Туманные Озёра

      Несмотря на то, что Мисти-Лейкс тонул в объятиях холодной, серой повседневности, небеса даровали им редкие проблески солнца – около восьми дней в году, когда оно прорывалось сквозь туманную завесу и день неожиданно теплел. Достаточно, чтобы смельчаки решались на ледяной душ, а дети уплетали мороженое, рассекая воздух на велосипедах в шортах и солнцезащитных очках, словно на дворе стоял знойный август. Эти дни прозвали «летними», хотя в Мисти-Лейкс ничто не подчинялось привычной логике, и они случались, когда их меньше всего ждали.       В 1994 году один из таких дней затерялся где-то в середине октября.       Сонхва вышел из дома и ослеп от яркого солнца, внезапно обрушившегося на него. Куртка казалась непозволительной роскошью, но он не решался её снять – привычка брала верх.       В школе все гудели, обсуждая планы на этот неожиданный подарок судьбы. Хонджун, облокотившись на парту Сонхва, нарушил его задумчивость:       — Мы с ребятами собираемся на озеро. Присоединишься?       Сонхва скептически взглянул на него.       — Кажется, все решили отправиться на озеро. Там будет столпотворение.       — У нас есть секретное место, — ухмыльнулся Хонджун. — Беги домой, хватай плавки и полотенце. Встречаемся у школы через час.       Оказалось, у Хонджуна и Потерянных Мальчиков действительно был секрет – укромный уголок у Большого Озера, до которого можно было добраться лишь долгой и изнурительной прогулкой по лесу. Сонхва не был готов к такому испытанию, и лес, пройденный в шлепанцах, отзывался в его ногах адской болью. Но общая атмосфера вокруг была настолько радостной и воодушевляющей, что он не обращал внимания на дискомфорт. Все ребята были здесь, даже Ёсан присоединился к ним. Они болтали и смеялись, предвкушая незабываемый день у озера.       И вот, наконец, перед ними открылся маленький, уединенный пляж и сверкающая гладь озера, уходящая вдаль, казалось, в бесконечность.       Не мешкая, мальчишки побросали полотенца, сорвали с себя рубашки и ринулись к воде. Старый деревянный причал манил возможностью прыгнуть в прохладную озёрную гладь. Минги и Сан, словно сорвавшиеся с цепи, первыми пронеслись по доскам и с ликующими криками бросились вниз.       Сонхва не отставал. Его голос сливался с общим хором радостных воплей, когда он, наконец, погрузился в объятия озера.       Под водой Сонхва ощутил свободу, давно забытое чувство, которое словно пронзило его насквозь. Может быть, именно за этим они все сюда и рвались – подальше от посторонних глаз, туда, где можно сбросить маски и быть собой, пусть даже на мимолетное мгновение.       Вынырнув, он тут же получил в лицо брызги от Сана, на что ответил двойным залпом. Минги, взгромоздив Уёна на плечи, и Чонхо с Хонджуном, устроившись таким же образом, боролись, пытаясь скинуть друг друга в воду.       К концу дня Сонхва выбился из сил. Он выбрался на берег, чтобы передохнуть, пока остальные продолжали резвиться в озере.       Хонджун уже сидел на полотенце неподалеку, подставляя волосы лучам заходящего солнца. Сонхва рухнул рядом.       — Не думал, что когда-нибудь увижу тебя таким довольным, городской парень, — усмехнулся Хонджун.       — Заткнись. Что ты вообще знаешь о веселье? — огрызнулся Сонхва.       — О, да я кое-что понимаю!       — Ты невыносим.       Сонхва чувствовал себя достаточно раскованно, чтобы поддразнивать Хонджуна в ответ. Не осталось и следа от враждебности, что сквозила между ними в первые дни знакомства, когда они намеренно пытались вывести друг друга из себя. Теперь Сонхва находил какое-то странное удовольствие в постоянных подколках Хонджуна и с не меньшим удовольствием отыгрывался на нём. Это была их личная игра в перетягивание каната, которая доставляла обоим неподдельное наслаждение.       — Я понимаю, — Хонджун расплылся в широкой улыбке, наблюдая за друзьями и младшим братом, с криками носящимися по воде. — Иногда просто необходимо отвлечься от всего этого…       В нескольких метрах от них, на другом полотенце, расположились Юнхо и Ёсан. Юнхо бренчал на гитаре, которую принёс Чонхо, а Ёсан внимательно слушал. Они единственные, кто так и не искупался. На самом деле, они всё ещё были в своей повседневной одежде.       В какой-то момент Ёсан поднялся, отряхивая траву и песок с брюк.       — Я прогуляюсь вокруг озера, — произнёс он своим неизменно ровным тоном.       — Подожди, — Юнхо тут же вскочил. — Я с тобой.       Ёсан ничего не ответил, но позволил Юнхо идти рядом, пока они не скрылись из виду.       Сонхва подождал, пока они не отойдут на достаточное расстояние, и повернулся к Хонджуну.       — Он так и не зашёл в воду.       Он сделал этот комментарий о Юнхо, а не о Ёсане, потому что Сонхва к тому моменту уяснил: Ёсан — загадочное исключение из правил, человек, чей код ему ещё предстояло расшифровать. Он никак не мог понять. Кто, как этот болезненный викторианский принц, станет плескаться в грязной воде? И предчувствие его не обмануло.       Что до Юнхо… Сонхва терялся в догадках, что же с ним не так.       — Да. Ну, я его не виню, — отозвался Хонджун. — Зная, что его брат погиб здесь всего год назад.       Сонхва не выказал ни тени потрясения. Обычно люди столбенели, когда он заводил разговор о смерти. Их сковывал неловкий ступор, они не знали, что сказать, и Хонджун презирал их за это. Но Сонхва остался невозмутим. Он просто взглянул на Хонджуна и спросил:       — Расскажешь, что случилось?       Хонджун был приятно удивлён. Ни шокированной гримасы, ни фальшивых соболезнований, лишь искреннее желание узнать правду.       Он вздохнул.       — Это было летом, примерно в августе, — начал Хонджун. — Тут есть несколько ребят постарше, студенты в основном, они любят устраивать вечеринки в лесу. Разжигают костер, гремит музыка, льется рекой алкоголь. Ну, ты знаешь, как обычно.       Сонхва прекрасно понимал, о чём он говорит. Ему вдруг стало интересно, не устраивает ли Джехван в этот самый момент подобные разгульные студенческие вакханалии.       — В общем, старший брат Юнхо, Донхан, однажды ночью пошёл на одну из таких вечеринок, — продолжал Хонджун, машинально перебирая травинки. — Все были пьяны в стельку. Никто толком ничего не помнит. На следующее утро Донхана нигде не было. Они искали его по всему лесу, а потом… — Хонджун умолк, словно полностью погрузившись в созерцание травинки.       — Они нашли его в озере? — спросил Сонхва.       — Да… — пробормотал Хонджун. — Никто не знает, как и почему он там оказался. Но той ночью брат Юнхо утонул в озере. Вот и всё.       Хонджун перевел дух и продолжил:       — После этого мы с Юнхо очень сблизились. Раньше у нас не было ничего общего. — Он тихо усмехнулся. — А теперь, кажется, есть…       После нескольких секунд молчания Сонхва задал вопрос, который терзал его с того дня в доме Кимов.       — Значит, твой брат тоже…?       Хонджун скользнул по нему взглядом исподлобья, приподняв бровь.       — Ты видел фотографии, да? Эх, думаю, нет смысла юлить. — Он откинулся на полотенце, опираясь на локти. — Да, мой старший брат тоже умер. Три года назад. Только это был не несчастный случай, как с братом Юнхо. — Хонджун глубоко вдохнул, прежде чем произнести роковые слова: — Он покончил с собой.       Глаза Сонхва расширились от изумления. Вся его сдержанность испарилась. Он заметно занервничал, разговор явно причинял ему дискомфорт.       — Это ужасно. Мне так…       — Не надо, — внезапно выдохнул Хонджун. Он резко поднялся, словно внезапно пресытился беседой и захотел сбежать. Сонхва растерянно уставился на него, гадая, что он опять сделал не так.       — Не жалей меня. Ненавижу это, — пробормотал Хонджун, уходя прочь, не удостоив Сонхва даже прощальным взглядом. — Ты даже не знал его…       Наблюдая, как удаляется Хонджун, Сонхва вздохнул, смирившись. Ему не стоило заводить этот разговор, но в последние дни его снедало желание узнать весь мир Хонджуна, его светлые и тёмные стороны, и, возможно, однажды стать его частью.       Он подумал, если бы он остался у озера, смог бы он ночью увидеть призрак брата Юнхо? А брата Хонджуна? Он толком не знал, как работает его способность видеть призраков, и не мог оценить вероятность такого события.       Его пронзила мимолетная мысль: если бы Джехван умер, смог бы он спокойно смотреть на его призрак? Скорее всего, нет. Он бы сделал все, чтобы этого избежать.       Иногда от вида призраков его мутило. Сонхва не хотел даже представлять, что почувствует, увидев призрак любимого человека.       В небесах ждёт звездный человек,       Он хотел бы прийти и встретиться с нами,       Но думает, что он потрясет нас до глубины души.

      — Тебе не нравится? А ведь это мой обожаемый Дэвид.       Бомджун, затаив дыхание, ждал реакции младшего брата. Хонджуну едва исполнилось одиннадцать, но в его глазах уже плясали чертенята. Бомджун надеялся, что брат оценит музыку Боуи.       Хонджун пожал плечами.       — Не знаю… Что-то с его голосом не то. Не уверен, что он мне нравится.       Полуденное солнце заливало их светом, пока они сидели на краешке кровати в комнате Бомджуна. Хонджун попросил послушать музыку, и старший брат с воодушевлением принялся демонстрировать свою коллекцию виниловых пластинок, мечтая заразить брата любовью к своим кумирам.       — Да ладно тебе! — воскликнул Бомджун, заразительно смеясь. — Да он лучший вокалист на свете! Понимаешь, этот альбом – целая история.       Хонджун с любопытством вскинул бровь.       — Правда?       — Да, о конце света, — вдохновенно объяснил Бомджун. — И этот певец, Зигги Стардаст, через песню вещает о неминуемой гибели Земли.       — Разве эта песня не о космонавте? — уточнил Хонджун, внимательно вслушиваясь в слова звучащей композиции.       — Ммм, да! — Бомджун энергично закивал. — Это космонавт, который пытается достучаться до землян, сообщить, что он собирается их спасти. Зигги – глашатай доброй вести.       — Ну и что, он спасёт их? — с надеждой спросил Хонджун. — Он когда-нибудь спасёт Землю?       Бомджун молча смотрел на младшего брата. Тепло разлилось в его груди, когда он увидел, с каким рвением Хонджун жаждет узнать больше, услышать больше его любимой музыки.       — Что ж, — улыбнулся Бомджун, — почему бы нам не послушать весь альбом и не узнать?

***

      Летние дни промелькнули, как мимолетное воспоминание. Вскоре вернулась привычная прохлада, окутывая все зыбкой пеленой тумана.       В тот вечер дождь барабанил по крыше, и магазинчик "У старины Тома" пустовал. Чонхо наслаждался одиночеством своей смены, тишину нарушали лишь редкие раскаты грома, словно вздохи разгневанного неба.       Он и не думал о покупателях, как вдруг хрустальный перезвон колокольчика прорезал тишину.       Чонхо оторвался от страниц журнала и с удивлением увидел Ёсана, вошедшего в магазин, складывая мокрый зонт.       — Эм, привет! — робко произнес Чонхо.       Ёсан откинул со лба влажную светлую прядь.       — Привет, — отозвался он своим обычным ровным голосом. — Просто проходил мимо и решил заглянуть.       — Ты… гулял под дождем? — обеспокоенно спросил Чонхо.       — О, нет. — Ёсан подошёл ближе к кассе. Под ярким неоновым светом Чонхо мог его разглядеть во всех деталях. Серое пальто слегка потемнело от влаги, несколько прядей волос намокли под дождём. И всё же Чонхо казалось, что Ёсан – самый прекрасный человек, которого он когда-либо видел. Порой у него перехватывало дыхание от одного взгляда на него.       — Мой дедушка был свободен сегодня вечером, и я присоединился к нему на ужине за городом, — продолжал Ёсан. — Я возвращался домой с экономкой, она любезно согласилась меня подвезти, и я попросил её остановиться здесь на минутку.       Чонхо знал, что дедушка – единственный оставшийся член семьи Ёсана. Но даже тогда он не жил в родовом поместье, и Ёсан редко его видел. Это печалило Чонхо, и где-то в глубине души злило.       Ёсан был сиротой, его родители умерли давным-давно. Обстоятельства их смерти всегда были предметом слухов и домыслов в городе, некоторые теории были абсурднее других. Казалось, все любили тайны, а поместье Кан и судьба несчастной семьи, владевшей им, казались чем-то, сошедшим со страниц триллера. Жители города любили строить догадки, а придумывать истории – ещё больше.       Но Чонхо думал, что реальность, скорее всего, гораздо прозаичнее и скучнее.       Чонхо не знал, как умерли родители Ёсана, но Уён и Сан тоже не знали, а они, безусловно, были его самыми близкими друзьями. Ёсан просто никогда не говорил о своих родителях. Он вообще мало говорил о себе.       Но даже так Чонхо был одержим идеей понять непостижимого.       — О, точно! — вдруг вспомнил Чонхо. Он опустился на колени и достал из-под прилавка бумажный пакет. — Я собрал тебе палочки.       Он вынул пакет и тут же протянул его Ёсану. В глазах Ёсана мелькнуло удивление, словно он не ожидал, что Чонхо сдержит обещание.       — Обычно здесь не так много людей, но, — сказал Чонхо, пока Ёсан заглядывал в пакет, — в летние дни мы хотя бы продавали немного мороженного.       — Их довольно много, — констатировал Ёсан, заглянув в пакет. Он крепко сжал его, словно боялся, что кто-то украдет его драгоценные палочки. — Большое спасибо, Чонхо.       Чонхо улыбнулся в ответ.       — Не за что.       — Думаю, я должен дать тебе чаевые.       — О. Я имею в виду, тебе не обязательно, всё в порядке…       Но Ёсан уже полез в карман пальто за кошельком.       Он достал деньги, но вдруг замер, увидев новую банку для чаевых, стоявшую на кассе. Она преобразилась с его последнего визита. Кто-то приклеил к ней нарисованные бумажные медвежьи ушки. Снаружи, прикрепленный скотчем, красовался карандашный рисунок милого, улыбающегося Чонхо, а под ним надпись: «спасибо :)».       Чонхо совсем забыл об этом. Его лицо вспыхнуло румянцем смущения.       — О, эм, Сан украсил её для меня, — нервно объяснил Чонхо. — Ну, он сделал медвежьи ушки, Хонджун нарисовал записку… Я думаю, это выглядит немного глупо, пожалуйста, просто не обращай внимания…       И тут произошло нечто невероятное. Чонхо увидел улыбку Ёсана. Широкую, искреннюю улыбку, выражение подлинного счастья. Он знал Ёсана около шести лет и никогда не видел его таким. Чонхо застыл, раскрыв рот, глядя на него в немом изумлении.       — Это действительно очень мило, — прошептал Ёсан, рассматривая банку для чаевых с интересом, словно никогда не видел ничего прекраснее. — Это так похоже на тебя…       В Чонхо словно ударил луч яркого солнца. Он чувствовал, что не может смотреть на улыбку Ёсана слишком долго, иначе ему станет больно. Она была такой красивой и в то же время ослепительной, что было трудно смотреть, не рискуя расплакаться.       Кан Ёсан отличался от всех. Кан Ёсан был непостижим.       Но в тот момент Чонхо стремился лишь к тому, чтобы стать единственным хранителем самых глубоких, самых тёмных секретов его души. Он хотел продолжать смотреть на него, ослепляться его светом, даже если это причинит боль.       — О, ну, мне пора идти, — произнёс Ёсан через несколько мгновений. — Ещё раз спасибо за палочки, я очень признателен. Увидимся?       — А, да, — пробормотал Чонхо, словно проснулся после долгого сна и пытался вернуться в реальность. — Увидимся… увидимся…       Ёсан ушел, и сон растаял. Дверь за ним закрылась, и звон колокольчика возвестил о том, что их маленький идиллический момент подошел к концу.       Чонхо посмотрел на вход.       Ёсан забыл свой зонтик.

***

      После долгого учебного дня Сонхва и Уён вышли из школьных ворот, предвкушая встречу с друзьями и заслуженный отдых. Они оживлённо обсуждали планы на выходные, когда до их слуха донёсся взрыв возмущённых голосов, доносившихся откуда-то неподалёку.       За пределами школы явно что-то происходило. Ведомые любопытством, Сонхва и Уён не спеша направились в сторону странного переполоха, не подозревая, что их ждёт. Лишь приблизившись, они замерли, словно поражённые током, увидев разворачивающуюся перед ними картину.       На земле лежал Сан, которого легко можно было узнать по ярко-красной куртке и нескольким фиолетовым прядям волос. Склонив голову, он казался беззащитным перед двумя хулиганами, Джэхёком и Хёнсоком, злобно нависшими над ним. Вокруг собралась небольшая толпа студентов, застывших в оцепенении, но никто не решался вмешаться.       Хёнсок грубо выхватил рюкзак Сана, распахнул его и вытряхнул всё содержимое на грязный асфальт. Книги, пенал, тетради, ручки – всё рассыпалось, словно осколки разбитой мечты. Вдруг из кучи вылетела небольшая открытка, которая тут же привлекла внимание садистского дуэта.       — О, а это что такое? — ухмыльнулся Хёнсок, подбирая её.       Небрежным движением он вскрыл конверт, и из него, словно цветной дождь, посыпались наклейки, рисунки и милые поделки, которые Сан делал для своих друзей. Злорадный хохот прокатился по толпе.       — Милые рисуночки, педик, — презрительно сплюнул Хёнсок в сторону Сана, растаптывая его творения, смешивая их с грязью.       В этот миг Сонхва увидел, как Уён, словно сорвавшись с цепи, с диким криком бросился на Хёнсока, нанося удар такой силы, что тот рухнул на землю.       — Повтори это, ёбаный мудак! — прорычал Уён, которого Сонхва никогда не видел в такой ярости.       Хёнсок и Джэхёк были не из робкого десятка, но Уён казался крошечным чихуахуа рядом с ними. Сонхва уже приготовился броситься на помощь, но решил сначала поддержать Сана. Он подбежал и опустился на колени рядом с ним, помогая собрать то, что ещё можно было спасти.       Всё произошло так быстро и хаотично, что Сонхва едва успевал осознавать происходящее. Он видел лишь мелькающие руки и ноги, слышал крики и ругательства, смешанные с аплодисментами зевак, подбадривавших участников потасовки.       Уён дрался отчаянно и яростно, но против двоих у него не было шансов. Вскоре Хёнсоку удалось повалить его на землю и обрушить на него град ударов. Толпа взревела. Сонхва, вероятно, кричал тоже, но не слышал собственного голоса.       — Эй, эй, эй, какого хрена, здесь происходит?       Сонхва услышал гневный вопль Минги, и вскоре его взволнованное лицо появилось в толпе.       Минги был, пожалуй, менее осторожным и более отважным, чем Сонхва. Он, не раздумывая, ринулся в бой, пытаясь вырвать Уёна из-под градин ударов. Схватив Джэхёка за пояс, он попытался оттащить его от друга.       В суматохе и криках Минги получил болезненный удар локтем в лицо. Взвыв от боли, он отпустил Джэхёка и схватился за нос.       — Ах ты, сука! — закричал Минги, привлекая к себе всеобщее внимание.       Увидев кровь, хлынувшую из носа Минги, и осознав, что он только что причинил боль сыну шерифа, Джэхёк схватил друга за руку, и они, объятые паникой, бросились бежать.       зрителей также быстро рассеялся, как только стало ясно, что драка окончена.       На поле боя остались лишь окровавленный Минги, Сан, пытавшийся остановить кровь салфеткой, и распростёртый на бетоне Уён.       Сонхва подбежал к Уёну и, опустившись на колени, принялся осматривать его.       — С ним всё в порядке? — спросил Сан, помогавший Минги в нескольких метрах от них. Он был явно взволнован и едва сдерживал слёзы.       Сонхва понимал, что сейчас лучше всего отправить Сана домой, чтобы тот успокоился, а с Уёном он разберётся сам.       — Отведи Минги домой, — сказал Сонхва. — Я позабочусь об Уёне!       Сан посмотрел на него с сомнением.       — Ты уверен?       — Не волнуйся, — Сонхва старался говорить спокойно и мягко. Несмотря на всю тревогу, сейчас было время вести себя как старший друг, каким он и являлся. — Просто иди домой, ладно?       Сан немного поколебался, но, увидев спокойствие и собранность Сонхва, решил, что оставить Уёна на его попечение — лучший вариант. Сонхва не сдвинулся с места, пока Сан и Минги не ушли.       Затем он подбежал к Уёну и склонился над ним.       — Ты в порядке? — обеспокоенно спросил Сонхва.       — Да… вроде… — простонал Уён. — Всё так плохо выглядит?       Лицо Уёна было залито кровью, большая часть которой стекала из ноздрей в рот. На губе виднелся глубокий порез, а под глазом красовался огромный синяк. Вдобавок ко всему, его лицо было покрыто грязью и пылью. Он не просто выглядел плохо, он выглядел ужасно.       — Да, немного, — решил смягчить правду Сонхва.       — Чёрт, — простонал Уён, пытаясь приподнять голову. — Отец меня убьёт…

      Уён сидел на покосившейся лестнице перед трейлером, яростно кромсая кусок дерева своим складным ножом. Обычно он любил превращать обрезки дерева в причудливые фигурки для друзей, но сейчас, когда мысли терзали его, нож плясал по дереву бессмысленно, не стремясь к форме. Сегодня он жаждал лишь бесцельной работы, отвлечения.       Отец, возвращавшийся из гаража с руками, перепачканными машинным маслом, замер, заметив состояние сына. Что-то в его поникшей фигуре заставило его остановиться.       Мистер Чон какое-то время молча смотрел на него, пытаясь вытереть руки тряпкой. Уён не поднимал головы.       — Что случилось, Уён? — наконец спросил отец после долгой паузы. Его голос, как всегда, был мягким, заботливым. Больше обеспокоенным, чем сердитым.       Сонхва, конечно, постарался скрыть следы побоев, но Уён знал, как жалко он выглядит. Под глазом расцветал синяк, лицо покрывали ссадины, губа кровоточила. Нечего удивляться тревоге отца.       — Я подрался, — буркнул Уён себе под нос, продолжая бесцельно терзать дерево.       — С кем?       Такого раньше не случалось. Его отец был, похоже, искренне шокирован. По крайней мере, не злится, подумал Уён.       — Какие-то придурки приставали к Сану, — пробормотал он тихо.       Уён злился на себя, ему хотелось провалиться сквозь землю. Он чувствовал себя слабым и бесполезным. Он всегда защищал Сана, с самого детства. Даже когда они были совсем маленькими, он всегда заступался за него, когда над ним издевались, кричал и дрался в ответ. Сан был его полной противоположностью – уравновешенный, до невероятности добрый, всегда стремящийся сгладить углы, не допустить эскалации.       Уён никогда не ввязывался в драки в школе, как это делал Минги. Он не был таким безрассудным. Минги мог навлечь на себя беду, когда ему вздумается, зная, что отец и брат всегда его прикроют. Но школьные оценки были всем, что было у Уёна.       Они, вероятно, были самой бедной семьей во всем Мисти-Лейкс, ютившиеся в старом трейлере, который едва вмещал их двоих. Его отец работал механиком и едва сводил концы с концами, чтобы оплатить школьные принадлежности. Уён помогал ему в мастерской, когда мог, но он не хотел провести всю жизнь, копаясь в двигателях. Поэтому он старался изо всех сил учиться и вести себя безупречно, быть образцовым учеником.       Но сегодня он сорвался, и заплатил за это разбитым лицом.       Уён не стыдился своего положения. Он любил жить в трейлерном парке, это был его дом, ему нравился этот маленький уголок рая, который они создали вместе с отцом. Он любил свою жизнь, в целом. Но иногда, лишь изредка, ему хотелось, чтобы все было немного проще.       Чтобы не чувствовать себя старше своих лет. Мудрее, но не измотанным в свои шестнадцать. Бедность старит, потому что каждый день – это борьба за выживание.       Уён не мог смотреть в лицо отцу, когда тот сел рядом с ним на ступеньки. Он услышал вздох.       — Уён, — тихо начал отец, — знаешь, ты замечательный парень. И очень храбрый.       Уён опустил взгляд, пряча глаза под черной челкой.       — Я просто… хотел бы быть сильнее…       — Чтобы мог их побить?       — Чтобы мог лучше защищать своих друзей! — вспыхнул он. — Я устал видеть, как страдают люди, которых я люблю, и не иметь возможности ничего сделать!       Уён сидел молча, нахмурившись и снова сосредоточившись на куске дерева. Он услышал вздох отца.       — Я понимаю, что ты имеешь в виду, — сказал мистер Чон, — но ты должен понимать, что ты не всегда сможешь защитить всех. Это не твоя обязанность. И у тебя не всегда это получится. Однажды может случиться что-то, и ты не сможешь защитить тех, кого любишь. И это не будет твоей виной, ты понимаешь?       — Ага…       Наконец, Уён осмелился взглянуть на отца. Тот улыбался, и на мгновение Уён снова почувствовал себя ребёнком, когда они с отцом отправлялись навстречу приключениям, и ничто другое не имело значения. Его отец был его супергероем, а он – его верным напарником, как говорил Уён. И он верил, что однажды они вместе изменят мир.       Их всегда было только двое. Мать Уёна бросила их много лет назад. «В Мисти-Лейкс никто ничего не добивается, — говорила она. — Я хочу большего, чем мне здесь уготовано». Мисти-Лейкс – не место для женщины с большими мечтами.       Уёну было четыре года, когда она ушла. С тех пор он её не видел. Теперь она где-то далеко, наверное, создала себе другую семью, которая не заставляла бы её стыдиться жизни в трейлере и отсутствия денег на отпуск. Наверное, редкость, когда мать бросает ребёнка, но он был здесь. Уён затаил на неё глубокую обиду, просто игнорировал её существование и всегда отказывался отвечать на письма, которые она упорно присылала. Теперь были только он и его отец. Все остальное не имело значения.       — Знаешь, ты один из самых сильных людей, которых я знаю? — сказал мистер Чон, глядя ему прямо в глаза.       Уён удивленно взглянул на него. Отец громко рассмеялся.       — Я серьезно! Сила – это не только мускулы, — сказал он, сквозь смех. Он обнял Уёна за плечи, притягивая его к себе. — У тебя сильное сердце. Ты добрый и полон любви, а это – величайшая сила, которой может обладать человек. Не забывай об этом.       Уён обнял отца в ответ, обвив руками его талию, как делал это в детстве. Отец нежно погладил его волосы цвета воронова крыла.       — Я люблю тебя, — пробормотал Уён, уткнувшись в грубую ткань рабочего комбинезона.       — Я тоже тебя люблю, малыш.       Уён так сильно любил своего отца. Он был всем его миром, и Уён думал, что если бы кто-то попытался отнять его у него, он, наверное, убил бы его на месте.

***

      Ёсан выждал глубокой ночи, прежде чем ускользнуть из своей комнаты. Едва стихли последние звуки ужина, едва экономка и дворецкий, единственные обитатели поместья, кроме него самого, погрузились в сон, едва отзвучали последние ноты его ежевечерней скрипичной практики, он решил, что настало время для вылазки.       Он привычно захватил фонарик, связку ключей, бинокль, запас семян и, в этот раз, добавил к своему снаряжению сумку, доверху наполненную палочками от мороженого, которые Чонхо бережно копил для него. Собрав всё необходимое, он начал свой спуск по увитой плющом стене, как делал это обычно.       По правде говоря, в этот час ничто не мешало ему выйти через парадный вход, но он настолько сроднился с тайными вылазками, что спуск из своей комнаты на втором этаже стал для него самой легкой задачей на свете.       Его ноги мягко коснулись земли, приземление прошло без единой царапины. Зажег фонарик, он направился к задней части усадьбы.       Огромный особняк, казалось, беспомощно раскинулся во тьме. Ёсану понадобилось целых две минуты, чтобы обойти его и добраться до входа в задний сад.       Его мать обожала цветы. Она всегда отказывалась от услуг садовника, предпочитая лично заботиться о каждом цветке и растении в садах поместья. Вероятно, именно поэтому дедушка, когда она была подростком, построил для неё несколько теплиц.       Годами они процветали, утопая в красках и благоухании. В детстве Ёсан часто приходил туда играть или изучать названия растений и цветов.       Но теперь, после смерти матери, теплицы в основном утратили своё великолепие. Цветы и растения давно погибли, остались лишь печально поникшие глиняные горшки, сухие корни и мертвые ветви, лишенные былой листвы.       Дедушка по-прежнему отказывался нанимать садовника, как того хотела его дочь, и былое великолепие теплиц осталось лишь в памяти. Они стояли, жутковатые, в задних садах – тёмные, пустые и молчаливые. Все, кроме одной.       Ёсан решил, что оставит одну из теплиц себе. Это был его маленький секрет, ведь никто больше сюда не заглядывал.       Он вошёл в задний двор, прошёл мимо других теплиц и, после долгой прогулки, наконец достиг нужного места.       Одним из ключей он открыл дверь в теплицу и быстро закрыл её за собой.       Едва он вошел, птицы встрепенулись и, щебеча, взлетели со всех сторон. Ёсан счастливо улыбнулся этому приветствию. К счастью, его питомцы выглядели здоровыми и довольными.       — Соскучились? — спросил он птиц, которые ответили громким чириканьем, пока Ёсан наполнял их кормушку семенами.       Ёсан любил своих птиц, словно они были его детьми. Он заботился о них, лечил их раны, кормил, играл с ними, давал им имена, знал всё об их причудах, предпочтениях и привычках. Он наблюдал за ними, изучал их и запоминал каждый узор на крыльях и груди каждой птицы.       Птицы были похожи на него. Всегда стремились к свободе полета, несмотря на кажущиеся трудности и безнадежность. Птицы рождены летать, даже если это их убьет.       Его мать никогда не любила птиц. Ей нравилось только то, что не доставляло ей хлопот.       Ёсан уселся за стол, который он поставил в углу теплицы. Стол выполнял множество функций, но в основном служил ему рабочим местом. Он поставил фонарик на стол и достал палочки от мороженого из бумажного пакета.       У этих палочек было множество применений, но Ёсан использовал их в основном для строительства сооружений для птиц: насестов, небольших лестниц и скворечников, в которых они могли прятаться. Иногда Ёсан использовал палочки и для раненых птиц, фиксируя ими сломанные крылья, пока те восстанавливались в теплице.       В полумраке Ёсан принялся за работу над новым скворечником, используя свежие палочки, а маленькие птички вокруг него щебетали, уже с нетерпением ожидая наступления утра.

      Ёсан не любил говорить о птицах; их существование было тайной, известной лишь ему.       Когда ему было около восьми лет, маленький попугайчик, словно яркий осколок солнца, врезался в окно его комнаты. Ёсан подобрал его, спрятав от любопытных глаз матери, которая вряд ли одобрила бы подобное соседство.       Голова попугайчика сияла золотом, подобно гриве льва, и он назвал его Лео. Погрузившись в пыльные тома орнитологии, Ёсан день за днём выхаживал Лео, пока сломанное крылышко почти не зажило. Но однажды Лео исчез.       Ёсан прочесал каждый уголок особняка. Заглядывал в темные углы, прошел по саду, пока не понял, что больше некуда идти. Отчаяние сковало его сердце. Он пытался убедить себя, что Лео улетел, но сломанное крыло не позволило бы ему взмыть высоко. Кот Сэйнт? Нет, это казалось невозможным, Ёсан всегда следил, чтобы они не пересекались.       В поисках птицы, Ёсан заметил приоткрытую дверь кухни, где спиной к нему стояла мать. Длинные, цвета воронова крыла волосы волнами ниспадали до самой поясницы. Она мыла руки под струей воды.       — Мама! — позвал Ёсан, входя. — Ты не видела моего…       Слова застряли в горле. Раковина была алой. Пальцы матери — красными. Краска? Томатный суп? Ёсан не знал. Но в голове навязчиво пульсировала одна мысль: кровь.       Мать выключила воду и повернулась к нему.       — Что случилось, милый? — спокойно спросила она.       — Эм, ты видела… — заикаясь, проговорил Ёсан, всё ещё не отводя взгляда от красного на её руках. — Я ищу маленького попугайчика, у него… жёлтая голова… его зовут Лео…       Мать приблизилась к нему, опустилась на колени, заглядывая в глаза.       — О, любимый, — тихо проговорила она. — Ты держишь птицу в доме?       — Нет! — выпалил он, но восьмилетнему мальчику редко удается скрыть правду.       — Ты же знаешь, мне не нравится, когда ты что-то от меня скрываешь, — продолжала мать. Мягкость в её голосе пугала больше, чем гнев. — Милый, я понимаю, что ты хочешь им помочь, но птицам это только вредит. В природе сломанное крыло — это приговор. Ты пытаешься отсрочить смерть, тем самым лишь продлеваешь их страдания.       Ёсан не мог смотреть ей в глаза. Лишь когда она твердо позвала его по имени, он поднял взгляд.       — Ёсан, в следующий раз, когда ты найдешь раненую птицу, — сказала мать, глядя ему прямо в глаза, — ты должен убить её сразу. Так она будет страдать меньше.       С этими словами мать поднялась и вышла из кухни. На её пальцах всё ещё виднелись красные пятна.       С того дня Ёсан никогда и ни с кем не говорил о птицах.

***

      Уён недолго залечивал раны в тиши родного дома. Словно феникс из пепла, он восстал из пепла побоища всего через несколько дней, неся на лице лишь багряные отметины, напоминавшие о былом сражении. На вопросы о самочувствии он отмахивался с усмешкой: «Ерунда, всего лишь царапины».       Как и обещал, одним вечером он пришёл к Минги, чтобы помочь ему присмотреть за двумя сорванцами, его младшими братом и сестрой.       Минджи и Сумин, словно два чертёнка, выпущенные на волю, в свои девять лет были ходячим воплощением хаоса и озорства, за что Уён их обожал. Сумин, миниатюрная копия Минги, боготворил старшего брата и во всем ему подражал. А Минджи… Минджи была маленькой принцессой Уёна, его несомненной любимицей. Лишь Уён утруждал себя тем, что играл роль принца на белом коне в её сказочном королевстве.       Однажды вечером Уён расположился с близнецами перед экраном телевизора. Они зачарованно следили за приключениями Русалочки, в то время как Минги колдовал на кухне, пытаясь сотворить ужин для всей компании.       — Когда я вырасту, я выйду замуж за Уёна, — заявила Минджи, крепко сжимая руки Уёна.       — Не выйдешь, — фыркнул Сумин.       — Почему это?       — Потому что ты страшная!       Уён тихонько хихикнул, оказавшись в эпицентре детской перепалки. Минджи попыталась огреть брата кулачком, а тот отбивался от её яростных, но слабых атак.       — Уён, ты ведь женишься на мне, правда? — проныла Минджи, устремив на него огромные, полные надежды глаза.       — Конечно, женюсь! — заверил её Уён. Минджи тут же показала язык брату, в то время как Минги на кухне невольно подслушивал их разговор.       — Минджи, ты не выйдешь замуж за Уёна! — донёсся до них голос Минги из кухни.       — А почему бы и нет? — крикнула она в ответ.       — Потому что ты ещё слишком мала для него!       Уён с удовольствием наблюдал за перепалкой брата и сестры, предметом спора в которой стал он сам. Но где-то в глубине души его охватывала легкая грусть. Ему, вероятно, никогда не суждено было иметь такую же большую и дружную семью. Втайне он завидовал Минги.       — Пойду прослежу, чтобы твой брат не спалил кухню, — сказал Уён близнецам, поднимаясь с дивана и оставляя их наедине с волшебным миром Диснея.       На кухне Минги самозабвенно сражался со сковородой, пытаясь приготовить гамбургеры с овощами. На нём был надет фартук с ироничной надписью: «Самый послушный повар в мире». Уён подумал, что Минги выглядит очаровательно.       — Как продвигается ужин? — спросил он, пока Минги лихорадочно рылся в кухонных шкафчиках в поисках приправ.       — Почти готов, — ответил Минги, не поворачиваясь к Уёну. — Скажи, ты предпочитаешь горчицу или кетчуп?       — Мне всё нравится. Пусть детвора выбирают.       Уён откинулся на стену, погрузившись в молчание. Когда Минги выключил плиту, Уён решил, что пришло время поговорить:       — Эй, кстати, спасибо за вчерашнее.       — М? — Минги наконец повернулся к нему, в его глазах читалось недоумение. — За что?       — Что бросился на помощь Сану, — пояснил Уён. — И, наверное, благодаря тебе у меня сейчас целый нос. Жаль, что ты пострадал.       Минги опустил глаза. На мгновение Уён заметил на его лице смущенную улыбку. Он решил не заострять на этом внимание. Минги был красив, когда улыбался, когда думал, что никто не видит.       — Ерунда. Не стоит благодарности, — тихо пробормотал Минги. — Это меньшее, что я мог сделать.       Уён наблюдал за тем, как Минги раскладывал гамбургеры и овощи по тарелкам, стараясь придать каждому блюду эстетически привлекательный вид для своих маленьких брата и сестры.       Минги снова повернулся к нему.       — Я рад, что с тобой всё в порядке.       Уён улыбнулся ему в ответ.       — Я тоже рад, что ты в порядке.       На какое-то мгновение всё казалось правильным.

***

      Во время одной из перемен Сан, словно заворожённый, перебирал книги в своём шкафчике, когда из ниоткуда возник Юнхо, нарушив его меланхоличное одиночество. Сан тщетно пытался отгородиться от него стеной безразличия, прячась за маской занятости, но игнорировать Юнхо было всё равно что пытаться удержать воду решетом. Юнхо был неумолим, словно настойчивый луч солнца, пробивающийся сквозь густые тучи. Он никогда не отступал, пока не вытягивал из собеседника каждое слово, каждый вздох. Избегать его было невозможно. Сан смиренно приготовился к неминуемой буре.       — Привет,— голос Юнхо, словно бархатное прикосновение, достиг его, как только он оказался рядом.       Сан скользнул по нему мимолетным взглядом, торопливо водружая книгу на верхнюю полку.       — Привет…       На лице Юнхо застыла хмурая сосредоточенность, словно он пытался разглядеть в глубине души Сана нечто сокрытое от чужих глаз. Его взгляд был пронзительным и обеспокоенным.       — Как ты?       Чрезмерное беспокойство Юнхо неприятно кольнуло Сана. Он прекрасно понимал, что привело Юнхо к нему – отголоски недавних событий.       Сан пожал плечами, натянуто улыбнувшись Юнхо.       — Я в порядке. А что?       — Минги рассказал мне о том, что случилось на днях.       Мгновенно, словно натянутая струна, тело Сана напряглось. Он отчаянно хотел, чтобы Юнхо остался в неведении относительно той злополучной стычки с Минги, Уёном и двумя хулиганами. Он надеялся сменить тему, притворившись, что случившееся не имеет для него никакого значения. Он избегал взгляда Юнхо, словно чумы.       — Ну, да, — пробормотал он, пожимая плечами. — Было мерзко, но не смертельно. А вот Уёну досталось по-настоящему.       — Сан.       Имя, произнесённое решительным, но полным отчаяния голосом Юнхо, словно мольба, заставило Сана поднять глаза. Юнхо смотрел на него глазами, полными грусти, – ахиллесова пята Сана. Как же он это ненавидел.       — Почему ты мне не сказал? — прошептал Юнхо, и Сан поспешил с ответом:       — Потому что я не хотел, чтобы ты вмешивался. Пожалуйста, пойми.       — Нет, я не понимаю! — Юнхо повысил голос, едва не сорвавшись на крик. Вспомнив, что они находятся в школьном коридоре, он понизил тон. Любопытные взгляды учеников скользили по ним. Он подошёл вплотную к Сану, чтобы говорить наедине, лицом к лицу. — Какого чёрта, Сан? Как долго это продолжается? Я… я ничего не знал… Ты же знаешь, я могу помочь. Я могу поговорить с учителями, с директором, мы можем что-нибудь предпринять против этих парней.       — Послушай, я не хочу, чтобы ты из-за меня вляпался, ладно? — умоляюще произнёс Сан. — Я не хочу, чтобы кто-то пострадал. Минги и Уён уже поплатились, и я не могу допустить, чтобы это случилось ещё с кем-нибудь. Особенно с тобой. Я ненавижу это, ненавижу, что все страдают, и это всё из-за меня…       — Это не из-за… — Юнхо глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. — Просто позволь мне помочь тебе.       — Не надо, — твёрдо ответил Сан. Он схватил руку Юнхо и нежно сжал её. — Пожалуйста, просто забудь об этом.       Юнхо посмотрел в глаза Сану и почувствовал, как его сердце бешено заколотилось.       Он подумал, что если бы Сан отпустил его руку, он бы умер прямо там, в эту же секунду. К сожалению, Сан всё же разжал пальцы. Юнхо отчаянно попытался удержать ускользающее тепло, но в конце концов, смутившись, тоже отдернул руку. Тем не менее, он всё ещё чувствовал покалывание на коже, словно его пронзил разряд тока. Он сжал руку в кулак, пытаясь затолкнуть эти мысли в самые тёмные уголки сознания.       — Ладно. Понял, — сказал Юнхо, внезапно ощутив нехватку воздуха. — Тогда я пойду.       Юнхо ушел, заглушая бурю чувств, разбушевавшуюся внутри него. Чувств, которые нарастали, словно неконтролируемый рёв.       Он был в полном замешательстве.       Сан обычно оказывал на него такое действие.

***

      Когда старший брат умер, Юнхо оплакивал не столько его, сколько собственную участь. С этого дня бремя ожиданий обрушится лишь на его плечи.       Теперь он – старший сын. А в семье Чон старший сын должен быть воплощением совершенства.       Донхан был даром небес для родителей, идеальным сыном с рождения. Никогда не доставлял хлопот, превосходил все ожидания – по крайней мере, до роковой ночи. Возможно, поэтому они так упорно отказывались верить в случившееся; не могли смириться с тем, что их любимец, их золотой мальчик, безупречный Донхан, погиб нелепо, по пьяной случайности.       Но как бы там ни было, правда оставалась неизмённой: теперь Юнхо должен занять место брата.       Только вот Юнхо не был Донханом. В нём не было той безупречности, того обаяния, харизмы, смелости, природной лидерской хватки. Он просто жил, притворяясь тем, кем не являлся.       Отец видел его насквозь; прекрасно понимал, что Юнхо и в подметки не годится старшему брату, и ненавидел его за это.       И в глубине души Юнхо тоже это знал: ему никогда не достичь их идеала, никогда не заслужить той любви и уважения, которыми они одаривали Донхана.       Сразу после разговора с Саном Юнхо вошёл в приемную директора. Секретарь удивленно вскинула брови. Она знала его наизусть. Как-никак, он был президентом школы с первого дня учебы.       — О, Юнхо! — поприветствовала она, как старого знакомого. — Что-то случилось?       Юнхо одарил её своей лучшей улыбкой. Той самой, сияющей и очаровательной, которой он обманывал окружающих, заставляя верить в его добрые намерения. Он так наловчился в этом, что почти сам верил в своё мнимое счастье. Годы, проведённые в маске, заставляют её врастать в лицо.       Юнхо не считал себя ни выдающимся умником, ни душой компании, ни интересным собеседником. Ему нечего было предложить миру, кроме своей неординарной власти и влияния на каждого в этом городе. Как бы отец ни отравлял его жизнь, статус сына мэра давал свои привилегии. И он готов был использовать эту власть, чтобы помочь друзьям. Чтобы помочь Сану.       — Да, я хотел бы поговорить с директором, — объяснил он. — Речь идёт о двух учениках и их… неадекватном поведении в последнее время. Я хочу попросить об их отстранении.

***

      Хонджун брёл по лесу, и тишину прорезали далёкие, надрывные рыдания. Он шёл по лесной полосе, окаймляющей озеро, вскоре после похорон Чон Донхана. Он не был с ним близко знаком, но Бомджун – был, когда-то они были лучшими друзьями, и Хонджун думал, что его старший брат, вероятно, был бы горд тем, что он почтил память одного из его старых товарищей. В конце концов, вся семья Чон пришла на похороны Бомджуна.       Звук тихого, скорбного воя становился всё отчетливее. Хонджун медленно продвигался к берегу Большого озера.       Когда последние деревья расступились, открывая вид на водную гладь, он увидел плачущего. Маленькая фигурка, свернувшись калачиком на песке, прижимала колени к груди. Чон Юнхо, всё ещё облаченный в чёрный, траурный костюм, в полном одиночестве безутешно рыдал.       Хонджун не был особенно близок с Юнхо. Они знали друг друга, но Сан, Уён и Минги были его ближайшими друзьями; Минги тесно общался с Юнхо, поэтому иногда они пересекались компаниями. Но лично он всегда считал, что они с Юнхо были разными.       Где Хонджун был грубым, Юнхо отличался изысканностью, где Юнхо стремился к порядку, Хонджун жаждал хаоса. Юнхо был нежно-голубым, а Хонджун – яростно-красным.       Но в тот миг, видя его плачущим в одиночестве, на следующий день после похорон брата, Хонджун подумал, что, возможно, они не так уж и отличаются, как ему казалось раньше.       — Эй, — окликнул Хонджун, приближаясь.       Юнхо вздрогнул, обернувшись. Его глаза, опухшие от слёз, расширились от неожиданности. Он не подозревал, что кто-то рядом.       — Мне жаль, — продолжил Хонджун. — Я… я знаю, тебе, наверное, хочется побыть одному. Я просто подумал…       — Всё в порядке, — пробормотал Юнхо, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Можешь остаться, если хочешь.       Хонджун слабо улыбнулся и подошёл ближе. Он опустился на песок рядом с Юнхо, подставляя лицо легкому, освежающему бризу.       — Мне очень жаль Донхана, — попытался он. Юнхо молчал. — Он был любимцем всего города, понимаешь?       Перед ними открывался завораживающий вид. Солнце готовилось к закату, и озеро, спокойное и гладкое, словно зеркальное полотно, мерцало и переливалось в лучах уходящего дня.       Хонджун достал пачку сигарет, прикурил и протянул её Юнхо.       — Хочешь?       Юнхо лишь покачал головой, не отрывая взгляда от озера.       Они сидели так несколько минут, плечом к плечу, в тишине наблюдая за горизонтом.       — Как ты с этим справляешься? — прошептал Юнхо, нарушив молчание.       Хонджун взглянул на него, но Юнхо упорно не смотрел в ответ. Вероятно, боялся, что если он это сделает, то снова разрыдается.       — Не знаю, — честно ответил Хонджун. — Просто нахожу новые, творческие способы. Например, представляю, что он где-то далеко, занят спасением мира. Или что он в космосе, исследует вселенную.       Юнхо ничего не ответил.       Хонджун вздохнул.       — Бомджун говорил мне: «Если ты когда-нибудь будешь по мне скучать, просто представь, что я в космосе и смотрю на тебя сверху вниз». Есть одна песня Дэвида Боуи, которая ему очень нравилась, она называется Стармэн, и она о космонавте. Вот почему он мне это говорил, он утверждал, что песня на самом деле о нём, что он был Стармэн из песни, — Хонджун бросил быстрый взгляд на Юнхо, горько усмехнувшись. — Знаю, он говорил это просто чтобы похвастаться, но иногда… я притворяюсь, что он на самом деле говорит правду. Что он где-то там, исследует Луну или что-то в этом роде, и ему там очень весело. Я до сих пор пою эту песню себе под нос, когда слишком сильно по нему скучаю.       Хонджун выждал несколько секунд. Заметив, как глаза Юнхо снова наполняются слезами, и как дрожат его губы, он решил, что лучше предложить ему хоть какое-то утешение.       — Хочешь, я спою её для тебя?       Юнхо судорожно вздохнул.       — Да, пожалуйста.       Хонджун придвинулся ближе, пока они не сидели совсем рядом. Он обнял Юнхо за плечи, и тот, словно инстинктивно, прижался головой к его плечу.       Хонджун тихонько запел.       Он не считал, что у него приятный голос, но надеялся, что он хотя бы немного успокоит Юнхо.       Пока он пел, Хонджун понял, что все не в порядке, и не в порядке уже очень давно. И проклятая песня, спетая озеру, никогда ничего не изменит.       Но, по крайней мере, это хоть немного успокоило его, позволило забыть о боли на мгновение. В этот краткий миг все, что имело значение, — это попытаться правильно подобрать слова и ноты песни.       Хонджун продолжал петь, а Юнхо громко рыдал у него на плече.       Бомджун солгал ему. В конце альбома так и не узнаешь, удалось ли звёздному человеку спасти людей Земли.       На самом деле, Хонджуну больше нравилась его собственная интерпретация песни: никакого звёдного человека не было, и Зигги Стардаст выдумал всю эту историю, чтобы хоть как-то утешить людей.       В небесах ждет звездный человек,       Он велел нам не испортить все,       Ведь он знает, что это все не напрасно.