подойди ко мне

джисон был отличным другом, правда. он был первым, кому феликс открылся в консервативной корее, зная, что об этом тот никому не проболтается, не осудит и ничего ему не сделает. он в принципе был первым другом, которого феликс завел в новом университете, не прикладывая особых усилий. тот человек, который без вопросов нагрянет в три часа ночи со снеками; тот, кто всегда не против пошопиться в торговом центре; бессменный товарищ в онлайн играх оллнайт. в целом, просто чудо. даже его тень, возникающая в моменте, перестала пугать ли на втором месяце дружбы и стала с улыбкой откликаться на призыв феликса к кино-марафонам. однако иногда ли был уверен — это первый человек в мире, по которому плачет маска позора. — вы прям как парочка, — джисон увлеченно жует круассан и отколупывает очередной кусочек вилкой, сразу протягивая ее своей тени. — скажи же, минхо? феликс тогда застыл, как был — с широкой улыбкой на лице и с ложечкой в креманке. хенджин, которому не посчастливилось хлебнуть американо, сильно подавился и едва не заплескал белую блузу на себе. и когда минхо, потянувшийся к чужой вилке с десертом, смерил их взглядом и выдал четкое «согласен», феликсу пришлось молниеносно бросать и мятное мороженое, и улыбку, чтобы приложить к чужому рту несколько салфеток. и все-таки не кажется. единственный выход в сложившейся ситуации (незакрываемый рот хан джисона, странные наблюдения и на все согласная джисоновская тень) — ебучая, блять, маска позора. — блин, я запачкал свою любимую блузку! — ничего страшного, хени, если не отстирается, мы сходим в этот магазин, ладно? и когда хан снова раскрыл рот, чтобы извергнуть из него что-то, заслуживающее кляпа, к всеобщей радости он смог лишь воскликнуть от сильнейшего прицельного пинка в голень. нет, конечно, феликс не оставил без внимания нереальную красоту хвана. это было первое, что он подумал, и первое, что сказал самому хенджину, тут же выкатив приветствие с тонким напылением флирта. его бисексуальная душа затрепетала, когда джисон представил ему своего второго лучшего друга, и тот выплыл с картонным стаканчиком американо в своем красивейшем пальто. хван, оказалось, обладал чуткостью, и заданный знакомству тон поддержал. это все случайно затянулось. небрежно брошенная в самом начале фраза стала нитью, протягивающейся сквозь их взаимодействия в будущем, и, на самом деле, вот такое вот умозаключение из бесстыдного рта было лишь вопросом времени. только была одна проблема. проблема, из которой вытекал целый ворох ее детишек, стучащих половниками по кастрюлям и методично насилующих феликсов нежный мозг. парочкой они не были. и тема их многочисленных разговоров и прогулок никогда не склонялась к чему-то подобному. разговоров было много — они обсуждали сидней, канберру, сеул; союн со второго курса, джисона, минхо, джисона с минхо вместе; творчество мураками, картины ван гога; психологические проблемы героев геройской академии, гарри поттера, маши из маши и медведя; деятельность студенческого совета, секции по танцам, тхэквондо. пару раз задели тему гендерных стереотипов и поплевались на них ядом. разговоров, правда, было много — и никогда они не касались ни ориентации ли феликса, ни ориентации хван хенджина, ни ли феликса и хван хенджина вместе. честно, они даже обсуждая будущие встречи, не использовали слово «мы». феликс был без понятия, делает ли старший это намеренно. феликс не был уверен, что это не делает он — случайно, чтобы не представлять себя и хенджина вместе. даже в предложении, в скромном «мы». чисто в теории, была возможность закинуть удочку с попкоринкой на крючке в бесстыдный джисонов рот, чтобы тот без зазрения совести все вывалил; на крайняк был бан чан — сосед и лучший друг хенджина, — который увидел в феликсе копию своей младшей сестры и теперь готов был на что угодно. но, положа руку на сердце, ли-младший готов был признать лишь то, что он ничего не хочет знать. проблемки, превращающие его мозг в кошмар трипофоба, вкладывали в маленькие дырочки свои собственные убеждения. и приходилось им следовать. — енбок-и? поглаживание по плечу разгоняет несносных чертят из головы в тот момент, когда феликсов глаз готов был начать подергиваться. точно. картины, выставка, хваново пальто, два кофе, неизменное отсутствие «нас», тихие переговоры, льющаяся из зала мелодия пианино… — а? — ты меня не слушал?.. — хенджин на секунду изламывает брови и тут же возвращает на лицо мягкую улыбку. — все в порядке, феликс? — да-да! прости, пожалуйста, я не успеваю досыпать и чуточку залипаю, — ли нервно приподнимает уголки губ и постукивает кончиком ногтя о стаканчик. — прости, повторишь еще раз? — повторить-то повторю, но, енбок-и, ты пришел уставшим? тебе следовало поставить свой комфорт превыше встречи… — превыше встречи с тобой? — феликс картинно открыл рот и хлопнул по чужому плечу раскрытой ладонью. — хвани, ты правда предлагаешь мне променять бесценное время с тобой на какой-то там сон?! негодяй! хенджин улыбается ярче, но все еще выглядит обеспокоенно — собственные убеждения немного затихают, прогнувшись под изломом чужих губ. какой же хван красивый. замечательный. — ты чудесен, солнце, — хенджин перехватывает ладонь и переплетает пальцы. — как в таком маленьком тебе помещается столько солнечной энергии? хочешь кушать? уже час прошел. енбок окидывает взглядом выставку, на которую они со старшим пришли. тот долго думал над ней, решал, точно ли она ему необходима, и в конце концов удивленно косился на купленные ли билеты. как-то неловко было недоговаривать конкретно ему. ли не умеет врать, но скрывать эмоции и переживания труда ему не составляет — поэтому сейчас он его совесть чиста. разве что чуточку запятнана. он действительно не досыпает, потому что преподавательница по французскому как с цепи сорвалась и назадавала на год вперед. однако главной причиной его задумчивости неизменно остается джисоновское неумение сдерживать в себе странные наблюдения. они действительно выглядят как пара? наверняка хан преувеличивает в своей обычной манере. — если честно, да, немного. — хорошо. какую кухню ты хочешь сегодня? тут по округе разбросана куча ресторанчиков на любой вкус. — м-м, — феликс прикладывает краешек стакана с кофе к подбородку и вдыхает уличный воздух, когда хенджин пропускает его вперед. — корейскую? да, давай корейскую. хван действительно красив. красив всегда — когда джисоновы слова выбивают из него дух; когда на винтажной блузе расплывается кофейное пятно; когда он хнычет в голосовые сообщения о том, что кофе совсем не отстирывается. когда куксится, поняв, что коллекции в магазине больше нет; когда радуется, завидев феликса с куда более красивой одеждой в руках. вообще всегда. он что-то тихо говорит о вузе, о том, что приближается сессия, что он собирается разрисовать испорченную блузку цветами. если быть совсем уж честным, феликс уверен, что хенджин быть некрасивым совершенно не умеет. это не в его компетенции. он даже кушает так, что ли забывает о палочках в руках. — растяпа, — хван хихикает и самостоятельно вытирает брызги рамена с чужих рук. — сейчас доешь и я везу тебя домой. можешь даже не пытаться что-то сказать. из феликсова рта почти вырывается плаксивое «но я не хочу! мы мало погуляли!», но ударяется о поджатые губы. никаких «нас» тут нет. тут есть хван хенджин и ли феликс, протянувшие нить флирта сквозь свои диалоги по случайности второго. это, блин, глупо. феликс не страдает заниженной самооценкой. у него уже были отношения, он знает, что для обоих полов он в меру заботлив, болтлив и деликатен. он понимает, что его характер и воспитание помогают строить здоровую дружбу и комфортные отношения, и наоборот. он прекрасно видит, и зеркало ему совершенно не врет — его внешность ни капли не уступает всем остальным его достаткам. но хенджину уступает. ему вообще все, нахрен, уступает. феликс совсем не может себе представить, кого нужно было спасти в прошлой жизни, чтобы встречаться вот конкретно с ним. между «быть с ним» и «быть им» феликс смело выбрал бы первое. но они все еще на парочку лишь похожи. их все еще соединяет лишь нитка, которую ли закинул своим глупым изречением в самом начале общения. а хван все еще, ну… хван. хвани, который везет его в своей машине домой, безошибочно поворачивая там, где нужно, и включая на фон именно те песни, на которые феликс поймал фиксацию. хвани, который собирается изрисовать свою винтажную блузу яблоневым цветом, чтобы перекрыть пятно от американо. хвани, который прямо сейчас что-то говорит, пока феликс утыкается взглядом в его руки, сжимающие руль. — енбок-и, тебя будто в космос отбило сегодня. ты совсем-совсем не спал? совсем-совсем. он всю ночь думал о том, как же он боится сказать. — все в порядке, прости, пожалуйста. что? — я вот думал пригласить тебя завтра, чтобы мы вместе спасали блузку и смотрели новые серии геройки, но что-то… — да, конечно! клянусь, я высплюсь ради этого. я просплю двенадцать часов, если тебя это успокоит. мы? — ну двенадцать может быть слишком… голова заболит, — хенджин растерянно хлопает ресницами и делает музыку тише. — но ты обязательно выспись и приходи после обеда. я буду ждать тебя, енбок-и. он. будет. ждать. его. нет, хенджин всегда его ждет. он ждет, пока феликс выберет сезонный кофе; ждет, пока феликс залезет в машину, чтобы закрыть дверь с его стороны; ждет, пока феликс ответит на какой-нибудь вопрос, когда он в очередной раз залипает на какую-нибудь по-милому выбившуюся прядку из общей прически хвана. но он сказал, что они есть! и что он будет ждать его, чтобы они… у феликса крыша едет. — у тебя крыша едет. минхо что-то жует и шуршит упаковкой прямо около динамика, когда феликс заканчивает пищать ему в ухо. — у меня пиздец как едет крыша, хен, давай называть вещи своими именами. — ну я так и сказал. просто негоже матом ругаться. прекращай, кстати. — ну мам! минхо любит говорить так, будто ему уже за сорок — это, наверное, так влияет старшинство в их маленькой компании. и обязанность следить не только за джисоном, но и за прибившимся к ним феликсом. и все же. это был единственный вариант. если бы феликс совсем никому не рассказывал о своем хвано-страдальчестве, отъебнуло бы его в космос еще в самом начале. а джисона пришлось отмести как потенциального собеседника сразу, как выяснилось, что маска позора плачет по нему самыми горькими в мире слезами. сразу, как джисон сказал преподавательнице, что новый цвет волос ей не идет, если быть точнее. с минхо пришлось взять клятву о молчании, и ли-младший в своем сумасшествии чуть не скрепил ее кровью, напугав хена до чертиков. он видел, как старший разрывался между долгом хановской тени и братской любовью к феликсу, и его было почти жалко. но куда более жалко было свой мозг, полный дырочек, затюканных убеждениями демонят. выживает сильнейший, ничего личного, минхо-хен. — честно, мелочь, мне вообще твой этот ужас не ясен, — старший говорит невнятно, пока снова что-то пережевывает. — вы такие очевидные, что мне аж тошно, вот правда. — я почти на сто процентов уверен, что хвани лишь поддерживает атмосферу и флирт, — феликс вздыхает, по неизвестному кругу объясняя, казалось бы, очевидные вещи. — он же добрый, как откормленный домашний кот. мне кажется, он в принципе иначе не умеет. — он физрука нахуй послал раза три за первый семестр, феликс, тут даже я добрее буду, чем это чудовище. — чего? — что слышал. мне надоело жевать батончики, я хочу пасту доделать, бывай. из минхо советчик не очень. и собеседник. и слушатель. и названный брат. но, конечно, лучше, чем из умной колонки и кактуса. феликс даже воздушных замков не строил. он вообще ничего не строил, закрыв в себе рассуждения и мечтания на десяток замков, потому что с ними только больнее. осознание, что он не ровня тому, кому хочется быть всем и сразу, било так сильно, что голова болела на постоянной основе. минхо не понимал, что имеет в виду феликс, а феликс не понимал, как и чего тут можно не понимать — он говорит внятно, четко, по-корейски и даже без акцента: он. хвану. не. ровня. он. и. хван. — никакие. не. «они». а джисон и минхо старательно эти замки открывают. неясно, чего они добиваются, но если феликса это убьет — а оно убьет, — то воскрешать будут они же. больше некому. или феликса убьет сам хенджин, он еще не понял. «в любом случае причиной будет он, что конкретно бы тебя не убило» — минхов недовольный голос, искалеченный пережевыванием карбонары, звучит в голове очень отчетливо, и феликс, в принципе, соглашается. хван не умеет быть некрасивым. вот это ли выяснил теперь точно. отпечатавшиеся на щеке волны наволочки, помятая сном бежевая футболка, абсолютный и беспросветный беспорядок на темной макушке — синоним к ликсовой смерти сегодня. и завтра. и послезавтра. хенджин, похоже, не ожидал, что «после обеда» в голове парня — чуточку за двенадцать дня. и слава богу! и все же, он — добрый домашний кот. хван даже не особо-то и понимает сначала, кто перед ним стоит. он хлопает глазами так задумчиво и каплю испуганно, что мысленно феликс ему не поет, а воет дифирамбы подстреленным псом. — ой, енбок-и… прости, я что-то проспал. и бан чан в душе… — все в порядке, я просто рано уснул и рано встал. все не в порядке, все просто восхитительно! крайне чудесно. очень славно. чан выходит из душа как раз в тот момент, когда хенджин ставит перед феликсом переслащенный и очень молочный кофе с каким-то убийственным «честно, с такими-то запросами к кофе я не просто спросонья помню о них, но и среди ночи расскажу». — привет, феликс! господи, так давно не видел тебя, — чан ярко улыбается, переставая сжимать ли в объятиях. — и ты совсем не пишешь. вот и оставалось только узнавать о твоих делах из бесконечных рассказов… ты чего меня бьешь, джинни? вот так бан чан встает на сторону зла. сторону джисона и минхо, если быть точнее. сторону, которая невидимками ковыряет замки́ на воздушных за́мках и гаденько хихикает, пока феликс ловит ртом воздух. — ой как улепетывает. а что я не так сказал? — чан почесывает темную макушку и умиленно улыбается в сторону застывшего парня. — как ты, ликс? тебя не слышно и не видно, хотя вчера хенджин что-то говорил о выставке. ты купил вам билеты, да? и приходится говорить, пряча за розовой чашкой стремительно краснеющие щеки, бегающий взгляд и высеченный под веками образ наволочных волн на чужой щеке. это пытка — делать вид, что он не хочет провтыкать в узорчатые кухонные обои добрых полчаса, перебирая в голове каждую встрепенувшуюся ото сна прядку темных волос. но феликс пока не уверен, что хочет, чтобы пытка сменилась на более изощренную — на «них». а обстоятельства привычки спрашивать его мнение не имеют — именно поэтому хенджин стремительно выскакивает из ванной с мокрой головой, в свежей домашней одежде и грозно сжимает чановское плечо. — а тебе, хен, наверное пора в студию. чанбин, наверное, совсем тебя заждался. наверняка у вас очень много дел, совсем нет времени и вы ничего не успеваете. смотрю, ты и кофе допил, хен. бан заливается смехом, поднимаясь: — понял я, понял, — он снова улыбается феликсу, застывшему изваянием. — пока, ликс. надеюсь, в следующий раз мы увидимся быстрее, чем в этот. я правда скучаю! и хватит сжимать мне плечо, джинни, твои походы в зал, вообще-то, совсем не проходят бесследно! походы в зал… и очередное подтверждение тому, что хенджин ни некрасивым, ни неидеальным быть не может. он, похоже, торопился — с темных волос капает вода, на плечах белая футболка уже совсем промокла. в нем заложено быть потрясающим. в нем заложено быть каким угодно, но точно не феликсовым — это удручает, но отвлечься помогает, что удивительно, сам хенджин. он быстро выпроводил чана из их общей квартиры, тут же предлагая феликсу переместиться в гостиную, где успел все подготовить. — ты, кажется, очень любишь масочки, так что я купил пару. они разные, подбери ту, что тебе нравится больше, лепи и возвращайся. будем рисовать. — хвани, я буду выглядеть по-дурацки. издеваешься? — ли куксится, но отказаться будет кощунством. хенджин помнит о его личной одержимости и даже заботится о ней. вот это и есть издевательство. — не будешь, солнце. тем более я собирался надеть тоже. неужели и я буду выглядеть, как дурачок? — нет! — он морщится от того, как громко звучит его голос. — то есть, нет. ты не умеешь по-дурацки выглядеть, что за глупости ты мне тут говоришь? негодяй. и я, кстати, говорил тебе, что рисовать совсем не умею. я испорчу тебе твою любимую блузку, а потом буду всю оставшуюся жизнь себя чмырить за это. — она испорчена кофейным пятном, солнце, а твой вклад сделает ее еще более любимой. лепи уже маску, тодороки шото не ждет. ну тут против вообще не попрешь. тем более, когда твоего любимого персонажа запомнили. тем более, когда скулы начинают краснеть. тут ничего, кроме бегства в ванную, предпринять больше нельзя. ну вот кто просил его рождаться конкретно, блин, таким? и какой именно танец с бубном нужно было станцевать вокруг феликсовой мамы, чтобы родился феликс, который принадлежал бы хенджину? а принадлежать хотелось. хотелось, чтобы ли феликс полностью и беспрекословно принадлежал этим глазам, этим длинным пальцам, обернутым в кольца, этим запястьям с серебряными браслетами на них, этим винтажным блузам и белой ленте в чужих темных волосах. вернее, он уже принадлежал, но хотелось каплю другого. хотелось, чтобы ли феликс был хван хенджина, а хван хенджин — ли феликса, и, честно признаться, больше вовсе ничего не хотелось. и черт бы побрал хановский рот. похожи «они», блин, на парочку, ага. если на алиэкспрессе продают маску позора, то феликс будет первым человеком в мире, заказавшим ее не по приколу. — так я с ним согласен. — я это понял еще тогда, когда ты об этом сообщил. спасибо, братец. и прекрати, блять, жевать мне в ухо! — маты не используем, молодой человек! иногда складывалось впечатление, что минхо-хен: 1. хуевый друг; 2. замшелый старик; 3. и в целом человек не самый хороший. феликс сотни раз в этом убеждался и сотни раз об этом забывал. сейчас, пока ли-старший жует ему в ухо горсть попкорна, он снова убеждается и в первом, и во втором, и в третьем пунктах. — во-первых, прекрати вести себя так, будто маты доставляют тебе физическую боль. тут иначе, блять, не скажешь! — мое сердце! ты делаешь мне больно! — да ты ебанутый что-ли? — феликс закатывает глаза и отодвигает телефон от уха, когда минхо воет ему в динамик. — господи, с тобой не поговоришь нормально, вот правда. — а во-вторых что? соблюдаем правила языка, мелочь, и договариваем. — а во-вторых, хен, это правда уже не смешно. мне больно и неприятно от всей этой ситуации, я чисто случайно подписал себе смертный приговор, кинув этот тупой подкат прямо в его красивое лицо в первую встречу, а теперь мучаюсь. он действительно просто поддерживает общий образ общения, а вы продолжаете делать мне больно, доказывая, что это не так. — видео в звонок подключи, сопляк. — не буду! феликс оглядывается на настольное резное зеркало, чтобы встретиться со своими красными глазами. он снова забыл лечь спать, проплакал полночи, а с утра разбудил звонком друга, потому что терпеть это было невыносимо. от хвана он уходил с тяжелым сердцем. тот предложил ли внести свою лепту в украшение испорченной блузы, раскрасив яблоневый цвет, нанесенный самим хенджином, в акварельной технике — по словам хвана, так будет проще справиться с неуверенностью, потому что аккуратным быть не обязательно, а с цветом прогадать не получится. все бы закончилось легким трепетом, если бы хенджин мимолетом не упомянул, что яблоневый цвет выглядит совсем как феликс. ли не понимает, что делает хван. он не понимает, зачем он это делает. но он точно знает, что ничем хорошим это не закончится. их дружба правда много значит для феликса — в первую очередь хенджин нравится ему за свой характер, открытую душу и чудеснейший эмоциональный диапазон. всегда приятно получать полную реакцию на свои слова и действия, и всегда приятно знать, что кому-то нравится тебя слушать. просто в какой-то момент оказалось, что такое великолепие хочется ото всех спрятать. хочется, чтобы все улыбки доставались одному ему, чтобы наволочные волны маячили перед глазами каждое утро и чтобы именно его шкаф был под завязку забит пышными блузами и классическими брюками. хочется, чтобы нить флирта оказалась красной нитью судьбы, по которой можно добраться до чужого сердца. хван хенджина ему хочется. полностью. чтобы каждая выбившаяся из мальвинки прядка была феликсовой. чтобы «они» были. — так и знал, что рыдал. — не плакал я. не выспался. — а вот и рыдал. знаешь, — минхо, что удивительно, говорит серьезно. настолько серьезно, что отодвигает от себя глубокую тарелку с попкорном. и улыбается. хищно так. — если он продолжит доводить тебя до слез, я расквашу ему его красивое ебало. — хен! — я серьезно. во-первых: ты не должен из-за него плакать. во-вторых: в этом нет абсолютно никакого смысла, потому что причину для слез ты выдумал сам. подумай: он прямо тебе сказал, что никаких отношений и быть не может? — нет, но… — но ты сам за него это решил. честно говоря, никогда еще не видел человека, который бы стал поддерживать «шуточный» флирт на протяжении полугода, — минхо задумчиво чешет бровь и все-таки отправляет в рот попкоринку. — а еще я никогда не видел, чтобы хван так открыто проявлял свои эмоции. обычно он холоднее с людьми, чем с тобой. это значит лишь одно, и ты сам прекрасно понимаешь, что именно, но почему-то адски этого боишься. — ты делаешь только хуже… — ой, да что ты несешь? ничего я не делаю, и уж тем более хуже. вставляю тебе мозги на место. и джисонни просил мяса, поэтому я пошел готовить. и подумай о том, что я сказал. пока, козявка. минхо отвратительный друг, но просто шикарнейший взломщик замков. и отличный стрелок по таймингам. прошло всего ничего с их общей встречи, а хенджину все неймется: приходит уведомление с лаконичным «ты выспался сегодня? я собирался кое-куда, но возникла мысль показать это местечко и тебе. оно нравится мне. хочешь?». не то что бы ли жаловался на такую тягу к общению, но… «но» не важны, когда хенджин так ярко улыбается и открывает дверь с пассажирской стороны. это правда больше похоже на одно большое вселенское издевательство. в моменте, конечно, приятное, но в ночи самое, что ни на есть, адское. но это проблемы будущего феликса, сейчас его проблема — сжимающие руль руки, три серебристых кольца и торчащая темная прядка. — так куда едем? — феликс старается звучать бодро и скрывать в бодрости факт того, что минимум три часа этой ночи прошли в соплях и под пересмотр геройки. — а вот все тебе расскажи, солнце, — хенджин улыбается, бросая быстрый взгляд на пассажира. — просто знай, что место я правда очень люблю. и что я крайне хочу тебе его показать. ничего, кроме как втягивать «кофе с такими-то запросами» через трубочку, не остается. хенджин сегодня в «их» блузке. феликс сегодня не в порядке. абсолютно. — мы приехали, просыпайся, енбок-и, — хенджин гладит чужое плечо и улыбается прищуренным спросонья глазам. — ты совсем не выспался и согласился поехать со мной, негодник. — не могу променять драгоценное время с тобой на какой-то там сон, запомни, хвани. а куда приехали? оказалось, что до «местечка» еще нужно дойти. переться в холм, не спавши ночью, тяжело. переться, когда спереди скачет воодушевленный хенджин, немного легче. рукава его блузки развеваются, и феликс под их влиянием воодушевляется тоже. — никак не предоставлялось повода сказать, что все эти твои блузы тебе невероятно идут, — ли опирается на свои колени, но поднимает взгляд, чтобы наткнуться на чужие раскрасневшиеся от подъема щеки. — они будто для тебя созданы, правда. — ох… спасибо, солнце. я рад слышать это от тебя. и смотри! хенджин указывает куда-то в сторону, и феликс приподнимается, чтобы увидеть. это холм, где помимо «них» лавка, раскидистое дерево и низкий заборчик. за заборчиком — город, который медленно поглощало закатное солнце. пару раз феликс замечал именно этот вид на картинах хвана. он был дневным, но отличить от вечернего не сложно. — ох, тут вживую также красиво, как на твоей картине, хвани, — ли улыбается, пересчитывая многоэтажки. — ты очень хорошо передал этот вид. — ты меня смущаешь, блин. феликс хихикает, продолжая разглядывать город с такого необычного ракурса. он не сравнится с видом из квартиры — то был двадцатый этаж, но среди таких же многоэтажных домов, потому не столь красочный. красивее этот вид делает то, что хенджин сильно его любит. феликс не уверен, потому что совсем ничего не смыслит в рисовании, но говорят, что художники имеют особенное восприятие всего. в частности, своих рисунков. наверняка хван один из романтиков, рисующих только то, что им нравится. хенджин любит этот вид, рыбок, цветы. феликс, конечно, хенджина. и его рисунки. хочется впитать в себя все розоватые разводы, шуршание карандаша хвана по листу скетчбука и мягкий аромат его парфюма, чтобы ночью было, над чем плакать и улыбаться. он не уверен, принадлежит ли это посещение холма «им», но хочет надеяться. — возьми. хенджин протягивает молочный лист, заставляя вцепиться в него пальцами, и быстро заправляет за чужое ухо упавшую на глаза белую прядь. на молочном листе — быстрый профиль феликса. — не думаю, что это лучшая моя попытка передать твою красоту, потому что, как минимум, она не в цвете, но почему-то мне показалось, что конкретно ее лучше тебе показать. ли честно-пречестно пытается дышать. за все полгода, четыре месяца из которых занимали ужас от осознания и пищания в минховы уши, он ни разу не показывал хенджину, до чего доводят его действия. они доводили до криков в подушку, до закусанных костяшек пальцев, до ярких улыбок в ночи и, конечно, до слез. феликсу почему-то думается, что минхо-хен не разозлился бы даже, если бы узнал, что ли-младший позорно расплакался сразу, как только опустил взгляд на карандашные линии. если хенджин видит его именно так, то тогда феликс своим генам крайне благодарен. — если ты продолжишь так на него смотреть, я таки не сдержусь и поцелую тебя. да, наверняка минхо не стал бы злиться на то, что феликс разрыдался еще сильнее, когда хенджин сказал то, что сказал. — прости! прости, оно само вырвалось! я не хотел… то есть, — хенджин тянется к чужой щеке, быстро проводя по ней большим пальцем. — я не хотел тебя этим пугать, прости! — ну хватит уже, — голос феликса почти не слышно за всхлипами. — ну вот, теперь ты не сможешь меня поцеловать, потому что я весь неприятный, опухший, страшный и мокрый. тебе так сложно было не говорить этого, а сделать? я сейчас расплачусь еще сильнее. — нет-нет-нет, не надо еще сильнее, я совсем не умею успокаивать людей, — хван паникует, обнимая ладонями чужое заплаканное лицо. — и я не ожидал, что тебя это расстроит! и почему ты думаешь, что ты страшный и неприятный? это не так! боже, я совершенно не знаю, что теперь… у хенджина даже губы идеальные. он весь такой идеальный, что хочется добровольно сойти с ума — но еще больше хенджина хочется себе. хочется, чтобы каждая прядка на его голове была феликсовой, чтобы каждая улыбка — феликсу, и на каждом рисунке — феликс. хочется, чтобы утром первым делом виделись наволочные волны на чужой щеке, каплю напуганный утренний взгляд и абсолютный беспорядок на чужой голове. хочется, чтобы «они» существовали, были неизменной константой, чтобы ли феликс был хван хенджина, а хван хенджин — ли феликса. и, кажется, незакрываемый рот хан джисона это устроил. «ну наконец-то!» — вероятно, минхо-хен и его жевание поселились на какой-то крохотной полке в голове феликса. ну и хорошо. стоит, наверное, благодарить джисона за его треп и минхо-хена за осуждающее жевание в динамике. и маску позора из корзины удалить…

°❀⋆.ೃ࿔*:･

— вы, честно сказать, теперь совсем-совсем на парочку похожи, — хан ковыряется в чизкейке и поворачивается на свою тень. — правда, хен? — согласен. хенджин ставит американо на стол и убирает выбившуюся белую прядь за чужое ухо. — спасибо, а то вдруг кто-нибудь не догадается. — пиздец, ну наконец-то.