Выжить, но ради чего?

Натаниэль сидел на заднем сидении старенького Фиата и наблюдал за видом за окном из-под прикрытых ресниц. В автомобильном стекле, покрытом разводами от капель дождя, мелькали деревья и кусты. Темные грозовые тучи застилали собой звёздное небо, оставляя придорожные фонари единственными источниками света. Натаниэль методично считал фонарные столбы и дорожные знаки, которые они проезжали, в уме. Натаниэль постоянно считал, это стало его способом держаться за реальность, чтобы не сойти с ума в этом бесконечном хаосе. Он вел счёт дней, недель и месяцев, прошедших с тех пор, как его жизнь изменилась и перевернулась верх ногами, заставляя мальчика заучить новые правила и принять условия этой реальности, взамен на право дышать. Бывало, он считал до ста на нескольких языках, пока накатившая паника и тревога не отступали. Натаниэль считал минуты, когда мать покидала его, чтобы проверить насколько безопасна местность. Одна, две, три... Если ее не было больше двадцати, он обязан был немедленно бросить все и бежать. Бежать, считая каждый свой шаг. Натаниэль считал имена. Сейчас их тринадцать. Тринадцать городов. Тринадцать масок. Тринадцать новых личностей. Натаниэль считал шрамы, неровные, рваные полосы. Их считать было трудно, шрамы пересекались друг другом, и уже было не различить, где начинается один и заканчивается другой. Некоторые шрамы были за пределами его видимости, он не мог посчитать шрамы на спине, но ощущал неровную поверхность кожи под подушечками пальцев, проводя по ним ладонью, и видел болезненный взгляд матери, когда она зашивала его новые ранения после очередной встречи с преследователями. Натаниэль считал удары своего сердца. Каждый толчок крови по венам. Доказательство, что он все ещё жив. Один вдох, один выдох. А затем снова бежать. Мать часто повторяла: неважно в каком он состоянии, неважно как сильно устал, неважно насколько яркую и жгучую боль испытывает. Боль и усталость означают лишь одно - он не мертв. Он может продолжать бороться. Может продолжать бежать. Каждый раз, когда ноги отказывались нести его дальше, когда боль в измученном теле становилась невыносимой, Натаниэль считал удары по ритму своего сердца. Глухой, пульсирующий звук в ушах напоминал ему, что он жив, что он обязан спасти свою жизнь. Снова и снова. Даже когда казалось, что силы на исходе и он не способен сделать ни шага. «Пока сердце бьётся, Абрам, у тебя есть шанс на спасение» Пока сердце бьется, он будет жить. Пока сердце бьется, он будет бороться. Натаниэль сонно сомкнул веки, отвлекаясь от дорожных знаков. Усталость от нескольких последних ночей, лишенных сна, брала свое, несмотря на вечное сковывающее напряжение. Было уже за полночь, и по расчетам матери они должны добраться до маленького городка вблизи Нюрнберга через пару часов. Мэри сосредоточенно вела машину по трассе A9, изредка поглядывая на сына в зеркало заднего вида. Дождевые капли барабанили по крыше автомобиля, создавая успокаивающий фон, что только прибавляло тяжести ве́кам. Мать, казалось, тоже начинала проваливаться в усталость, но хватка на руле не ослабевала. Она лишь прибавила скорость, ничуть не опасаясь мокрого асфальта под колёсами. — Можешь поспать, я разбужу тебя. — Произнесла Мэри на немецком. В каждой новой стране они старались говорить на языке местного населения не только на публике, но и между собой. Это помогало развить разговорный уровень и акцент. Иногда, если они задерживались в одном регионе больше, чем на неделю, то старались подражать и местному говору, что, конечно, не всегда удавалось. В таком случае Натаниэль с матерью использовали её британский акцент. Натаниэль отрицательно покачал головой, но, немного поколебавшись, все же устроился поудобнее, прислонившись виском к прохладному стеклу. Закрыв глаза, он позволил телу расслабиться и ненадолго погрузиться в дремоту, зная, что мать не допустит, чтобы с ними что-то случилось. Эта мысль - единственное, что все ещё давало возможность ослабить бдительность, почувствовать себя в безопасности. У его матери не было такой возможности, никто кроме нее самой не сможет контролировать каждую тень в темных углах. Мэри была его опорой в этом безжалостном, холодном мире. Может, потому что она и сама была такой же безжалостной и холодной. В ней не было ласки и сентиментальностей, которые Натаниэль украдкой замечал у других матерей по отношению к своим детям в те редкие моменты, когда ему удавалось понаблюдать за семьями на детских площадках или в аэропортах. Его мать была беспощадной, расчетливой и непреклонной. Мэри не обнимала сына и не проводила с нежностью по его щеке, зато она была готова сжать горло каждому, кто решит причинить вред ее ребенку. Сон был чутким, Натаниэль все равно слышал падающие капли дождя и ровный гул автомобильного двигателя. Он чувствовал, как машина набирает скорость, а затем снова немного притормаживает. Улавливал запах мокрой земли и бензина. Ему редко снились сны, он научился не впадать в глубокий сон, оставаясь наполовину в сознании, потому что иначе ему обязательно снился отец. Мэри не пришлось будить его, он проснулся за несколько минут до того, как их серый Фиат припарковался на полупустой парковке. Натаниэль провел по влажному оконному стеклу рукой и попытался разглядеть окрестности. Они остановились у небольшого здания, окружённого посадкой деревьев. — Идём. — Позвала его мать, первая выходя из автомобиля. Только после гулкого хлопка двери Натаниэль отвёл взгляд от окна и, подхватив свой рюкзак, ступил на мокрый асфальт парковки. Он поглубже вдохнул, наполняя лёгкие свежим хвойным воздухом до отказа. Обувь промокла за считанные секунды, как и тонкая куртка. Мэри без особого напряжения окинула взглядом местность. Убедившись, что все спокойно, она направилась ко входу в мотель, зная, что Натаниэль сразу последует за ней, не отставая ни на шаг. Мотель, в котором они собирались остановиться, был типичным придорожным заведением, двухэтажное здание с выцветшей вывеской и скромным оформлением. Подобные располагались по всей Европе и, чаще всего, привлекали туристов с маленьким бюджетом или группы автобусных туров, благодаря своей низкой цене. Посетители редко задерживались в таких местах дольше, чем на пару ночей. Войдя в тесный, слабо освещенный холл, взгляд Натаниэля сразу упал на пожилого администратора. Мужчина сидел, склонившись над газетой, и лениво оторвал от нее глаза, когда Мэри подошла к стойке регистрации. Они обменялись парой типичных фраз все на том же немецком. Камер наблюдения здесь не было, вероятно, место совсем зачахлое. Мотель казался тихим и безлюдным, но парень все же не спешил расслабляться. Администратор без особого, к их счастью, интереса пробежал глазами по фальшивым документам, которые ему протянула Мэри, и, порывшись в одном из ящиков за стойкой, выдал ей ключ от комнаты. Мать кивнула, пожелала старику спокойной ночи, и Натаниэль прошел с ней к лестнице, ведущей на второй этаж. Оказавшись в номере, Мэри первым делом заперла за ними дверь, повесив дополнительный замок и закрыв жалюзи на окнах. Только тогда Натаниэль позволил плечам опуститься, ощущая, как напряжение понемногу ускользает. По правде говоря, быть запертыми в четырех стенах было опаснее, чем ехать на машине с возможностью в любой момент оторваться от погони. Но уютная, тихая атмосфера, хоть и не очень чистой комнаты, подсознательно успокаивала. Натаниэль прошёлся глазами по скромной обстановке номера - двуспальная кровать, небольшой шкаф, тумбочка с телевизором. Ничего лишнего, только самое необходимое. Мэри, бросив свой рюкзак на кровать, подошла к сыну и положила ладонь ему на плечо. Ее прикосновение было коротким, почти мимолётным и не несло в себе ласки, простой жест для того, чтобы выдернуть его из задумчивости. — Здесь есть душ, нужно покупаться и постирать вещи. Мы уезжаем рано утром. Натаниэль кивнул, и мать направилась в ванную: она тоже изрядно промокла за то короткое пешее расстояние до мотеля. Парень принялся сдвигать кровати, чтобы в итоге образовалась одна двуспальная. Ещё одно привычное действие, доведённое до автоматизма. Мать и до побега иногда ложилась с ним по вечерам, словно стараясь своим присутствием контролировать его сон и дыхание, сейчас же это стало необходимой мерой безопасности. Закончив с кроватями, Натаниэль дождался возвращения Мэри и ушел в ванную. Для них горячая вода и душ были истинным редким благом - обычные удобства, которыми другие пользуются каждый день. Он старательно избегал зеркал, давно научившись снимать цветные линзы на ощупь. Натаниэль не хотел сталкиваться со своим отражением, со своими глазами - глазами отца, глазами монстра. Ему хватило одного единственного мимолётного взгляда в зеркало, чтобы взгляд наткнулся на чужие черты на своем лице. Натаниэль прерывисто выдохнул и подставил голову под теплый душ, позволяя воде вместе с пылью и грязью смывать болезненные воспоминания. Искупавшись и тщательно постирав одежду, парень развесил ее на батарею, чтобы она успела высохнуть к утру. В спальне мать сосредоточенно нависала над картой в своих руках, сидя на краю кровати. Парень подошёл ближе и устало упал животом вниз на мягкую перину рядом с ней, что заставило Мэри слегка вздрогнуть от неожиданности. Она недовольно на него покосилась, но Натаниэль лишь виновато улыбнулся. Устроившись поудобнее и положив подбородок на руку матери, он заглянул в карту. — Нюрнберг. — Произнес парень без вопросительной интонации, Мэри еле заметно кивнула. — Город большой и там много туристов, легко затеряться. К тому же, от него ведёт несколько основных трасс, видишь? — Мать ткнула карандашом в несколько полос на карте, а затем задумчиво склонила голову. — Нужно найти самую удобную для нас. — Мы не задержимся там? — Брови Натаниэля удивленно метнулись вверх. Нюрнберг был идеальным местом, чтобы осесть в нем хотя бы на месяц. Никто не удивится паре незнакомцев с акцентом, которые решили провести свой отпуск в этом городе. Мать досадно покачала головой. — Ненадолго. Это опасно. Нюрнберг - важный экономический центр, здесь слишком много значимых персон и я не могу утверждать, что там нет оповещенных им людей. Натаниэль поджал губы, под "ним" она подразумевала отца. — Так... сколько мы там пробудем? — Не знаю. — Устало выдохнула она. — Попробуем продержаться неделю, если повезёт. — Есть и другие города, менее большие, где мы могли бы остановиться. — Осторожно предложил Натаниэль. — Есть, но мы не можем рисковать. Это самый удобный и практичный вариант. Они и вправду не могли рисковать. Однажды Натаниэль с матерью уже оступились, и это было слишком близко к краю. Шрам пули после этого останется с ним навсегда. Мэри снова обратила внимание к карте, проводя карандашом понятные только ей линии. Натаниэль какое-то время умиротворенно наблюдал за ее действиями, пытаясь представить, как выглядит Нюрнберг. Скорее всего, это большой шумный город с типичными для Баварии аутентичными домами в "старом городе" и кучей шумных туристов с фотокамерами. Мысль о том, что кто-то из таких туристов может оказаться человеком, работающим на отца, заставляла сердце биться быстрее, но даже несмотря на это, усталость брала свое. — Я могу чем-то помочь? — Спросил Натаниэль, просто чтобы не уснуть. Мэри оторвалась от карты и окинула его серьезным взглядом. — Ложись спать. Нужно хорошо отдохнуть. — Я не устал. — Произнес он, зевая, на что мать укоризненно сдвинула брови. — Ты не поможешь, если не выспишься. Натаниэль неслышно фыркнул и покорно перекатился на свою сторону кровати. Мэри, сложив карту обратно в свой рюкзак, погасила свет. Они, как и всегда, легли рядом, спина к спине, держа под подушками пистолеты. Год назад Натаниэля подстрелили, и он ещё долгое время спал в бронежилете, пока мать силой не начала снимать его, чтобы парень не мучился с дыханием по ночам под гнетом тяжёлых пластин. Мэри дышала ровно и размеренно, но Натаниэль знал, что она не позволит себе сомкнуть глаз пока он не заснёт. Даже в эти краткие моменты спокойствия они не могли полностью расслабиться, хотя парень был благодарен матери за возможность почувствовать себя в безопасности, пусть это и было ненадолго. Натаниэль какое-то время прислушивался, стараясь синхронизировать свое дыхание с дыханием матери. Это всегда помогало унять тревогу хотя бы на несколько драгоценных мгновений. Сосредоточившись на этом спокойном ритме, он закрыл глаза и провалился в сон. Еще один день, который они пережили. Тысяча четыреста девяносто пятый день со дня побега. Они все ещё живы, все ещё дышат, но сколько ещё им придется бороться за эту жизнь? Жизнь, которую и назвать так сложно - это было вечным выживанием, не имеющим конца. Их существование превратилось в бесконечное бегство, ничего больше. Ещё один день. Ещё один шрам. Ещё один вдох. Благодарить судьбу? А разве есть за что?