Выжить, но ради чего?

Мэри Хетфорд любила своего сына. Любила до боли в ребрах, любила всем своим разбитым нутром. Любила с самого первого дня, хотя была уверена, что возненавидит этого ребенка. Такого похожего на своего отца, но такого хрупкого и крошечного. И она поклялась жить ради него, просыпаться по утрам, дышать, а когда-то и умереть за его безопасность. Этот мир никогда не принадлежал ей, он только втаптывал ее все глубже. Давил, перекрывая воздух, заставляя бороться за каждый вздох. А затем появился он, ее Абрам, ее ребенок, вернувший воздух в легкие одним своим существованием. И он никогда не был сыном своего отца, сколько раз остальные бы не пытались убедить ее в том, что он похож на Натана, она не видела в небесно-голубых глазах сына жестокости и гнева. А это единственные черты, на которые был способен Веснински старший. Нет, радужки ее мальчика дрожали от страха, он научился становиться незаметным, растворяться, когда нужно ускользнуть от чужих взглядов. Он был сыном своей матери. Ненависть, говорят, сложное чувство. Но Мэри помнит, как ее сын тихо, едва различимо, но так болезненно произнес: Я умираю. — Нет. Ты не умрешь. — Ни одной нотки стали в этом шепоте. Она впервые не верила своим словам. — Не сейчас. Но он был близок, он был ужасно близок к тому, чтобы умереть. Ей только и оставалось, что прижимать дрожащее тельце сына к себе, запустив пальцы в его медные волосы, пытаясь заземлить таким образом и себя. А после его дыхание стало замедляться, пока не остановилось вовсе. Всего на секунду. Но этого хватило, чтобы Мэри поняла — она умрет, если его не станет. Ей незачем жить без полных доверия и любви, смотрящих на нее, глаз. В тот день ненависть переполнила Мэри до краев, она сочилась густым мраком из души. Ненавидеть того, кто причинил боль твоему ребенку, очень просто. Это самая естественная и оправданная ненависть. В бегах ненависть к Натану, ко всем тем, кто издевался над ней и Натаниэлем, и желание сберечь, защитить сына стали единственными спутниками и рычагами для всего, что она совершала. Мэри Хэтфорд хладнокровно оставляла за собой трупы преследователей, она делала все, чтобы Натаниэль продолжал дышать, даже если для этого придется проткнуть собственные легкие. Пока ты дышишь, Абрам, ты все еще жив. Пока ты дышишь, дышу и я. Мэри знает, что не дала этому ребенку все то, что принято дарить своим детям. В ее словах и действиях никогда не было нежной любви и ласки. Она окружала себя холодом, возводила в их взаимоотношениях стены, потому что не имела права привязывать мальчика к себе, зная, что может погибнуть в любую секунду от ножа или пули. Натаниэль не должен был ее любить. Не должен был ни после избиений, ни после холодного отношения, ни после недосказанностей. Но он все равно продолжал, пусть не такой безусловной и наивной любовью, как в детстве, но это все еще было опасно. Мэри больше всего боялась, что, вырастя под крылом матери, Натаниэль не сможет продолжить путь самостоятельно, просто не справится с ее кончиной. Жестокость и отрешенность были инструментами для воспитания, прежде всего, эмоциональной устойчивости сына. Годы бегов, опасности и безличия изменили Натаниэля, он не был похож на своих ровесников. Он не был похож на того, кто хоть иногда бывает счастлив, а Мэри не была похожа на хорошую мать. Зато ее сын дышал. А она была рядом, каждую ночь слушая стук его сердца и размеренные выдохи и вдохи. Мэри была рядом, пока ее собственное дыхание не прервалось навсегда. Мэри Хетфорд умерла, ненавидя и проклиная того, кто отнял ее у Абрама. Мэри Хэтфорд умерла, одними губами произнося имя своего ребенка, держа его за руку, слушая его рваные от паники выдохи.

***

Память Натаниэля далеко не идеальная, но он навсегда запомнит момент, когда внутри что-то умерло. Умерло настолько болезненно, что перестать дышать казалось единственным правильным исходом. Это случилось в Портланде. Натаниэлю и его матери каким-то чудом удалось пересечь границу с Калифорнией, когда она начала терять сознание. Матери срочно нужно было в больницу, а она повернула на извилистую дорогу к заброшенному пляжу. Их автомобиль остановился в нескольких метрах от воды. Хват рук на руле ослаб, Мэри заглушила мотор и заглянула в глаза сына с каким-то странным, неестественным блеском. Она умирала. — Повтори все то, что ты обещал мне. — Потребовала мать. Натаниэль замялся. — Что ты... Мать издала осипший стон, согнувшись и приложив ладонь к животу. Натаниэль инстинктивно дернулся, чтобы взять ее под локоть, но та покачала головой. Она умирала и понимала это. — Нужно зашить это, иначе... — Повтори. — Хрипло велела она тоном, которому невозможно было перечить. — Пообещай мне. Парень сглотнул и пробормотал: — Я обещаю не оглядываться. Не останавливаться. Никому не доверять. — Слова были настолько тяжелыми и удушающими, что ему пришлось сделать паузу, чтобы вдохнуть воздух. — Быть кем угодно, только не собой. Менять внешность, имена и места как можно чаще. Всю эту речь мать держала его за руку, впивая ногти так сильно, что Натаниэль не сомневался — останутся уже давно привычные кровавые следы. — Хорошо. — Вдох прервал очередной болезненный спазм. — Ты пообещал мне. Грудь сдавило внезапное осознание, которое он так усердно сдерживал. Мать прощалась с ним. Она умирала, с таким отчаянным желанием жить, цепляясь за запястье сына, словно пыталась как можно дольше удержаться рядом с ним. А после она просто выпустила воздух из легких и умерла. Натаниэлю показалось, что она прошептала его имя, но это не имело значения. Она умерла так просто и внезапно, что это казалось чем-то очень естественным и несправедливым одновременно. — Мам. — Одними губами позвал ее Натаниэль, в наступившей тишине его собственный голос ударил по ушам. — Мама. Он замер, казалось, на долгие часы. Или всего несколько минут? Он впервые за годы не считал удары своего сердца, отслеживая этим время. Натаниэль, не моргая, смотрел в потухшие глаза матери, а затем, словно ожив, резко опустил глаза вниз, смахнул руку матери с ранения и уставился на кровавое пятно на одежде. Его мать действительно умерла, и это было самым истинным и правдивым признанием себе за всю его жизнь. Она умерла. Она умерла. Она умерла. Умерлаумерлаумерлаумерлаумерлаумерла... А он остался. Один. Натаниэль выдохнул, привкус крови ощущался на языке металлической стружкой. Он откинулся на спинку сидения и закрыл глаза. Все было бы проще, если бы он умер вместе с ней. Мир вдруг стал невероятно тихим, искаженным, пахнущим бессилием и свободой. Натаниэля съедала эта свобода. Ему необходимо было почувствовать теплые, тонкие пальцы матери, запущенные в его волосы. Натаниэль выпускает весь оставшийся в лёгких воздух и с усилием воли убирает свою руку из хватки матери. Дышать становится легче, он моргает, мелко вздрагивая всем телом. Надо избавиться от тела. Натаниэль плохо отдавал себе отчёт, когда вышел из машины, обогнул её, подойдя к водительской двери, и открыл её. Перед тем, как предпринять попытку вытащить мать из машины, он задержал дыхание, но рвотные позывы устремились вверх, как только Натаниэль услышал треск. Парень отшатнулся. Он не сможет, просто не сможет вытащить её, ему не хватит духу отодрать закровавленное тело от кожаной обивки. Решение пришло в голову быстро, автоматически. Просто инстинкт выживания. Натаниэль слил с машины бензин, обильно пролил им салон, стараясь не смотреть на мать. Затем достал дорожную сумку, рефлекторно рука потянулась за рюкзаком Мэри. Автомобиль вспыхнул всего с одной спички. Натаниэль сел в двадцати метрах от пламени и в пятнадцати метрах от воды. В руках два телефона. Он позвонил с одного телефона на другой, преподнес к уху, слушая шипящую тишину по ту сторону трубки, а затем отключил оба аппарата. Дым разъедал глаза, заползал в нос и ударял по лёгким, царапая их изнутри. Натаниэль не проронил ни единой слезы со смерти матери, но сейчас жар пламени щипал глаза. В груди поселилась тишина — не признак спокойствия, признак пустоты. Натаниэль продолжал смотреть. Огонь пожирал машину и тело, находящееся в ней, обвивая её клубами едкого дыма. Щеки покраснели то ли от близкого тепла пламени, то ли из-за затаённой в глубине паники и скорби. Через какое-то время огонь начал угасать, Натаниэль поднялся на ноги и медленно зашагал навстречу воде, песок скрипел под его заношенными серыми кедами. В обеих руках он по-прежнему сжимал по телефону. Натаниэль посмотрел на них из-под опущенных ресниц, а затем поднял глаза на мелкие отблески звёзд среди волн. Телефоны оставили за собой круги на поверхности воды, когда парень выбросил их в море. Натаниэль задержал взгляд всего на несколько ударов сердца, пока круги не исчезнут, и повернулся к догоревшей машине. Подойдя к автомобилю, он обошел его, обгоревший каркас местами расплавился. Ядовитый запах намертво вцепился в его одежду и кожу. Разыскивая что-то, что осталось целым, Натаниэль нашел обугленные кости. Последние останки матери, последние фрагменты ещё одной его прошлой жизни. Натаниэль закопал их на пляже в её собственном рюкзаке, в трёх километрах от машины, к востоку, ближе к дороге. Несколько минут он взирал на место захоронения, отчаянно желая обозначить это место. Мать желала бы, чтобы о ней забыли многие люди, которые доставляли ей и её сыну неприятности, но Натаниэль не хотел оставлять её могилу вот так, безымянной, пустой. Он хотел помнить её, хотел оставить в памяти её голос так же сильно, как и навсегда забыть. Он любил ее настолько же, насколько и ненавидел. Запечатлеть здесь присутствие некогда живой Мэри Хэтфорд казалось чем-то важным. Но вместо этого, он лишь разравнял песок, стараясь не замечать запекшуюся кровь под ногтями. Инстинкт выживания был привычней и понятней, чем скорбь. Глубокая ночь стремительно превращалась в рассвет, нужно было как можно скорее уходить. Бежать. Бежать, потому что это благоразумно. Бежать, потому что она бы этого хотела. Хотела, чтобы Натаниэль выжил, даже если он не видел в этом смысла. Выжить, но ради чего? Матери больше нет. Восемь лет бегов не спасли её, лишь оттянули неминуемое. Бега, новые имена, убийства, связи, всё это оказалось бесполезным. Мать умерла глупой и неправильной смертью, это ждало и самого Натаниэля. Прочно вбитого в голову инстинкта самосохранения хватило, чтобы добраться до трассы. Ту ночь он то ли спал, то ли просто лежал в отключке на автобусной остановке возле пустыря. Следующую — просидел на обочине, считая редко проезжающие автомобили, одинаково молясь, чтобы один из них оказался и не оказался автомобилем людей отца. Четыре раза он чуть не выблевал кишки, когда изнеможденный падал на колени, на пятый раз организм был просто не в состоянии для рвотных позывов. Он провел в таком состоянии еще день, а потом каким-то чудом добрался до Сан-Франциско. Один день — один шаг, один километр, более сложные задачи объятому горем разуму были непосильны.

***

Натаниэль провел в Сан-Франциско два дня. Первый день он полностью проспал в богом забытом хостеле на самой окраине, на второй отправился к единственной местной заправке, чтобы достать еды и найти того, кто подвезет его к Милпорту. Милпорт был выбран ещё матерью, но она до него так и не доберется. Это маленький городишко с девятью сотнями жителей и главной достопримечательностью в виде водонапорной башней. Скорее всего первое время его появление вызовет у местных вопросы, но столь отдаленная глушь может стать хорошим прикрытием: по идее, слухи о чужаке должны были добраться до него раньше, чем сам чужак. На заправке стояла всего одна фура. Это плохо, Натаниэль рассчитывал угнать автомобиль, а затем бросить его в паре километрах от Милпорта. Угон фуры был бы слишком заметным и опасным, так что самым благоразумным вариантом было подождать, пока кто-нибудь оставит машину на заправке без присмотра. Натаниэль вошёл внутрь, теплый запах кофе напомнил ему, что уже несколько дней его желудок полностью пуст. Парень похлопал себя по карманам, удалось наскрести всего доллар и пару центов. Натаниэль поджал губы, пряча мелочь обратно в карман. Доставать папку ему совсем не хотелось, он надеялся дождаться момента смены документов. Папка была полна отметок матери, её почерк, её запах... — Эй, пацан! Натаниэль резко обернулся. Капля холодного пота пробежала между лопатками. За одним из круглых столов сидел мужчина в футболке с футбольной эмблемой — «Медведи Денвера». Он встал. Натаниэль приготовился рвануть. — Проблемы? — Спросил мужчина, подходя ближе. Он был крупным, с густой, но аккуратной бородой. На вид обычный дальнобойщик. — Нет. — сглотнул он. — Ясно. — взгляд мужчины был не агрессивным, но каким-то назойливо-изучающим. Он пробежался по потрёпанному рюкзаку, заношенным кедам и следам грязи на лице Натаниэля. — У тебя вид такой, будто тебя последний год воспитывала пустыня. На завтрак не хватает? — Нет. — отрезал Натаниэль слишком резко. Он не привык принимать помощь и уж тем более не умел её просить. — Я не голоден. Мужчина поднял одну бровь, не сдвинувшись с места. — Ясно. Я вот тут кофе пью, а потом узнаю, что оставил подыхать от голода какого-то голодранца. Плохая карма. — Он повернулся к кассе и, не отрывая взгляда от Натаниэля, обратился к кассирше. — Впишите в мой счёт сэндвичи и двойной кофе для этого пацана. — Не нужно. Я не голоден. — твердо настоял Натаниэль, делая шаг к выходу. — Да мне наплевать, — пожал плечами мужчина. — Это для моей кармы. Ты просто ешь. Натаниэль обдумал все возможные варианты ответа: от «спасибо за помощь», которое точно не сорвалось бы с его губ, до «пошел нахуй», которое только привлекло бы ненужное внимание. Он благоразумно промолчал. Мужчина это проигнорировал, лишь махнув рукой в сторону своего столика. — Как тебя звать-то? Имя. Ему нужно новое имя. На поддельных документах значится имя Брайана Моузера, но документы уже давно надо было сменить, нельзя, чтобы на его след снова вышли. Брайан Моузер был рассекречен, он мертв, а значит должен исчезнуть из жизни Натаниэля. Он посмотрел на доску с работниками месяца: Филипп, Ной, Крис, Нил... — Так как тебя звать? — Нил. — выпалил Натаниэль. Имя вылетело из уст прежде, чем он смог проверить его на безопасность. Но Нилом он ещё не был, может, это и неплохой вариант. — Значит, Нил. — задумчиво промычал Мужчина, возвращаясь к своему столику. — Ты наркоман, Нил? Натаниэль моргнул. Затем ещё раз. — Нет, конечно. — Он заерзал на стуле, чувствуя, как жар приливает к лицу. Неужели он настолько плохо выглядит? Ему становилось некомфортно. Слишком много вопросов. Слишком много внимания. Надо было сбежать сразу, как мужчина его позвал. Мужчина, который не представился, носил на шее цепочку с крестом. Он отпил кофе и поставил кружку. — Как скажешь. Обычно парню в твоём возрасте не приходится рыться в карманах ради мелочи, если только он не потратил все деньги на дерьмо. Или если он не в сбежал из дому. Сердце Натаниэля сжалось. Инстинкт бей или беги резко активировался. — Я не бегу. — Голос прозвучал слишком ровно, слишком холодно. Как его мать. — Ясно. — В очередной раз повторил мужчина. Натаниэль слегка скривился: что ему там блять ясно? Принесли завтрак. Натаниэль, отныне Нил, уставился на горячий сэндвич и стаканчик кофе. Желудок свело от голода. Есть в присутствии кого-то, кто тебя изучает, было непривычно и вызывало зуд под кожей. Он поднял глаза на мужчину. — Почему вы это сделали? Мужчина пожал плечами. — Просто показалось, что ты вот-вот рухнешь. Повторюсь, карма. Или, может, я просто добрый католик. Хотя, по-моему, добрые католики вымерли. Как у тебя с документами, Нил? Натаниэль замер с рукой, потянувшейся к кофе. Он не мог ответить. Он не должен был отвечать. Вопрос про документы всегда красная черта, особенно сейчас, когда никакого Нила не существует даже на поддельных документах. — Ты выглядишь, как призрак, пацан. — Изрёк мужчина, когда Натаниэль промолчал. — Забавно, ведь это вы все ещё не назвали мне свое имя. — Майк. Я еду в Милпорт. Оттуда дальше на восток. Тебя надо подбросить куда-нибудь? Натаниэль прикусил щеку. Милпорт. Мужчина знал, куда ему нужно. Это был либо невероятный шанс, либо идеально подстроенная ловушка. — Я не еду в Милпорт. — Солгал он, хотя внутренне уже принял решение. Ему нужен Милпорт и этот дальнобойщик. — Ясно. А куда? — Майк не улыбался, просто смотрел. — Тоже на восток. В Тусон, это вроде по дороге к Милпорту? — Натаниэль взял сэндвич, не отводя взгляда от собеседника. Он должен был быть готовым в любой момент сбить его со стула и бежать. — Да вроде того, придется сделать небольшой крюк, но это всего пара десятков километров, бензин сильно не просру. Значит решено. — Он кивнул на ближайшую припаркованную фуру. Натаниэль сделал первый укус. Еда показалась ему безвкусным картоном, но желудок начал принимать её. Он не ответил и постарался полностью погрузиться в процесс потребления пищи, чтобы мужчина не вздумал развлечь его разговором с ещё большим количеством вопросов. — Подумай. Платить не нужно. Натаниэль кивнул, всё ещё жуя. Он решил, что риск того стоит. Он поедет с ним до Тусона, а потом найдет способ дойти или доехать до Милпорта. Проезжать весь путь с этим дальнобойщиком опасно. Пока Майк заправлял огромный бак, Натаниэль наблюдал за ним. Он отмечал все: привычку держать руки в карманах, его неторопливые, уверенные движения. Натаниэль привык делить людей на две категории: хищники и жертвы. Этот мужчина не походил ни на того, ни на другого. Он выглядел... обычным. Эта простая пустота напрягала Натаниэля больше, чем очевидная угроза. — Запрыгивай. — сказал Майк, садясь за руль. Натаниэль открыл пассажирскую дверь. Высокая кабина фуры показалась ему неприступной крепостью. Он забрался внутрь, опустился на сиденье, пахнущее кожей и старым табаком. Парень сразу же оглядел кабину: где мог спрятаться кто-то третий, где место для пистолета, как открывается окно. Внутренний сканер работал на полную катушку. — Расслабься, Нил. — Он завел двигатель. Гул отвлек Натаниэля от поисков. — Это просто фура. — Я знаю, что это фура. — Машинально ответил Натаниэль, пристегиваясь. Мужчина коротко и хрипло хохотнул. Натаниэль промолчал, отведя взгляд к окну. Он чувствовал, что его прозрачность дала сбой. Слишком много эмоций осталось на лице после ночи на пляже. Функционально Майк был полезен. Он отвлекся от Натаниэля, сосредоточившись на дороге и включив по радио какую-то старомодную кантри-музыку. — Ты слишком молодой, чтобы быть серьезным преступником и слишком старый, чтобы быть потерявшимся щенком. Какая твоя история, Нил? — Неожиданно спросил Майк, не отрывая глаз от шоссе. Натаниэль сжал кулаки. Его история пропитана кровью и страхом. Это все, что он собой являет. — У меня нет истории. Мужчина вздохнул. Он повернулся к Натаниэлю, но взгляд его был мягким, почти отеческим. Парень почувствовал отвращение от этой маскировке. — Послушай. Я не полиция, не священник, и точно не твой отец. Я просто везу бревна на восток. И я вижу, что тебе тяжело. Ты только что потерял кого-то или что-то. Это очевидно. Сердце пропустило удар. Он почувствовал, как к горлу подкатывает желчь. Потерял кого-то. Это звучало до смешного просто и невинно. Натаниэль потерял всё, когда она умерла. — Нет. Вы ошибаетесь. Майк побежденно выдохнул. — Ладно. Я не буду спрашивать. Но если ты собираешься ехать со мной, ты должен дать мне что-то. Я не люблю ехать в гробовой тишине со злобным маленьким призраком. — Что вам надо? — подозрительно спросил Нил. — Я не прошу кристаллической честности, пацан. — Покачал головой Майк. — Просто будь человечным. — Я не понимаю. — Сознался Натаниэль. Этот ответ как раз был кристаллически честным. — Есть что-то, что тебе нравится? Ты вообще где-нибудь учишься? Натаниэль почувствовал себя пойманным в ловушку. Что он любил? Сытость? Сон? Ничего. Его жизнь была бегом. Он знал только то, чего он боялся. Все действия были направлены только на выживание, ничего ради пустого удовольствия. Только вот... Экси, экси оставалось где-то на фоне его бегов. Оно вырывалось из цикла страха мелкими проблесками. Натаниэль любил экси, хотя и не имел на это права. — Спорт. — Односложно отозвался Нил. Единственное, что пришло на ум. Лицо Майка просветлело. — Отлично. «Медведи Денвера» — мой любимый футбольный клуб. Что насчёт тебя? Натаниэль задумался, впервые за долгое время, сфокусировавшись не на угрозе, а на бессмысленной информации. — Я... мне нравится экси. — сказал Натаниэль. — Экси? Я слишком старомоден для этих спортивных гибридов. Другое дело футбол. Знаешь, что говорят о Медведях в этом сезоне? Натаниэль не знал. Он не знал ничего о сезоне, о командах, о жизни вне бегства. Но Майк начал говорить о футболе. О матчах, о счете, о правилах. Впервые с момента смерти матери шум мира не был угрожающим. Он был монотонным, бессмысленным и, что самое главное, отвлекающим. Натаниэль слушал его монолог, прислонившись головой к холодному окну. Солнце поднималось выше, освещая пустынный ландшафт. Он не расслабился. Он не доверял. Но впервые за многие часы он чувствовал себя невидимым. Не из-за своего мастерства скрываться, а просто потому что его собеседник был занят обычной жизнью. Слиться с интерьером, стать частью общей сцены, а не главным героем, было то, чему Натаниэль научился с самого детства. Это чувство успокаивало. Майк, казалось, решил, что его пассажир — просто тихий, немного странный подросток. И это было безопаснее, чем быть сыном Веснински и даже просто парнем в бегах. Они въехали в Тусон, когда солнце уже висело высоко, сжигая остатки утренней прохлады. — Ну вот, приехали. — Объявил Майк, сбрасывая скорость. — Тебе куда? — Здесь. — Натаниэль указал на остановку у захудалого мотеля. Он решил не рисковать, приближаясь к центру города на фуре. — Дальше я сам, здесь недалеко. Майк притормозил. Он заглушил мотор и повернулся к Натаниэлю. — Эй, Нил. Послушай. Я не знаю кто ты и что за хрень творилась у тебя в жизни, но если ты здесь один, тебе понадобятся деньги. Ты можешь взять мой телефон. Натаниэль сжал челюсти. Ему некому звонить, он совершенно один. Его телефон с единственным контактом он утопил, потому что больше в нем не было смысла. — У меня есть деньги. — Допустим, я тебе поверил. Телефон? — Мне ничего не нужно. — Огрызнулся Натаниэль. Вышло грубее, чем он планировал. — Это не подаяние, пацан. — Майк долго его рассматривал, но поняв, что спорить бесполезно, замолчал, а затем, словно вспомнив что-то, протянул руку к заднему сиденью и достал небольшой пакет. — Возьми это. Нил с подозрением уставился на пакет. Бесплатный сыр. — Что это? — Моя старая толстовка и кепка. Твоё стремное шмотье привлечет внимание, а я заметил, что это тебя раздражает. Это для кармы, помнишь? Нил колебался. Но Майк был прав. Его одежда пахла дымом, кровью и бензином. Она привлекала ненужное внимание. — Спасибо. — пробормотал Нил. Это было самое сложное слово, которое он произнес за последние дни. Оно обжигало язык и грудь не хуже того огня, что сжёг машину. Майк улыбнулся, криво, но искренне. За многие годы скитаний Натаниэль заметил, что такие улыбки бывают только у тех, кто смотрит фубтбол, пьет пиво и много матерится, но все ещё остаётся душой компании. Странное наблюдение. — Вот моя визитка, звони если захочешь поболтать. — Майк протянул ему тонкую, прямоугольную картонку. — Удачи, пацан. Найди себе спорт получше, чем твое Экси. Будь мужиком. — Хохотнул он. Нил схватил пакет и визитку не глядя. Он выскочил из кабины. Снова на твердой земле, снова один. В руках у него была толстовка. Было неправильным, что кто-то проявил к нему случайную, незаслуженную доброту. Мать избила бы его за такую опрометчивость. Он отошел от фуры и сразу же надел толстовку. Она была слишком велика, но скрывала его тощий силуэт. Под кепкой глаза стали менее заметными. Нил не оглянулся на фуру, которая уже развернулась и уехала. Он двинулся в противоположную сторону, к окраинам. Сначала нужно найти место, где можно сбросить кожу Брайана Моузера. Он нашел пустой, полуразрушенный сарай, спрятанный за зарослями дикой ежевики. Там он сжег свою старую одежду, сделав это быстро, без колебаний, используя одну из спичек, которыми поджег машину с телом матери. Он смотрел, как огонь пожирает ткань, и чуть не задохнулся от воспоминаний. Когда одежда истлела, он достал из своего рюкзака все документы на имя Брайана Моузера: паспорт, свидетельство о рождении, водительские права категории А для мотоциклов и скутеров. В графе о родителях значилась Лаура Моузер. Его мать. Документы были сожжены вместе с одеждой. Натаниэль с силой растер лицо руками. Надо будет связаться с людьми, которые смогут оформить документы для его нового имени. Отныне он должен вести переговоры с ними самостоятельно, мать оставила все нужные инструкции. Натаниэль потянулся к визитке от дальнобойщика в кармане толстовки и наткнулся на пачку сигарет, должно быть, Майк забыл о ней. Натаниэль покрутил её в руках, затем подумал о том, чтобы бросить в костер, но вместо этого почему-то сунул в рюкзак. Вернув внимание к визитке, Натаниэль прочёл на её лицевой стороне: «Грузовые перевозки. Майкл Джостен.». Чуть ниже значился номер телефона. — Джостен. — Прошептал Натаниэль, перекатывая фамилию на языке. — Нил Джостен. Получалось довольно созвучно. Джостен простая фамилия, ничего сверхъестественного, это именно то, что ему нужно. Решено, на следующие, если повезёт, несколько месяцев он будет носить имя Нила Джостена. Пока это только пресное имя, без истории, но пока он доберется до Милпорта все прошлое Нила будет продумано настолько, чтобы местные жители поверили в то, что этот человек существовал до того, как появился в их городе. Натаниэль выбросил визитку в огонь, наблюдая, как она исчезает в языках пламени. Майк накормил его, поделился не только одеждой, но и фамилией, хотя никогда этого не узнает и больше он не увидит Нила. Его участие в жизни Натаниэля окончено. Не бывает ничего бесплатного, но Майк сделал больше, чем Натаниэль готов был принять, а это опасно, непредсказуемо.

***

Натаниэль был слишком мал, чтобы помнить мелкие детали ранних годов бега, или его память сама стирала их. Но он отчётливо помнил то, как мать смотрела на него. Как на идеальный сосуд, который нужно наполнить сводом правил, а не любовью. Они жили в мотеле, окна которого выходили на грязную реку. Был ноябрь. Постоянно моросило, и от влажности пахло плесенью. Натаниэлю было почти одиннадцать. Мать вернулась, держа в руке пакет с пачкой долларов. Она бросила его на стол. — Подойди. Мальчик подошел не колеблясь. — Назови свое имя. — Ник Линелль. — Где мы? — Генуя. — Что произойдет, если ты не станешь меня слушать? — Мы умрем. — Ответил он. Это был сухой факт. Мать кивнула, затем села на кровать, открыла пакет, рукой подозвала сына и разложила на одеяле купюры. — Эти деньги — инструмент. Мы получили их, потому что я пошла на риск. Запомни Ник: никогда не принимай ничего бесплатно. Она взяла пачку и начала медленно, методично отсчитывать одну купюру за другой. — Если кто-то предлагает тебе еду, жилье, одежду, это всегда ловушка. Люди не добрые. Люди хотят что-то взамен. А то, что они хотят от нас — это улика, наводка. То, что поможет ему убить нас. Она достала из пачки одну купюру в доллар и вложила в руки Натаниэля. — Это может закрыть им рот. Иногда проще заплатить, чем ответить на вопрос, который приведет их к нам. Это может купить молчание. Помни это. Натаниэль помнит, как тогда разгладил мятые края купюры, а затем вернул её матери. Молчание. Натаниэль любил молчание и тишину, хорошо, что их можно купить. Тишина всегда значила для него безопасность. В тот вечер мать заставила его спрятать этот доллар в самый глубокий шов рюкзака. — Ты используешь деньги только тогда, когда тебе нужно купить себе время. Когда ты не можешь позволить себе быть голодным, но при этом ты не можешь позволить себе говорить. Она положила руку ему на затылок, жест был тяжелым, но это то малое проявление ласки, которое мать себе позволяла. — Если тебе что-то нужно, ты платишь. Если ты не можешь заплатить, ты убиваешь. Но никогда, никогда не проси. Просить значит признать слабость. Ты должен выжить, Абрам. Выживание покупается, а не дается.

***

На следующий день Натаниэлю удалось поймать попутку, пожилой фермер, который вёз в грузовике сено, согласился подвезти его за десять долларов. Старик не задавал вопросов, но его молчание было простым безразличием. На это Натаниэль реагировал лучше, чем на сочувствие Майка. Фермер высадил его в пригороде Милпорта. За это время Натаниэль успел продумать легенду для Нила Джостена. Он и его семья переехали в Милпорт только потому, что он расположен на полпути между Тусоном и Финиксом. Мать работала в Тусоне, отец — в Финиксе. Мать — инженер, отец учится на курсах для водителей грузовиков. Чем проще, тем правдоподобнее, но история все равно слишком сухая и плоская. Это максимум, на который был способен его измотанный мозг. Милпорт встретил его лёгким дождем. Нил не был уверен, готов ли он снова оказаться один. Городок был именно таким, каким его описывала мать: крошечный, с одной центральной улицей и покосившейся водонапорной башней. Девять сотен жителей. Каждый из них, вероятно, будет знать его уже к вечеру. Натаниэль нашел заброшенный дом, чтобы остановиться ненадолго и отдохнуть. Документы нужно будет забрать в соседнем городке, а после он сможет полностью обосноваться в Милпорте на какое-то время. Пойти в школу, найти жилье... Натаниэль опустил взгляд на свои руки. Он медленно провел большим пальцем по подушечке указательного. Крови матери больше не было под ногтями, хотя ему казалось, что запах горящей машины и крови все ещё слишком отчетлив. Но теперь он был Нилом Джостеном, и он дышал. Пусть и с болью.

***

Сигарета дотлела до фильтра — Нил Джостен не сделал ни одной затяжки. Он нуждался не в никотине, а в едком дыме, который напоминал о матери. Если вдыхать медленно, почти ощущаешь запах бензина и гари. Смесь вызывала отвращение и удовольствие одновременно, по позвоночнику пробежала колкая дрожь. Болезненная волна докатилась до кончиков пальцев и столкнула вниз комочек пепла. Он упал под ноги Нилу, на трибуны, и тут же исчез, подхваченный ветром...