‘Unhealthy infatuation’

Он помнит этот день отчетливо, несмотря на то, что ему было всего семь лет. Его маленькая рука, еще не покрытая шрамами, была зажата в гораздо большей — руке его отца. Каждый день после работы они гуляли в парке. Отец всегда находил время для сына, каким бы уставшим ни был после смены, их ежедневные прогулки были их особым ритуалом. Этот день начался так же, как и все остальные, пока не превратился в кошмар. Он не помнит лица отца, только его глаза. Лишь потому, что видел их каждый раз, когда смотрел в зеркало — а случалось это редко. Он запомнил всего несколько вещей. Он помнит крики, нежные руки, грубо отталкивающие его прочь, оглушительный хруст металла о бетон… Позже он узнал всю правду о том, что произошло. В городе шла схватка между героем и злодеем. Герой преследовал преступника по улицам, за ним неслись восторженные возгласы, пока погоня не привела их в парк, где гуляли он и его отец. Уставший от погони, герой решил использовать окружающую обстановку как оружие. Он схватил первое, что попалось под руку — старый «Шеви», припаркованный у входа в парк, — и с помощью своей причуды запустил его во врага с нечеловеческой скоростью. Злодей с легкостью увернулся, использовав свою причуду-пружинистые ноги, чтобы одним прыжком уйти в сторону. Он и его отец были лишены причуд и не могли так же легко избежать удара. Само событие стерлось из памяти, но кое-что из того дня останется с ним до самой смерти. Он сидел в больничном холле вместе с матерью. Тишина давила, несмотря на монотонный гул жизни вокруг. Единственное, что он слышал в этом оцепенении, — звук телевизора. На экране стояла женщина-репортер, еще одна слепая овца, рядом с тем самым героем. Она восхищенно восхваляла его недавнюю победу, а он самодовольно купался в ее похвале, словно пресмыкающееся в лучах солнца. Никто не упомянул настоящего героя, человека без причуды, который пожертвовал своей жизнью ради другого. Никто не заговорил о разрушениях, о невинных людях, пострадавших как побочный ущерб. Его крошечные пальцы сжались в кулак, когда он слушал. Гнев кипел в нем так, как, казалось бы, не должен был кипеть в семилетнем мальчике. Смерть его отца была важна лишь для двух человек в этой больнице. Несмотря на то, что он воплотил в себе все качества истинного героя, никому не было до него дела, потому что он был без причуды. В тот день он усвоил жестокий урок: его собственная смерть, каким бы благородным ни был его поступок, никогда ничего не значила бы. Как мальчик без причуды, он был никем. И умрет никем. Общество позаботилось об этом. Этот день стал началом падения Изуку Мидории. *** Кацуки ненавидел то напряженное предвкушение, что охватывало его каждый раз, когда он возвращался домой. Ненавидел ту вспышку радости, что чувствовал, выходя из дома. Это было нелепо, и неправильно на всех уровнях. Но, возможно, именно это и подогревало его интерес. Взрослый мужчина не должен так радоваться любовным письмам. Тем более герой — любовным письмам от злодея. Он понимал, насколько все это плохо, и к тому же потенциально опасно, поэтому и не рассказывал полиции или коллегам о том, что человек, возглавляющий их список самых разыскиваемых преступников, другими словами, ухаживает за ним. Это было раздражающе, волнующе и совершенно ново. Вот почему он ненавидел чувства — они мешали, замедляли, да и просто были чем-то, чего он не понимал. С детства у него не было времени на романтику. О своей ориентации он догадался только благодаря своему бешеному либидо, но он никогда не испытывал интереса к чему-то большему, чем просто развлечения. Он бы хотел, чтобы все оставалось так, как было раньше. Но, когда он подошел к дому и увидел на пороге очередную неразмеченную посылку, сердце его учащенно забилось, а он осознал, что выбора у него больше нет. Кацуки Бакуго испытывал чувства. К мужчине с безумным блеском в глазах и убийственной улыбкой. Он был обречен, потому что этот роман не мог закончиться хорошо. Где-то в глубине души он понимал, что это должно его тревожить, потому что этот безумец знал о нем буквально все, вплоть до его места жительства, хотя большинство упоминаемых в письмах деталей не были в открытом доступе, включая адрес. Но тревоги он не чувствовал. Одна лишь мысль о том, что Изуку наблюдает за ним, с его сверкающими умными глазами и опасной ухмылкой, вызывала в груди теплое, неведомое ранее чувство и будила в теле совсем иной жар. Тот факт, что Изуку уделял время, чтобы проверить, как у него дела, заказывал его любимую еду прямо в офис, тайком проносил в его дом свои худи, чтобы Кацуки мог носить их… ему это нравилось. Часть его жаждала встретиться с ним, застать с поличным и предъявить все обвинения в лицо. Но другая часть предпочла бы, чтобы тот оставался в тени. А третья, самая темная, мечтала о том, чтобы Изуку пробрался к нему ночью, разбудил его осторожными прикосновениями и поцелуями, а потом ушел, унося с собой шрамы от ногтей на спине и засосы на шее. Это было лишь ночной фантазией. Но он знал, что рано или поздно они снова встретятся. Это было неизбежно. Или, по крайней мере, так утверждал сам Изуку в одном из писем. Кацуки поднял странную посылку и занес ее в дом, тщательно скрывая реакцию — на случай, если Изуку действительно наблюдает за ним. Он уже давно перестал задаваться вопросом, как тот умудряется обходить его камеры видеонаблюдения. Оказавшись внутри, он разорвал упаковку дрожащими пальцами и первым делом извлек оттуда письмо, написанное зеленым маркером. « Скучал по мне, Каччан? Я по тебе скучал. Последние пару недель провел на Кубе. По совершенно легальным причинам, между прочим ;)» Теперь, когда он задумался, патрули в последнее время и правда стали гораздо спокойнее… Я знаю, как ты любишь острую еду, так что, попробовав одно местное блюдо, сразу подумал о тебе. Тебе бы понравилось на Кубе. Но раз уж я пока не могу взять тебя с собой, то привез хотя бы рецепт. В коробке ты найдешь все необходимые ингредиенты, а также небольшой сувенир, который я захватил специально для тебя. С любовью, твой любимый злой гений.» Кацуки ненавидел тот факт, что, читая письма, мог слышать в голове мягкий, успокаивающий голос Изуку. Разумеется, в коробке был целый набор трав и специй, а также несколько кусков свинины. Помимо этого, сверху лежало ожерелье из черных и оранжевых бусин, которое идеально сочеталось бы с его героическим костюмом. Кацуки выругался, проклиная румянец, что посмел окрасить его щеки. Как этот чертов ублюдок мог быть таким заботливым? Он ненавидел тот факт, что блюдо, приготовленное по рецепту, заставило его простонать от удовольствия, но, конечно же, оно оказалось таким же вкусным, как и говорил Изуку. С неохотой он спрятал рецепт, решив воспользоваться им позже. *** Они встретились вновь два месяца спустя. Кацуки часто воображал, как это произойдет: может, он вернется домой и обнаружит, что зеленоволосый спокойно готовит еду на его кухне; может, заметит его на улице, когда тот будет «проверять», как у него дела, и тогда он сможет погнаться за ним. Конечно же, всё произошло не так. Это же Изуку. Нужно было ожидать неожиданного. Хотя даже с этим он никак не мог предвидеть, что увидит его именно здесь и именно в таком состоянии. Кацуки стоял в переулке, окруженный врагами, с застывшей в напряжении рукой, из глубокой раны в плече сочилась кровь. Никогда раньше Кацуки не испытывал такого ужаса во время работы, но и никогда прежде не сражался против такого количества врагов в одиночку. Их было около девяти. Первоначально — пятнадцать, но шестерых он успел устранить до того, как получил ранение. Справа от него находился пропановый баллон, что автоматически ограничивало использование взрывов, если только он не хотел взлететь на воздух вместе с врагами и случайными мирными жителями. Это было неприемлемо, и они это знали. Ему придется сражаться с теми, кто находился рядом с баллоном, используя лишь рукопашный бой, а с остальными — удерживать их взрывами. Волна тревоги начала медленно захлестывать его. Да, он был лучшим, но даже самые яркие звезды могут быть погребены под густым смогом, если того окажется достаточно. Кацуки не сдастся, сколько бы их ни было — девять или девяносто, он унесет с собой как можно больше. — Что за херня? Почему вы, блядь, не на своих местах? Этот мучительно знакомый голос донесся с крыши одного из зданий, и вместе с ним накатила волна облегчения. Изуку был здесь. Он был здесь. С приглушенным свистом воздуха и бесшумным прыжком он приземлился перед Кацуки. Его спина была повернута к герою, но тот мог сказать, насколько он напряжен, просто глядя на игру мускулов под обтягивающей красной рубашкой. Кацуки вдруг подумал, что красная рубашка ему нравится больше, чем белая. Она подчеркивала тёмно-изумрудные волосы Изуку. Кровопотеря явно начинала сказываться, раз он уже терял контроль над своими мыслями. — Босс, мы можем прямо сейчас прикончить героя номер три! — радостно воскликнул один из громил. — Да, нельзя упускать такую возможность, босс! Кацуки, несмотря на то, что обсуждали его убийство, снова задумался. Кто бы мог подумать, что странный звонок, который получили герои сегодня, был связан с Деку? Один из работников порта сообщил, что чувствует себя неуютно, а команда корабля ведёт себя подозрительно. Никто не придал этому особого значения, даже сам звонивший уверял, что, скорее всего, просто себе надумал, но Кацуки всё же отправили проверить. Оказалось, что грузовой корабль в порту кишел преступниками. Некоторые обладали причудой изменения внешности и могли принимать облик членов экипажа, которых они заранее устранили. Если бы Изуку удалось завладеть судном, он смог бы перевезти в город тонны запрещённых веществ, вероятнее всего — кокаина или героина. Они заработали бы миллионы, имея нужные документы и скрытую систему транспортировки. Зная Изуку, у него наверняка было всё необходимое и даже больше, чтобы провернуть это дело. — Вы, придурки. Вы провалите весь план, если не займёте свои позиции, — голос Изуку терял привычную бархатистость и становился громче. — Но, босс… Мы не можем просто отпустить его, он знает слишком много. Голос Изуку стал низким и угрожающим: — Можете. И отпустите. Его кулаки, снова облаченные в черные кожаные перчатки, сжались, и вены на предплечьях вздулись под шрамами. — Он просто ослеплён своей тупой влюбленностью. Ребят, нас девять против двоих, и Деку не может включаться по команде, так что он слаб. А у Ground Zero всего одна рука в строю, так что мы должны справиться без проблем, — заговорил один из людей Изуку. Похоже, кто-то сегодня чувствовал себя чересчур смелым. Но Кацуки было интересно, почему они считают Изуку слабым. Он не мог использовать свою причуду без Деку? Перед ним Изуку вдруг расслабился, мышцы обмякли, ладони раскрылись, а по его телу начала хаотично пробегать зелёная искра. Воздух вокруг словно зарядился угрозой боли — или, может, это было электрическое потрескивание зелёного статического разряда. Враги напротив напряглись, некоторые активировали свои причуды, а кто-то просто замер в страхе. Кацуки сам не знал, что чувствует, но это точно не был страх. Он знал, что Деку не причинит ему вреда. Что будет драться рядом с ним. Что защитит его от этих людей. И тогда он осознал нечто опасное. Он доверял Изуку. Сам мужчина резко повернулся, пробежавшись взглядом по Кацуки с такой интенсивностью, что ему захотелось отвести глаза. Его зелёные, словно хвоя на солнце, глаза горели. Изуку шагнул ближе, гораздо ближе, чем позволяли нормы приличия, и одарил Кацуки лёгкой улыбкой. Даже его шрам, казалось, смягчился, когда он смотрел на него. — Ты в порядке, Каччан? Его голос был таким мягким, что Кацуки почувствовал, как по щекам вновь пробежал румянец. — Да, да, я в порядке, чёрт возьми. Глаза Изуку весело сощурились, и Кацуки мог бы поклясться, что слышал, как тот пробормотал себе под нос «упрямец», но у него просто не было сил спорить. Изуку склонился ближе, и вместе с ним Кацуки почувствовал слабый запах хвои, по которому он втайне успел соскучиться. Тихий шёпот в самое ухо: — Я знаю, что тебе больно, ты потерял много крови, но также знаю, что ты не будешь просто стоять и смотреть, как я их разнесу, так что слушай план… Кацуки был впечатлён. Под таким давлением Изуку умудрялся продумывать стратегию на ходу, и от этого Кацуки не мог не подумать, каким потрясающим героем он мог бы стать. — Понял? Он лишь кивнул, и Изуку вздохнул, как будто это было само собой разумеющимся: — Конечно понял. Его улыбка, ослепительная, открытая, разрывала мрак переулка. А затем он подался вперёд и быстро коснулся губ Кацуки. Тот замер. А пока он осознавал произошедшее, Изуку уже подошёл к ближайшему зданию и с силой выдернул из стены стальную трубу. Вслед за этим пар из прорванной трубы вырвался с шипением, но это лишь добавило устрашающий эффект к тому, как Изуку с лёгкостью прокручивал трубу в руках, словно бейсбольную биту. Глаза нескольких злодеев полезли на лоб. Кацуки смотрел на него совершенно по другой причине. Они обменялись коротким взглядом, затем быстрым кивком — и Кацуки начал одну за другой взрывать ладонями землю, создавая густую завесу из дыма и пыли, как и планировалось. Изуку тут же исчез в этом тумане. Свист трубы, рассекающей воздух. Вопль боли. Кацуки ничего не видел, но слышал всё. Удары. Хруст костей. Стон агонии в непроглядной дымке. Изуку говорил. Кацуки слышал его голос в самой гуще тумана, шёпот, почти бессвязный: — Глупец. Ты не понимаешь? Я есть Деку, и Деку — это я. Мы одно целое, он создан моим разумом, моим, он — это всё я. Правда ведь, Деку? Голос становился всё острее, приобретая угрожающий оттенок. Кацуки знал — Деку начинал брать верх. И, что хуже всего, Изуку позволял этому случиться. Значит, он всё-таки мог контролировать это превращение. Просто сильные эмоции и воспоминания детства заставляли его терять контроль. Кацуки понимал, что должен бояться. Но не боялся. Кровь продолжала струиться из его раны — взрывная волна ускорила её бег, адреналин только усугубил ситуацию. Он терял слишком много крови. — Изуку, Изуку, что же у нас тут, у нас? Предатели, да? Да-да. Гляди, как они трясутся. Тряслись-тряслись, предатели тряслись-тряслись. Смех. Тихий, разрозненный, будто он раздавался отовсюду и в то же время ниоткуда. Кацуки почувствовал облегчение, что в этот раз они с Изуку — по одну сторону баррикад. Он и представить не мог, какой ужас испытал бы, окажись ситуация иной. — Осталось двое, да? Да-да, Деку, двое. Они ранили нашего Каччана, они это сделали. Шорох. Крик. — Один остался, Деку! Один, да, остался. И вдруг — резкий вдох, словно кто-то вдруг осознал что-то ужасное. — Изуку, мы истекаем кровью? Да, да, мы истекаем… О, боль! Мы так давно не чувствовали боли, Изуку. Кровь… Кровь, и она наша? Странно, да? Странно-странно, Изуку… Ах, вот ты где! Глухой удар. Труба с грохотом упала на бетон. Шаги. Рука касается его лица. Пальцы подрагивают. Поднимают его голову. Чёрные глаза. Руки Изуку в крови, но Кацуки не страшно. Это был Деку. А Деку был Изуку. Изуку не причинит ему вреда. — О, Каччан, Каччан… Ты тоже истекаешь кровью, да, истекаешь… Пойдём, пойдём, Каччан, мы позаботимся о тебе, да, позаботимся… Каччан в безопасности с нами. Рука на лице сменяется двумя руками — одна под спину, другая под колени. Несмотря на собственные травмы, несмотря на прихрамывающую походку, Деку несёт его так легко, будто его собственные раны его совершенно не волнуют. Кацуки лишь надеялся, что первыми в этот переулок не заглянут случайные прохожие. — Каччан был так хорош, Изуку, пойдём, пойдём, он нуждается в нас, Изуку. Тики стали редкими. Изуку возвращался. Кацуки понял это окончательно, когда почувствовал лёгкий поцелуй в лоб. Тёплый. Неуместно нежный для их положения. Щёка Изуку на секунду прижалась к его волосам. — Не волнуйся, Каччан, с тобой всё будет в порядке. Ты не вышел на связь с агентством, значит, они скоро пришлют подкрепление. Тебя быстро доставят в больницу. Изуку, как всегда, был прав. Но что-то не сходилось. — Изуку? Лицо злодея было ласковым, несмотря на глубокий порез на щеке. Он посмотрел на Кацуки с тихим гулом в груди. — Хм? Кацуки не позволил себе отвлечься на эту улыбку. — Идиот. Ты меня что, не собираешься отпустить? Тебе нельзя попасться героям. Голова шла кругом. То ли от потери крови, то ли от мягкого смеха Изуку. Скорее от обоих. — Ты беспокоишься обо мне, Каччан? Кацуки открыл рот, готовый возмутиться, но Изуку опередил его: — Я не оставлю тебя, Кацуки… Он улыбался. Мягко. Как-то по-другому. — Есть вещи, ради которых стоит быть пойманным. Кацуки почувствовал, как в груди что-то сжалось. Как веки отяжелели. Он засыпал. Но чувствовал себя в безопасности. — К тому же, мне самому не помешает больница. Так я смогу за тобой присмотреть. Изуку тихо засмеялся, его тёплый смех мягко коснулся спутанных волос Кацки. В последний миг перед тем, как полностью отключиться, Кацуки подумал: если бы всё сложилось иначе, он чувствовал бы этот смех на своей коже каждую ночь перед сном. Он не мог не тосковать по реальности, где это стало бы правдой. *** Он очнулся под мерное гудение медицинского оборудования вокруг. Сев слишком резко, он стиснул зубы от боли, вызванной движением катетера в его руке, и резко повернул голову в сторону источника лёгкого, насмешливого цоканья. Там сидел Изуку в больничной пижаме, со скрещёнными ногами, небрежно читая журнал. Кацуки, всё ещё кашляя, попытался сказать первое, что пришло в голову: — А что насчёт охраны у твоей двери? Разве она не должна быть там? Изуку поднялся с улыбкой, от которой можно было ослепнуть. — Ну... она была. Теперь её нет. Кацуки проигнорировал сияние этой улыбки, решив сосредоточиться на другом. Его взгляд пробежался по ранениям Изуку. Если тот мог избавиться от охраны, не привлекая внимания персонала больницы, его травмы, видимо, были не слишком серьёзными. Повязки туго облегали его бедро, а левая рука была в гипсе. Щека, как и рана на руке самого Кацки, была аккуратно зашита и перебинтована, чтобы избежать инфекции. Тем не менее, Кацуки не успел как следует задуматься над этим, как заметил, что Изуку залезает на его больничную койку. Это дошло до него только тогда, когда тёплая рука мягко направила его голову к крепкой груди, а сильные руки обвили его, удерживая близко. Лёгкий вес — щёку Изуку — он ощутил на макушке. Он должен был протестовать, бороться, что-то сделать. Но не смог. Он устал обманывать себя. Он хотел этого, хотел, чтобы Изуку держал его так, и всё, что он мог сейчас сделать, — это уютно устроиться в объятиях с довольным вздохом, который он будет отрицать до конца своих дней. Кацуки закинул ногу на Изуку, наслаждаясь комфортной тишиной, пока его не пронзила внезапная мысль. — Это не часть твоего плана? Ты же не собираешься разрушить больницу ради рекламы, как тогда с полицейским участком? Рука Изуку начала описывать медленные круги на его спине сильными пальцами. — Нет, это не часть плана... но, раз уж ты упомянул... это не такая уж плохая идея. Кацуки напрягся. — Изуку. Грудь под его щекой затряслась от смеха, и он не смог сдержать слабую улыбку в ответ. — Ладно-ладно, обещаю вести себя хорошо. Кацуки фыркнул: — Ещё чего. Тишина была нарушена громким урчанием его желудка. — А, я так и подумал, что ты проголодаешься. Я заказал еду из того ресторана, который тебе нравится. Она должна быть здесь с минуты на минуту. Кацуки был молчаливо благодарен, но всё же не удержался от поддевки. — Ты знаешь, думаю, Шото прав. У тебя нездоровая привязанность. Больше похожая на одержимость, но Кацуки это не беспокоило. Изуку хмыкнул: — Этот засранец всегда прав. Его взгляд стал серьёзнее, а объятия крепче. — Другие тоже это заметят. Они будут использовать тебя, чтобы добраться до меня. Но я всегда буду рядом, чтобы защитить тебя, Каччан. Всегда. Кацуки отмахнулся от этого тёплого ощущения в груди раздражённым ответом: — Я сам могу о себе позаботиться, чёрт возьми. Изуку лишь улыбнулся, невозмутимый, и нежно поцеловал его в макушку. — Знаю. Кацуки окончательно устал от этих сладких слов. Они пробуждали в нём чувства, которые он не был готов признать. И он сделал единственное, что пришло в голову. То, чего хотел уже давно. Он прижался губами к Изуку, чтобы заставить его замолчать. Это было приятное прерывание, судя по тому, как руки Изуку запутались в его волосах. Он аккуратно маневрировал с рукой Кацки, чтобы не задеть капельницу, но действовал быстро и уверенно, прижимая его к тонкому матрасу. Кацуки не был против оказаться под стеной из мышц. Его пальцы скользнули в мягкие зелёные волосы. Губы и руки Изуку ласкали его тело с нежной твёрдостью. Он резко развёл ноги Кацуки, удерживая их сильной хваткой, и двинулся между ними. Кацки откинул голову назад, издавая низкий стон, обнажив шею для зубов и языка Изуку. Движения внезапно прекратились. Захват остался сильным, дыхание Изуку — тяжёлым и горячим у его уха. — Чёрт, Кацуки. Если бы мы не были ранены, я бы старался сломать эту грёбаную кровать прямо сейчас. Ты сводишь меня с ума. Он подчеркнул свои слова резким движением бёдер. Его глаза были тёмными и мерцали жаждой, когда встретились с рубиновыми глазами Кацуки. Но их момент был разрушен пронзительным звуком сигнализации. Изуку сдался, тяжело вздохнув и слезая с кровати. Он взял свою одежду с кресла и подошёл к Кацуки. Его пальцы мягко коснулись подбородка Кацуки, и он поцеловал его с жаждой и тоской. — Изуку… ты можешь… заходить. Если захочешь. Ну, если не будешь делать глупости. Изуку улыбнулся, его взгляд был полон обожания, несмотря на сирены. Он наклонился, оставив ещё один поцелуй. — Не волнуйся, Каччан. Мы скоро увидимся. Это было обещание. Кацуки знал это. Поэтому наблюдать, как Изуку уходит через окно, было не так сложно. Хотя немного тревожно, учитывая, что они были на четвёртом этаже.