прячет. – Приняли, Виктор Палыч. Увезли в отделение. Связи не было. – А сейчас что? – Сейчас тоже нет. Телефон разбили. Витя вжимает дуло сильнее, и Аркаша все-таки морщится – на его лбу точно останется красный круг, как печать, блять, долбоеба. Очень хочется выстрелить – размазать мозги по «Волге», а потом выпустить всю обойму, чтобы наверняка. Но Витя дышит – две секунды, три, десять, – и отбрасывает Аркашу прочь. Тот – все-таки съезжает на асфальт, пока Витя делает пару шагов назад, крутится вокруг своей оси, на что Космос опасливо отскакивает подальше от руки с пистолетом. Вокруг словно пустырь. Облагороженный, застроенный, с деревцами и зданиями – но пустырь, который открывает тысяча и одну дорогу, и хуй бы его знал, по какой идти. Куда ехать. Что делать. Где искать-то? Витя же готов, ему просто знак дай – он сорвется. Он же обещал. – У тебя, блять, была одна задача, – он оборачивается к Аркаше и снова трясет пистолетом. – Одна – не спускать с нее глаз. Это так сложно?! – Аркаша молчит. – Мне похуй как. Одна задача, сечешь, уебок?! – Виктор Палыч, я не смог. Витя смотрит на Аркашу долго. Минуту, наверное. Зенки почти из орбит выкатываются. Витя Аркашу хочет убить – но Витя той маленькой здравомыслящей частью понимает, что, объективно, хер бы че Аркаша сделал с гайцами. Еще Витя понимает, что он и сам не смог. – Куда они могли поехать? – уже спокойнее спрашивает Витя. – Примерно хотя бы. – Я не знаю. – Ага. Ценный ты, Аркаша, кадр. Тогда я тебе все-таки снесу бошку, – так рассуждает Витя, снова возносит дуло прямо по направлению Аркашиного лба, кладет палец на спусковой крючок… – Пчел, звонят, – в голосе Космоса звенят ноты истерики. Витя смотрит на Аркашу. Аркаша смотрит в ответ. Витя замечает, что дрожит рука. – Кто? – спрашивает Витя. А сам думает – вот же прикол: он тут собрался человека решать средь бела дня, а вокруг ни единого мусорка. Ну чудо же господне. – С Рижского жалуются. Чужие на складе, три машины, марки… – Какие нахуй чужие? – рявкает Витя, пока Космос продолжает слушать динамик. Рука дрожит еще сильнее, почти Паркинсоном, и Витя сплевывает на асфальт и опускает пистолет. – Сука. Шли их в пизду. Или отправь кого – мне поебать. Вите до исступления страшно. За Валю страшно – это понятно. Само собой, да. А еще страшно от того, что он решительно не понимает, что делать и как быть. Что – правильно? Потому что сейчас он на минном поле, шаг влево, шаг вправо – взрыв. Космос мрачнеет с каждым мгновением, смотрит на наручные часы, с сомнением оглядывает Аркашу, а затем и Витю. Долго так смотрит, и Вите теперь и Космоса ебнуть охота. Или не Космоса конкретно и не Аркашу конкретно – просто кого-нибудь ебнуть. Потому что у Вити есть пистолет и Вите всегда казалось, что пистолет решает. У кого есть пистолет – тот и выдвигает условия. И даже если условия вначале толкает кто-то другой, с пистолетом в руке перехватить инициативу можно по щелчку затвора. Знал бы Витя, у кого эту инициативу перехватывать. Космос тем временем рожает наконец мысль: – Валю видели. И мысль эта доходит не сразу. – Валю? – а когда мысль доходит, сердце ухает и рвется. – Где? – На Рижском, говорю же. И есть желание у Космоса спросить, с какого перепуга он пиздит, а не сидит в машине, и почему они все до сих пор здесь, а не на Рижском, но мозг внезапно перерождается и с новыми силами бросается в умственную деятельность – и с непривычки она проходит медлительно, но сращивает суть окончательно тогда, когда Космос потерянно уточняет: – Че делать-то будем, Пчел? Витя отвечает очень громко и очень насыщенно. И пока Космос стягивает уже расползшихся по всей Москве бойцов на рынок, Витя заводит мотор, оглядывает в зеркале заднего вида серого Аркашу и вжимает газ в пол. И снова все гудит – машины, асфальт, кровь в ушах.

***

Валя наблюдает за тем, как кожаные бугаи роют коробки, папки, отдельные листы бумаги. Эта каморка – что-то вроде кабинета бухгалтера, потому что в любом месте нужна мало-мальски внятная бухгалтерия, но на деле больше походит на архив. Здесь – все самое ненужное, и хлам этот равномерно распределен по трем вот таким комнаткам в каждом корпусе. Валя здесь и правда давно не бывала – не было надобности, – но макулатуру определила сюда самолично. Точнее, Валя руководила тем, как сгружают макулатуру. Руководить Вале тогда очень понравилось. Телефон больше не звонит – Иван Дмитриевич его выключил, и Вале кажется, что петля на шее постепенно затягивается. Ведь есть же что-то такое – вычислить по телефону? Отследить звонок, все дела. В фильмах что-то такое было. Ну, вот теперь точно не выйдет. А еще бугаи прилежно ворошат содержимое полок, без передышек и остановок, Валя уныло следит за их бессмысленными перемещениями и размышляет – в какой момент они поймут? Согласно Валиным ожиданиям, все слишком затянулось. Либо Валю кто-то должен был уже найти – по крайней мере, она приложила все усилия, чтобы реакция последовала с минимальной задержкой, – либо Валино вранье должны были раскрыть, потому что Иван Дмитриевич может показаться кем угодно, но не придурком. И чем дольше все тянется, тем Вале хуже. Этого от себя она тоже не ожидала. Ну потому что к любой ситуации можно привыкнуть, верно? А Валя всегда считала себя высокоадаптивной личностью. Но с каждой секундой Валю все больше тошнит, руки холодеют, хотя и так похожи на ледышки, головная боль давит и давит, а ноги затекают – и немножко дрожат. Но она правда – честно-честно, – старается не подавать вида. Хотя хочется закричать. Хочется даже броситься в ноги этому Ивану Дмитриевичу и сознаться во всем – прощения попросить, правильный адрес сказать, руки умыть и забыть обо всем как о страшном сне. Очень хочется, очень. Вот такого сказочного поворота хочется, но своим хваленым рацио Валя понимает – в этом случае ее точно грохнут. От злости – как минимум. А умирать, унижаясь, мерзко. Вот за это – за гордость что ли, – Валя держится. Но не гордостью единой жива Валина кукуха. Она все-таки очень ждет и надеется. Смотрит на дверь и прислушивается к звукам – нет ли чужих шагов? И визуализирует, как всегда советует Витя. О Вите – тоже думает. О том, как легко события могут повернуться в кардинально противоположное русло. У них же планы на вечер – были. А еще утром они вместе проснулись. Шубу купить обещал, кстати. На кой Вале шуба, если ее грохнут? Или посадят. Сможет ли Валя откупиться шубой? Сколько шуб надо, чтобы откупиться? Можно ли взятку измерять шубами? В особо крупном размере, например – ну пятьдесят шуб. Пойдет? Витя Валю обманывал – это сто процентов. Ну, или утаивал часть информации – а ведь эти вещи и Валю напрямую касаются, верно? Тут стоит развернуть: текущему бухгалтеру, вероятно, стоит знать о том, что предшественника убили, злонамеренно и целенаправленно. Надо бы такое знать, да. Тупо из соображения «предупрежден – вооружен». Не так разве? Валя злится, и Валя теперь считает, что ничего бы не произошло, если бы Витя рассказал обо всем подробно. О том, из-за чего все хмурились и суровели с каждым днем; почему натыкали больше охраны; зачем Аркаше сменщик; почему Валя не могла ездить куда заблагорассудится, а только от двери до двери и с сопровождением. Одно дело, что Валя догадывалась о каких-то там эфемерных проблемах. Другое дело, что она и помыслить не могла, что может стать мишенью. Ну Валя – она же правда просто финансист. Она же правда – ничего не решает, в глобальном-то смысле. А так как Валя сидит без дела и от монотонности обстановки в зрении расползаются круги, она приходит к выводу, что в этой точке все занятия хороши. Можно совместить неприятное с полезным. – Иван Дмитриевич, – говорит она, оборачиваясь всем корпусом и обращаясь почти в дуло пистолета – и как у него только рука не устала. – Я, получается, крайняя? Такой заход Ивана Дмитриевича знатно удивляет и даже веселит. Хотя, по правде сказать, его все веселит. Он же улыбается без конца. И стучит всеми конечностями по всем поверхностям – пальцами по столам, ногами по полу, коленом по ножке Валиного стула в данный конкретный момент. Это Вале жрет нервы. – Получается, так, – соглашается он. И чуть опускает пистолет. То, на какой высоте может вылететь пуля, Вале по барабану – что так почти в упор, что эдак. Тошнота клокочет в горле. – Хотя мне и правда приятно иметь с вами дело. Если бы не обстоятельства – я бы, может, позвал вас в ресторан по-настоящему. Вам понравился тот? Валя ненавидит абсурд. Валя кивает. – Врете, Валентина. Не люблю, когда врут, – а теперь сердце пропускает удар, но Валя держится – корни наконец взыграли терпением. Ну, какие-то из корней, хрен знает какие именно. – На самом деле, вас просто никто не хватится, Валентин. Вот и весь фокус. Валя не согласна. Валя знает, что ее хватятся. Кто-то – обязательно. Она ведь – нужное звено. Важное, полезное. Ценное. Она ведь… Она же своя, да? – Что-то вы совсем зеленая, – цокает языком Иван Дмитриевич. – У вас тут есть какой-нибудь, не знаю, тазик? Ведро? Нет? – вздыхает – красивые серые глаза взаправду сочувствуют. Или Вале мерещится. – Я вот вас вообще не обманывал – специалист вы здоровский. Но не уникальный. Вот взять, например, Жорика, – Иван Дмитриевич чуть сгибается, уставляет локти в колени и снова меняет положение пистолета – теперь, если полетит пуля, она может пробить Вале горло. – Тоже был бухгалтером. Тоже все знал, все хранил, все считал. С цифрами – как с молитвами, без запинки. Ну и где теперь Жорик? – Где? – тупо уточняет Валя, хотя все всё прекрасно понимают. – Нигде, – подсказывает он. – Хотя он мне тоже очень нравился. С прибабахом, конечно, но добрый мужик был. Ну так вот – никто даже головы не поднял, ну вы знаете. Или не знаете, а, Валентин? Вам же не сказал даже никто небось, верно? Валя глотает воздух. – Вряд ли от этого знания моя жизнь изменилась бы в лучшую сторону, – выдавливает она. Иван Дмитриевич понимающе кивает: – Я тоже так думаю. Но я не о том, – выпячивает подбородок и несколько секунд наблюдает за потугами подчиненных – те даже будто что-то нашли и вдумчиво всматриваются в папку. Валя эту папку знает – древняя, как Ветхий Завет. – Вот Жорик, да? Был. А в итоге – ни писка, ни расследования, ни, пардон, венка с ленточкой. Об ответной реакции я вообще молчу. Вале отчего-то хочется заплакать. Внезапно так, хотя поводов и до того была уйма. Все как-то навалилось – Жорика резко стало очень жалко. Очень жалко стало себя. Этот дурацкий кабинет-архив жалко – все перерыли, все перекопали и побросали на пол. Опрокинули, поломали. Испоганили. Ничего Валя с этим сделать не может. Ей очень нужна помощь. Помогите, пожалуйста, Вале – она очень ждет. – Люди помолчали, – продолжает Иван Дмитриевич, сверкая серыми глазами в тусклом свете потолочной электрической лампы. – Кто-то покурил, кто-то похлопал по плечу, и дело ушло в тень. А вот тряхни я кого-то из ваших этих… – улыбка кривится в усмешку – и проскальзывает что-то по-настоящему искреннее. Нехорошее, – …начальников, вот тогда бы пошел дым. Тогда бы из-под земли достали, в клочья порвали, во все газеты протолкнули. Связи, деньги, все дела. А она понимает – да, все так бы и было. Даже, наверное, куда страшнее все было бы, если бы кто-то из них… А если бы Витя – Валя бы попросилась… Ну, что-то сделать. Выстрелить не смогла бы, наверное, но она бы хотела посмотреть в глаза тому, кто виноват. Валя только сейчас это понимает. От одной мысли грудь спрессовывает и дышать становится совсем тяжело. Валя снова визуализирует – и пугается мгновенно, а глаза сами собой влажнеют. И осознание это, и вполне реальная такая перспектива ее вводят в первобытный страх. А еще очень пугает, что Валя, возможно, совсем не так важна. Не так, как ей казалось и как ей говорили. Валя, может, на чаше весов ничего и не весит. Иначе почему Вале не помогают? Почему Валя здесь? Почему она одна? Ей, к сожалению, ничего не остается, кроме как ждать – но ждет она уже как-то по инерции. – Валентина, – зовет Иван Дмитриевич – и Валя едва может сфокусировать взгляд. – Вам хоть на звонок-то ответили? Валя вздрагивает. – Вы думаете, я идиот? – и он поджимает губы, горестно как-то. – А я не идиот. Не математик, конечно, тут я преклоняюсь – никогда не любил, двойки в школе хватал… Валя смаргивает каплю – слеза тянется ломаной дорожкой по щеке. – Здесь же ни шиша нет, правда, Валентина? Валя жмурится. И снова открывает глаза. Иван Дмитриевич склоняет голову и глядит исподлобья – красивые серые глаза теперь выражают… Ничего они не выражают. А потом Иван Дмитриевич замахивается и бьет Валю пистолетом в лицо. Валя кричит. Ей чудится хруст собственного черепа.

***

Витя бросает машину заведенной, потому что Вите похуй. Хотя такая только у Космоса и Майкла Джексона. Но с Джексоном если что как-нибудь договорятся. Витя, кстати, не знает, как они не втемяшились в какой-нибудь столб. Или в другую тачку. Обгон на обгоне впритирку, Витя мог бы податься в пилоты Формулы, Космос был бы отличным штурманом – орал бы точно так же в ухо гнать помедленнее. И им везло постоянно – не втемяшились, не поймали на хвост ментов, не пропустили ни поворота. Витя бы собой гордился, если бы у него в голове было на это место. Места нет. В голове животный ужас. Достоверно неизвестно, что именно происходит, но если подключена ментовская гвардия, надо думать, замешаны люди серьезные. И Витя не совсем уж тупой – это на фоне Валентинки он валенок, но так-то два и два срастить смог. Картина в квартире Жорика теперь перед глазами почти постоянно – когда Витя галопом скачет через Рижский, когда подлетает к пункту охраны складских помещений, когда вытряхивает душу из пропитого наглухо мужика, который вроде подтверждает, что да, были – пятеро, шестеро или семеро, но точно с девушкой, – и в то же время дышит таким крышесносным перегаром, что Вите хочется, во-первых, бросить пить, во-вторых, ебнуть охранника. Но Витя держится – он копит, так сказать, импульс на тех, кому нужнее. Пистолет Витя не скрывает – он им размахивает так, что Валю бы хватила кондрашка. Валя в голове. Валя, Валя в голове, в проколачивающем дыру в груди сердце, в грохоте в висках и перед глазами. Витя не думает о том, что может не успеть – Витя думает о том, что может сделать, когда успеет. Другой вариант не рассматривается. А сделает он очень многое. Витя либо в кошмаре, либо в идиотском боевике. Боевик идиотский, потому что сам жанр предполагает перестрелки, мочилово, рубилово и далее по тексту. Ничего этого нет – есть вечная беготня, гонка, бессмысленные какие-то блуждания без возможности что-то предпринять. Повлиять. Выстрелить, убить, защитить. Витя обещал защищать, обещал не пускать мышей и укрепить Алькатрас, а сейчас он понимает впервые или снова – нет никакого Алькатраса в помине. И Витино слово ничего не стоит. Хотя нет, стоит. Стоит-стоит. Витя слова на ветер не бросает, обещания сдерживает. Сдержит, стопудово. Визуализируй, Валя. Вместе с Космосом они уже несутся по длинному холодному коридору, руководствуясь единственной только наводкой пропитого охранника – прямо почти до конца, а там налево, не пропустить. Витя несется, сбив дыхалку и проклиная тягу к курению – в боку уже болит, тяжело бежать, но он почти не чувствует, честно. Пистолет, кстати, снят с предохранителя заранее – чтобы сразу в голову. Не промахнется. Он, сука, не промахнется. И Витя вроде даже слышит голоса. Сердце уже в горле, клокочет и ревет, руки вдвоем хватаются за рукоять, когда шаг слегка замедляется и переходит в быструю, но ходьбу. Самому бы пулю в лоб с порога не получить – а то хорош спаситель. Космос словно читает мысли – и у самой той комнатки хватает Витю за плечо, тормозит, хотя Витя и сам соображает, шикает что-то сдержанное. Голоса больше не слышны, затихли и притихли, но Витя не позволяет себя обмануть – он проталкивает желеподобную слюну с языка прочь, утирает пот сначала с левой, а потом и с правой ладони, вновь берется за пистолет. Задерживает дыхание. Толкает дверь.

***

Иван Дмитриевич больше Валю не бьет – она мельком видит его обувь в отдалении, мысы повернуты прямо к ее лицу. Вроде бы. Все размыто. Иван Дмитриевич, наверное, смотрит. А Валю бьют ногами – другими мысами, они совсем не острые, круглые или даже квадратные, но каждый словно молоток. Бум, бум, бум, без ритма, без периодичности, хаотично. Бьют по телу, по ногам, по рукам, по голове. В лицо бьют много. Валя просит, чтобы не били. Обещала пару раз, что все покажет, все принесет. Договорится. Поможет. Не надо больше. Валя плачет, наверное. Поджимает коленки иногда, когда в животе будто что-то рвется, но потом прилетает по коленным чашечкам, а Валя очень боится, что они сломаются, и тогда она распрямляет ноги и напрягает пресс – а ведь она не сильна в физкультуре, нечем там гордиться. Валя не может спрятаться никак-никак. Она не ждет уже совсем никого. Больше не надо. Пожалуйста, помогите Вале.

***

Не тот, сука, склад. Не тот. На этот раз они делятся – в прошлый раз повели себя как долбоебы, Витя это себе в голове пометил и оставил на сессию вечерних раздумий. Витя с Космосом двинули на второй склад, Аркаша – на третий. Телефоны – на линии, чтобы сразу сказать, когда найдут, если связь не оборвется. Они найдут. Витя просит подождать его еще немного, вслух даже просит, громким шепотом, сбивая дыхание, заставляя сердце подводить. Вите кажется, что это не он бежит – а кто-то другой, а сам Витя за этим наблюдает со стороны. Вите кажется, что все вокруг – неестественное и сюрреалистичное. Вите кажется, что он проебал все время мира. Ему нужна еще маленькая капля. Он заплатит сколько нужно.

***

Когда насморк, всегда думаешь – мы не ценим дни свободно дышащего носа. Ночью особенно острая проблема – лежишь, хватаешь воздух то ртом, то свободной ноздрей. Переворачиваешься на бок – закладывает с другой стороны. Обратно вертишься – и все, весь нос забит. Да, имеешь – реально не ценишь. Валя не ценила, когда могла двигаться. Валя не видит ничего. Но слышит, кстати – звон в ушах. Если рвется ушная перепонка, такой вот звон? А как может что-то звенеть, если ушная перепонка порвалась? Это мозг посылает сигналы, что что-то не в порядке? Или это ухо посылает сигналы в мозг, а мозг – обратно в ухо? Или это нервы так работают? А нервы умеют рваться? Могли ли у Вали быть порваны какие-нибудь нервы? Все, например. Вряд ли, тогда бы она ничего не чувствовала. А Валя сейчас чувствует так много – она столько за всю жизнь не чувствовала. Тело чувствует – на клеточном уровне. Удивительно, как больно. Очень больно. Прям-таки везде. А хочешь пошевелиться – глаза хоть приоткрыть, – еще больнее. Хотя куда уж? Куда уж. Наверное, Вале что-то сломали. Коленные чашечки – по-любому. Ей так кажется. Живот сломали – могли? Лицо сломали. Лицо – точно, Валя может поклясться, что череп прям кусочками ходуном ходит. Или это кажется? А в агонии что чувствует человек? Ему больно вообще? А как может быть больнее? Это если ты от старости умираешь – вот там агония, наверное, охренительно очевидна. Лежишь себе, лежишь – бац, агония. А тут… Вале все еще очень нужна помощь. Валя снова очень ждет. Валя, наверное, зовет Витю. Или не Витю – маму, может. Или папу. Или не зовет вообще.

***

Витя стреляет с порога – мужик валится на пол. Витя знает, что попал в лоб – он, бля, потренировал такой выпад накануне. Как раз тогда, когда проебался со складом. Витя проебался со складом. Витя застыл. – Еб твою мать, – звучит позади Космос – он врезается в спину, запыхавшийся и пышущий жаром, за ним слышатся массовые шаги. Это подкрепление подтянулось. И Вите хочется это подкрепление прогнать, отправить восвояси, чтобы не видели, чтобы не знали. Чтобы ничего не поняли. – Это… – Валь, – сипло зовет Витя, а подходить боится. Как-то очень много крови – для такого маленького человечка. Валя – а больше некому, – свернулась крохотной кучкой у стула, кроме ее растрепанных волос, соскользнувших с ног туфель и бледных ладоней в полутемной комнате не видать ничего. Лица Витя тоже не видит – оно уткнуто в бетонный пол, спрятано в сгибах локтей. Вите кажется, что она не дышит. Но Вите только кажется. Он-то знает – дышит. Куда же. Ну куда же Валя денется, да? – Валя, – говорит он снова, как попугай – идет вперед осторожными шагами. Пачкать обувь в ее крови не хочется – неестественно это, неправильно, противно, – но иначе не подобраться. – Я звоню, Пчел, – объявляет Космос – реально звонит. Сколько же они звонят. Как же много за сегодняшний день звонков, екарный бабай. Звонок за звонком – все что-то решают, что-то передают, сигнализируют, вызывают. – В скорую, Пчел, слышишь? – Валь, ну, – у Вити на языке только что-то вот такое. Блеяние какое-то. – Я пришел. Он уже даже присел на корточки – видит: она дышит. От этого камень на душе только тяжелеет. Пришел. Кто-то заходит, кто-то выходит. Шебуршение – Витя оборачивается и прослеживает красную дорожку, тянущуюся за волочащимся по полу трупом. Пуля насквозь не прошла, в бошке осталась, Витя по опыту знает – просто мужика этого перевернули лицом вниз. Стесывают его морду о пол – Витя надолго задерживается на этой картине. Оборачивается снова – тянет руку к Валиному плечу. Валя хрипит. – Это я, – зачем-то повторяет Витя. Валя снова издает что-то непонятное – Витя встает на колени, пачкается совсем, нагибается, приближается – от Вали пахнет ужасным мужским одеколоном, словно вылили целый флакон. – Что, Валь? – спрашивает Витя. – Не надо. Пальцы сами собой осторожно соскабливают черные – снова выпрямленные ведь, модница какая, – волосы с лица. Лица Витя не видит – там от лица не осталось ничего. И он отползает вбок – тоже валтузит за собой красные разводы, упирается спиной в ножку стола. В правой руке, оказывается, все еще лежит пистолет. Витя жмет на предохранитель, но рукоять не выпускает. Он знает, что Валю нельзя трогать – что-то нарушится, что-то повредится, что-то поломается. Так в детстве было – кореш ногу сломал, открытый перелом, и тащили они его до больнички своим ходом. А там осложнения потом. Гиблое дело, короче. Медики сейчас приедут – они знают, что делать. Как-нибудь, да? Как-то же – да пострашнее же бывает. Ну точно – вот открытый перелом, например. Страшно, Витя помнит. У Вали нет открытых. Так что Витя Валю трогать не будет. Он просто подождет.