Выжить, но ради чего?

В интересных историях, часто наполненных опасностями и экшн сценами злоупотребляют излишней драматичностью. Но ведь на то они и интересные истории. Реальность другая. Она скучна. В ней, конечно, бывают моменты, когда страх и опасность превращены в яркий, захватывающий дух каскад. Но что, если эта эмоция — не вспышка, не минутное ощущение угрозы, а фон многих годов жизни? Не внезапный удар молнии, а непрекращающийся белый шум. Натаниэль научился жить с этим страхом, как учатся жить с постоянным шумом за соседской стенкой — сначала замечаешь каждый звук, затем учишься различать тона, а в конце концов уже не можешь представить свою жизнь без этого привычного гула. Каждое утро начиналось с проверки выходов и входов, подсчёта шагов до пожарной лестницы, оценки высоты окон. Простая рутина. Снова и снова. Не из-за паранойи, а из-за привычки, такой же очевидной, как чистка зубов. Намного проще воспринимать опасность чем-то нормальным, обыденным. Так обманываешь себя, что с этим можно жить. В такой жизни не было драматизма. Была рутина выживания — скучная, выматывающая, похожая на бесконечное решение математических задач, где цена ошибки — всего лишь жизнь. И даже правильное решение не всегда гарантирует безопасность. От такого существования устаешь, ведь знаешь, что ничего не можешь изменить. Усталость накапливается не от физического напряжения, а от понимания, что каждый рывок бессмысленен. Они никогда не перестанут бежать. Жизнь не изменится, пока они не умрут. Это и было самым невыносимым.

***

Солнце стремительно двигалось к горизонту, рыжие лучи скользили по ковровому покрытию. Завтра они отсюда уедут, мать возьмёт очередной заказ, чтобы заплатить за новые документы, ведь иногда кровь намного ценнее денег, особенно, когда дело касается смены личности. Натаниэль пересчитал в этой комнате всё, что только можно было сосчитать. Считал, потому что цифры были единственным, что оставалось неизменным. Одни настенные часы. Два окна. Три двери в коридоре до черного выхода. Сорок минут до полного заката. Пять следов от ногтей на запястье. Шесть дней назад они ещё думали, что смогут задержаться в Германии подольше. Этот вечер можно было назвать почти уютным, в их понимании этого слова, такой себе передышкой между забегами. Мать закуталась в одеяло, превратившись в кокон из старой шерсти, и читала газету, изредка называя прочитанные ему слова для перевода. Натаниэль разгадал с ней уже семь кроссвордов, когда в очередной раз бросил тоскливый взгляд на окно. За те несколько дней, проведенные в этом хостеле, границы его мира сузились до расстояния от номера до столовой, мать запрещала ему выходить на улицу. Хотя видимых угроз не было, она все же предпочитала запереть Натаниэля в четырех стенах. Вид с окна выходил на небольшое спортивное поле возле местной школы. От старого, забытого чувства становилось больно где-то под ребрами. Натаниэль не держал в руках клюшку уже четыре года, а игры лишь изредка видел на экранах заправок или в те нечастые моменты, когда тайком от матери выключал звук на телевизоре и искал спортивный канал с трансляцией Экси. Этого было недостаточно, но все же хоть что-то. Отныне на спортивное поле он ступал только для пробежек, таких же заземляющих, как и счёт. Мать с шорохом перевернула страницу. — Грызун из семейства зайцевых. Девять букв. — Kaninchen. — Ответил он, не задумываясь. Немецкий давался ему легко, возможно, потому что он был уже третьим языком, который пришлось выучить. А может и потому, что языки были так же просты и понятны как цифры. Мэри кивнула, черкнув карандашом по газете. Натаниэль поджал губы и снова повернул голову к окну. Солнечные лучи стали теплее, медовее. Скоро стемнеет. — Иди. — Не поднимая головы, бросила мать. Натаниэль медленно моргнул. — Что? — Ещё пару раз оглянешься на поле и свернешь себе шею. — Она наконец подняла глаза. — Иди, но не больше пятнадцати минут. Натаниэль мгновенно сорвался с места. — Лукас. — Настойчивым тоном остановила его мать. Это имя скоро забудется, утонет под толщей новых имён. — Пятнадцать минут. — Пообещал он уже на ходу. В одной из женских передач, крутившихся по всем основным каналам, говорили, что в жизни человека бывают моменты абсолютного счастья. Натаниэль не был уверен, что пятнадцать минут на пустом школьном поле можно было назвать счастьем, но это было что-то очень близкое. Что-то похожее на глоток свежего воздуха. Здесь, на потрескавшемся асфальте, под остывающим вечерним небом, он мог просто быть, существовать. Не Лукасом, не очередным именем в списке фальшивых жизней и личностей, а просто собой — мальчиком, который когда-то играл в экси и до сих пор помнил звук с которым мяч врезается в акриловое стекло. Пот стекал по спине, футболка прилипла к телу, и это было правильно, по-настоящему наконец-то устать от движения, а не от бесконечного ожидания следующего побега. На четвёртом круге он заметил мяч для экси, забытый школьниками у ворот. Натаниэль поколебался, но все же подбежал ближе, поднял его, взвесил в руках. Замах. Бросок. Мяч ударился об угол ворот и отскочил назад. Ещё замах. Ещё один. Каждый бросок отдавался эхом где-то в груди. Это не было похоже на игру с клюшкой, но это было больше, чем ему было позволено за последние четыре года. Впервые за много времени он позволил себе раствориться в жалости к себе, к упущенной возможности из прошлой жизни. Всего лишь играть. Кевин и Рико сейчас, скорее всего, готовятся стать восходящими звёздами экси, пока он утратил даже то малое, что у него было. А ведь он мог бы сейчас играть вместе с ними, тренироваться в Эверморе, не думать о новых языках и документах. «Лукас получает мяч, обходит защиту, это невероятный прием...». Чужое, неправильное имя царапнуло сознание, но даже это не могло сейчас испортить фантомное ощущение свободы. Очередной бросок вышел сильнее предыдущих, и мяч отскочил слишком высоко, прокатившись по газону. Натаниэль побежал за ним, считая шаги скорее по привычке, чем из необходимости. Тридцать два до края поля. Десять минут из отпущенных пятнадцати. Может быть, где-то в параллельной вселенной, другой Натаниэль сейчас действительно готовился к решающему броску. Может быть, там мама сидела на трибунах и с улыбкой выкрикивала поддерживающие лозунги, как раньше, когда ее голос был самым громким на стадионе. В той вселенной она не разгадывала кроссворды в дешёвых хостелах, не просыпалась каждые два часа, чтобы проверить дышит ли он. Может быть, там всё по-другому. Но здесь и сейчас у него были только эти пятнадцать минут, старый мяч и пустое поле. И почему-то этого казалось достаточно. Когда последние лучи солнца окрасили поле в оранжевый, он подобрал мяч и аккуратно положил его обратно у ворот, стерев свои отпечатки пальцев краем футболки. Кто-то найдёт его завтра. Кто-то другой проживёт с ним свои пятнадцать минут свободы. Завтра они уедут. Снова. Как всегда. Но этой ночью Натаниэль не считал выдохи и вдохи, он уснул сразу же, как голова коснулась подушки. На следующий день они проснулись засветло. Рюкзаки уже были собраны и стояли в прихожей. Натаниэль залез на узкий подоконник и прислонился виском к холодному стеклу, дыхание оставляло на окне влажные следы. Где-то вдалеке, за туманом, виднелось спортивное поле. Приспущенный к локтю рукав объемной толстовки, обнажал запястье с кровавыми полумесяцами от чужих ногтей на бледной коже. Натаниэль считал редко приезжающие в переулке машины. Сзади послышались шаги, мать остановилась рядом с ним и взглянула на улицу через его плечо. — Красный Форд. — Произнес он, не поворачиваясь, и ткнул пальцем в стекло. — Второй раз проезжает. Натаниэль почувствовал, как плечи матери напряглись — едва заметное напряжение, через секунду оно исчезло. — В салоне ребенок. — Её пальцы сомкнулись на его локте, и она потянула руку на себя. — Но все равно слезай. Я ухожу. Натаниэль без возражений соскользнул на пол. Ключи слегка зазвенели, когда мать достала их из кармана. — Я спущусь вниз, нужно найти машину. Оставайся здесь. — Мэри взглянула на настенные часы. — Двадцать минут. Он прибавил к текущему времени названный интервал и кивнул. Мать скрылась за дверью. Дождавшись, пока ключ с тихими щелчками повернется в замке, Натаниэль прошел в ванную комнату. Плитка под босыми ногами казалась ледяной, трубы гудели где-то в стенах. В зеркале отражался худой мальчишка, русые волосы криво подстрижены — мать не была особо терпеливой, когда работала с ножницами. Пряди падали неровно, некоторые торчали вверх. Он провел по ним рукой, правда, положение это не сильно улучшило. Здесь пахло хлоркой и дешёвым лавандовым мылом, но Натаниэлю все равно почему-то чудился запах бензина. Взгляд опустился ниже, чтобы не смотреть на лицо, и Натаниэль зацепился за саднящие отметки материнской хватки на запястье. У ребенка в красном Форде вряд ли имелись такие же. Он наверняка знал, каково спать в одной и той же кровати дольше недели, его имя не менялось чаще, чем времена года, не таяло на языке как снег. Вчерашнее чувство лёгкости полностью исчезло, его снова заменил собой тот белый шум. Натаниэль повернул кран и включил воду тонкой, едва слышной струйкой, чтобы не заглушить звуки с улицы. Умылся, стараясь не намочить рукава застиранной толстовки, и замер. Сквозь шум воды в трубах пробивался далекий гул мотора. Натаниэль досчитал до десяти, прежде чем выйти из ванны и снова подойти к окну. Он не заметил красного Форда, но... через дорогу от мотеля, наполовину закрытый киоском, был припаркован черный Ниссан. Натаниэль отшатнулся от окна, глаза быстро нашли настенные часы. Прошло уже... восемь, девять, десять... Половина. Натаниэль медленно выдохнул и снова набрал воздух в лёгкие. Обычно на поиск машины уходило не больше семи минут, ещё пять на то, чтобы взломать дверь. Мать скоро должна появиться. Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать... Собранный рюкзак стоял у двери. Тринадцать шагов до него. Шестнадцать к окну. Пять метров пожарной лестницы. Двадцать минут. Мать появится через двадцать минут. Должна. Восемнадцать, девятнадцать, двадцать.... Мэри всё ещё нет. Нет, нет нет, нет. Ее нет, а значит нужно уходить, но тело отчаянно этому противится. Может он обсчитался? Двадцать одна, двадцать две... За дверью послышался тихий скрип половиц. Ключ в замке не повернулся. Он должен бежать, но страх буквально пригвоздил его к месту. Под дверную щель просунули записку, затем удаляющиеся шаги, и все стихло. Двадцать три, двадцать четыре... Натаниэль прокусил внутреннюю часть щеки, на языке появился металлический привкус. Он задержался непозволительно долго, но матери здесь нет, и он по отточенной схеме должен был уже исчезнуть, однако ноги будто налились свинцом. Он не сможет убежать. Не без Мэри. Не один. Они были всем, что у них осталось. Сердцебиение эхом отдавалось в горле. Давно выработанный рефлекс гнал его прочь. Бежать. Бежать, не оглядываясь. Бежать, пока хватает сил. Бежатьбежатьбежатьбежатьбежать Снова шаги. Спешные, громкие. Три оборота ключа и дверь резко распахнулась. Мать сразу же отыскала его глазами и секундное выражение облегчения в ее глазах сменилось яростью. — Что ты здесь делаешь? — Прошипела она, закрывая за собой дверь. — Двадцать минут. Простое правило. Ты должен был убраться. Натаниэль сглотнул вязкий, как нефть, ком. — Я... — Он не знал, что должен сказать. Не знал, как оправдать уязвимость. Но это было уже не важно, наказание последует, что бы он не сказал. Мать ткнула рюкзак ему в грудь. — Мы уходим сейчас же. — Она схватила свой рюкзак, и тут ее взгляд нашел клочок бумаги на полу. Мэри подняла записку и в её глазах моментально растекся страх. Натаниэлю удалось выцепить написанные слова за секунду до того, как мать скомкает листок, и схватит его за ткань рукава, чтобы выволочь из комнаты. «С новосельем, птичка и младший.» Два прозвища резанули по воспоминаниям, причиняя почти физическую боль. Черный Ниссан можно было списать на случайность, даже если это была не она, но записку нет. Их нашли. Сейчас имели значения только три двери до черного выхода. Одна, две... Путь перегородили две внушительные фигуры. Натаниэль не узнал их лиц, но дыхание все равно перехватило так, словно кто-то сжал горло. Мать шагнула вперёд и закрыла его собой. Один из мужчин потянулся к карману. — Синий Сааб с восточной стороны. Десять минут. — Скороговоркой произнесла Мэри на немецком. — Беги! Натаниэль, не раздумывая, рванул в сторону. С первыми шагами послышались выстрелы, крики и проклятия, но он не обернулся. Никогда не оглядываться. Никогда не останавливаться. Бежать, пока хватает сил. Бежать. Ноги едва касались пола, когда он сбегал по ступенькам. Послышался ещё один выстрел, Натаниэль запнулся, но смог удержать равновесие. С силой налетев на последнюю дверь, он распахнул ее и выбежал на улицу. Влажный воздух заполнил в лёгкие. Натаниэль быстро заозирался, бросив последний взгляд на дверь, за которой осталась мать. Переулок. Направо. Снова направо. Он обогнал угол, где старая стена полностью покрыта граффити, на маленькой парковке был припаркован синий Сааб. Натаниэль кинулся к машине, дёрнул за ручку водительской двери. Закрыто. Может не та машина? Он оббежал Сааб, задняя дверь поддалась, и Натаниэль нырнул внутрь. В машине пахло бензином и старой обивкой. С заднего сидения он перебрался на переднее, ключа в замке зажигания не было. Натаниэль откинул зеркало над пассажирским креслом и оттуда предсказуемо выпали ключи. Ещё мгновение, ключ повернулся в зажигании, и Сааб нехотя, с трескучим звуком завелся. Такая машина не сможет обогнать Ниссан или даже Фиат, но все же лучше так, чем на своих двоих. Натаниэль нажал на газ, крутанул руль, и Сааб выехал из переулка. Прошло пять минут. Он сделал один круг вокруг здания хостела, улица снова стала тихой, даже простых прохожих не было. Один круг, второй. Останавливаться нельзя, он должен быть готов в любой момент рвануть прочь. Но и уезжать тоже, мать должна вернуться. Шесть минут, семь... Натаниэль ненавидел этот счёт, но ему ничего не оставалось. Девять минут. Салон заполнили блики света, чьи-то фары сверкали сквозь туман. Это мог быть черный Ниссан или просто мимо проезжающий автомобиль. Натаниэль обернулся, но ничего не увидел. Десять минут. Натаниэль стиснул пальцы на руле. — Ну давай же. — Сквозь зубы произнес он, и вдруг из черного выхода показалась фигура. Он слегка притормозил. За первой фигурой показалась ещё одна, на голову ниже. Это была Мэри. Натаниэль выдохнул, выпустив весь запас воздуха из лёгких, подъехал ближе, и остановился, не глуша мотор. Мать закинула себе на плечо руку неизвестного мужчины, поддерживая его в вертикальном положении. Открыв заднюю дверь, она затолкала бессознательное тело в салон машины, а сама поспешно забралась на переднее. Натаниэль только сейчас заметил, что на ее плече ткань футболки покрывается красным, влажным пятном. Мать слегка кривится от боли, захлопывая за собой дверь. — Ты ранена? — Беспокойно спрашивает мальчик. — Не сейчас. Увези нас. — Хрипло огрызнулась Мэри, и Натаниэль покорно сорвался с места. На место с минуты на минуту должна приехать полиция, которую, скорее всего, уже вызвали жильцы. Они должны убраться из города как можно быстрее. Натаниэль сглотнул и бросил взгляд через плечо, на лежащего на задних сидениях мужчину. — Вдруг он очнётся? — Это вряд ли. — Слова прерывало неровное дыхание. — По крайней мере, к тому времени мы уже будем в лесу. Он должен рассказать, кто нас сдал. Натаниэль кивнул и прибавил газ. Водить его научила мать, ещё год назад, когда ее впервые подстрелили. Ей пришлось одновременно рассказывать ему основы вождения и стараться не потерять сознание. В этот раз ситуация, кажется, не такая пропащая, иначе мать бы не стала брать заложника. Вскоре дома стали мелькать реже, а затем и вовсе исчезли. Сааб гнал между лесопосадок, но остановиться все ещё было негде. Близко к городу опасно — такие леса в основном частная, охраняемая территория. В Германии они ограждены заборами, чтобы дикие животные не могли попасть на дорогу, но для Натаниэля и Мэри эти заборы были ужасно некстати. Мать сейчас вряд ли сможет перелезть через забор, а перекинуть через него двухметрового мужчину и подавно. К тому же, вполне возможно, что кто-то все же остался охранять Ниссан, и сейчас снова их преследует. Натаниэль уповал на то, что все из преследователей сейчас мертвы. Мэри точно не оставила бы никого в живых без надобности. За рулём Натаниэль не мог считать, счёт отвлекал бы его от дороги, а значит он не мог контролировать мысли. Но ему необходимо было считать или хотя бы почувствовать, как мать дёргает его за пряди волос, чтобы заставить панический шепот в голове затихнуть. Когда реальность распадалась на числа, она становилась почти выносимой. Почти, потому что некоторые вещи невозможно сосчитать. Например, сколько раз можно начать с чистого листа, прежде чем забудешь, кем был вначале. Жаль, что в случае Натаниэля забыть не получается. Наконец, выехав на узкую трассу, им удалось найти подходящее место. Забора не было, как и близлежащих зданий. Натаниэль съехал с асфальта, припарковав Сааб у самых деревьев, затем вышел из машины и помог выбраться матери. Та взяла с собой только пистолет. Натаниэль с трудом вытянул мужчину наружу, пытаясь не обращать внимания на то, как быстро его руки окрасились чужой кровью. Натаниэль окинул взглядом лежащего на траве, в неестественном положении, мужчину. В области живота у него красными пятнами расцветало несколько пулевых ранений, но он, на удивление, все ещё дышал. Мальчик перевел взгляд на мать. — Твою рану нужно отработать. — После того, как обработаем этого ублюдка. — Отрезала Мэри. — Свяжи ему руки. Натаниэль поджал губы, но все же полез в рюкзак за веревкой. Потуже связав мужчине руки, он оттянул его ещё на несколько метров так, чтобы для проезжающих мимо машин все трое оказались полностью скрыты за стволами деревьев. Мать опустилась рядом с телом, оставалось только ждать, когда он придет в себя, точнее, если. Натаниэль потянулся рукой к лицу, чтобы вытереть пот со лба, но вовремя опомнился и отдернул ладонь, не дав крови испачкать кожу. Он всеми силами старался игнорировать металлический запах. Мужчина издал тихий вздох, больше походящий на стон, но других признаков жизни не подал. Натаниэль достал из рюкзака аптечку, вопросительно посмотрел на мать, та ничего не сказала, и он принял это за согласие. С огромным облегчением он вытер руки от крови, облил их водкой для дезинфекции, а затем передал алкоголь матери. Та сделала несколько глотков. — Пуля все ещё в плече. — Предупредила она, кривясь от горького вкуса и боли. — Но не слишком глубоко, можно достать. Натаниэль кивнул и, собравшись с духом, разрезал ткань футболки, чтобы открыть доступ к ране. Он тщательно облил рваные края ранения сначала водой, а затем водкой. Мэри зашипела от боли, и Натаниэль сглотнул, подавляя внезапную тошноту. Сильного кровотечения не было, но он все же сделал тугую повязку. Обработав водкой и пинцетом, Натаниэль снова отдал бутылку матери. Пуля виднелась на поверхности. Кровь все гуще ощущалась в носоглотке. Натаниэль медленно ввел пинцет в рану, сердце бешено колотилось. Плавными движениями он стал вытягивать пулю. Мать прерывисто дышала сквозь стиснутые зубы, закрыв глаза, она отвернулась. Натаниэль помнил, как и сам терпел эту жгучую, горячую боль, пока мать доставала пулю из его плеча, тогда он дважды потерял сознание. Казалось, что он готов упасть в обморок и сейчас. Сделав глубокий вдох, он усилил хватку на пинцете и продолжил медленно доставать пулю из сочащейся кровью раны. Каждый сантиметр казался вечностью, он старался избегать рывков, чтобы не причинить больше боли. Натаниэль отчётливо слышал, как мать, сжимая в руке бутылку с водкой, подавляет стоны. Это было похоже на пытку, заживший шрам от пули стал фантомно гореть и пульсировать. Каждый раз, когда пинцет соскальзывал с металла, возникало желание отступить, оставить попытки, прекратить боль. Но Натаниэль не мог подвести мать. Не снова. Наконец, с последним усилием, он вытащил пулю. Она выскочила из раны, оставив за собой кровавую дорожку. Натаниэль рвано выдохнул. Оставалось только снова обработать рану, закрыв её бинтами и ватой, чтобы остановить кровотечение. Пулю он отмыл от крови и положил в боковой карман рюкзака, выбрасывать её в лесу было бы глупо, им нельзя оставлять следов. Закончив, Натаниэль умылся, пытаясь ослабить этот едкий металлический запах. Дождавшись, когда сердцебиение и дыхание матери выровняются, он осторожно осведомился: — Что будем делать, если он не очнётся? — Оставим здесь. Тащить с собой будет опаснее. — Её голос был хриплым и слабым, то ли от боли, то ли от количества выпитого алкоголя. А может и от того, и от другого. Натаниэль подождал ещё немного, переминаясь с ноги на ногу. Он ненавидел ждать. В голове ударами все ещё отдавалась команда: бежать, бежать, бежать... — Иди в машину. — Приказала Мэри, Натаниэль перевел на нее недоверчивый взгляд. — Если очнётся, я его допрошу, если нет — оставлю здесь. В любом случае я вернусь к тебе позже. Натаниэлю ужасно не хотелось оставаться одному, но зрелище допроса тоже было так себе перспективой. Выбрав из двух зол меньшее, он вернулся к машине, и, убедившись, что дорога пуста, забрался на водительское место. Стало невыносимо жарко, он и не заметил, как вспотел за время побега. Натаниэль стянул с себя толстовку, оставшись в одной футболке, а затем поджал колени к груди и обхватил их руками. Он попытался считать стволы деревьев, но, каждый раз доходя до десяти, сбивался. Мать могла умереть. Он мог остаться один. Этот исход вдруг стал настолько отчётливым и естественным, что Натаниэль передёрнул плечами, словно от холода. Умереть за него было бы глупой смертью, ведь без матери он ничто. В случае Мэри и Натаниэля это кинжал с двумя лезвиями — умрет кто-то из них, другой просто не найдет смысла продолжать жить. Он понимал, что мать делает все возможное, чтобы защитить их. Но порой ему казалось, что их борьба бесполезна, что они обречены на вечное скитание. Какой смысл в такой жизни? Выживание это действительно единственное, что ему светит? Натаниэль с огромным усилием отогнал эти мысли. Мать не задумываясь пожертвовала бы собой, а значит, он был обязан продолжать даже такую жизнь. Если сердце все ещё бьётся, Абрам... Он посидел в машине ровно два счета по двадцать минут. За это время мимо Сааба проехали несколько машин, но ни одна из них не остановилась, ни одна из них не была черным Ниссаном. Мэри обошла машину и выбрала задние сидения, вместо пассажирского. Дождавшись ее команды, Натаниэль тронулся с места. — Австрия отменяется. Нас сдали ублюдки оттуда. — Он все-таки очнулся? — Натаниэль посмотрел на мать в зеркало заднего вида. — Да, но не надолго. Раскололся сразу, а после сдох. — Мэри выдохнула сквозь стиснутые зубы и постаралась удобнее устроиться на сиденьях. Натаниэль быстро отвёл взгляд. — Тебе нужно что-нибудь? — Не думай, что мое плечо избавит тебя от наказания. — Вдруг произнесла мать. — Второе вполне здорово. Натаниэль сглотнул, но ничего не произнес. Мать защищала его, но была и другая сторона её защиты. Мэри хладнокровно колотила сына, чтобы надёжно вбить в голову Натаниэля рефлексы, необходимые для выживания в этом полном опасностей мире. Удар за ударом, не щадя сына, но не выходя за рамки. На теле Натаниэля оставались синяки и кровоподтёки, однако мать никогда не причиняла серьезного вреда, который мог бы ограничить его физические способности и помешать им снова спешно пуститься в бега при надобности. Мать била его, но не до крови, не до травм, как отец. Каждый удар был рассчитан, чтобы закалить тело и дух, или наказать за проступки и невнимательность. Слабость в этом мире непозволительная роскошь, Натаниэль понял это ещё с самого детства, поэтому никогда не смел перечить матери, не закрывался от ударов. Глубоко внутри он догадывался, что все это причиняет Мэри такую же разрушающую боль, как и ему, но та все равно продолжала выбивать из сына ошибки. Натаниэль не боялся матери, нет. Боялся он отца, но применить этот термин к матери не мог. Он остерегался Мэри и никогда не решался идти против ее воли, но бояться? Бояться ту, что каждую ночь крепко прижимала его к себе? Бояться ту, что без колебаний отдаст за него свою жизнь? Мать была суровой, но никогда излишне жестокой. В её глазах, смотрящих на сына, не было ненависти, лишь, изредка, гнев, но и за тем скрывалась боль и страх за своего ребенка. Натаниэль склонял перед ней голову и не перечил, понимая, что сопротивление бессмысленно, однако, все же, в сердце с каждым ударом что-то ломалось. Хрупкая и нежная детская любовь пускала трещины. В будущем от нее останутся лишь воспоминания. Натаниэль не боялся матери, но можно ли сказать, что искренне и безоговорочно любил ее? Сейчас и спустя ещё несколько лет он действительно будет так думать, но позже осознает, что вечные бега, побои и страх стёрли все, что он мог назвать любовью. Оставалась только привязанность и нежелание терять единственного человека, который не пытался причинить ему боль ради собственного удовольствия. После сегодняшней ошибки тоже последует наказание. И Натаниэль был готов. Он снова опустит голову. Снова удар, один, второй... Не порезы, но синяки. Не сломанные ребра, но треснувшее сердце. Мэри была скорее суровым наставником, защитником, якорем в этом хаосе, чем мамой в привычном понимании этого слова. Натаниэль уважал ее, доверял свою жизнь, но любовь, которая когда-то тепло разливалась по сердцу, превратилась в нечто более холодное и отстраненное. И все же он не мог потерять ее. Не тогда. Пройдут года, прежде чем он сможет понять, испытать на себе, что любовь не обязательно причиняет боль. А пока у него было только это.