Бумажные самолётики

      Кинн.

Настоящее время.

      Как и предупреждал Ким, дождь начался, как только Кинн и Порш миновали первый квартал на пути к ресторану. Моросил холодный дождь, а лондонцы вокруг них решительно пробирались к своим целям, стоически не обращая внимания на неудобства. Это мало чем отличалось от дня в Бангкоке, разве что там дождь был тёплым и обволакивал, как второй слой кожи. Здесь на них обрушился поток ледяной воды, которая с силой ударялась о водонепроницаемую ткань их плащей. Кинн едва успел сказать Поршу пару слов, как небо разверзлось, и за всю дорогу он лишь несколько раз взглянул на Порша из-под зонта. Порш сгорбился под капюшоном своего зелёного одеяния, опустив зонт, чтобы защитить лицо и волосы от дождя, пока они не дойдут до ресторана. — Вот он, — указал Порш, толкая деревянную дверь со стеклянными панелями и придерживая её, чтобы Кинн мог пройти. Выйдя из-под проливного дождя, Кинн выдохнул, закрыл зонт и стряхнул капли, попавшие ему на волосы. — Дай мне его, — сказал Порш, забирая у Кинна макинтош и зонт. Кинн чувствовал себя ребёнком, за которым присматривает Порш: сначала из-за того, как он его одел, а теперь из-за того, что он взял их вещи и повесил их на крючки в фойе, чтобы они высохли. Порш всегда был заботливым, и это была ещё одна черта его характера, которая не изменилась.       Кинн очень скучал по тому, как Порш суетился вокруг него.       Порш вытер лицо сухим рукавом свитера. Его кожа раскраснелась от холода и напряжения. Их поприветствовал дородный мужчина средних лет с тёмно-русыми волосами и румяными щеками. — Мистер Кинн и Мистер Порш, я полагаю? — спросил он, сложив руки перед собой. — Добро пожаловать в «Пекхэмс». Я Оливер Пекхэм.       Кинн чуть было не поклонился пожилому джентльмену, но вовремя одумался. — Рад с вами познакомиться. Мой брат Ким уже звонил вам. — Да, Ким звонил. Милый парень. Они с бойфрендом иногда поют для нас по вторникам в караоке.       Кинн улыбнулся, представив своего вспыльчивого младшего брата в этом ЛГБТК-ресторане, перебирающего струны для местной публики. Это было забавно, и Кинну понравилась эта идея. — Он лучший певец в нашей семье. — У тебя тоже неплохо получается, — Порш указал на Кинна, бросив на него злобный и острый взгляд. — Хотя ты предпочитаешь петь старые песни, которые слушали наши бабушки и дедушки. — Они не старые, они классические, — возразил Кинн. Однажды он попытался спеть для Порша, но обнаружил, что так давно не пел, что больше не делал этого, несмотря на уговоры Порша. Порш помнил тот единственный раз, когда он пел, и то только для того, чтобы посмеяться над ним. — Тогда это то, чем вы когда-нибудь нас побалуете. Следуйте за мной, пожалуйста. — Оливер направился к столику, расположенному прямо перед окном. Снаружи дождь лил как из ведра, и на тротуаре не было никого, кроме нескольких пешеходов, спешивших укрыться от непогоды. На стене висел большой радужный флаг. Вся мебель и отделка в ресторане были выполнены из вишневого дерева, что создавало теплую и уютную атмосферу — идеальное противоядие от погоды за окном.       Кинн устроился поудобнее, а Порш чуть не опрокинул свой стул, когда вытаскивал его из-за стола. — Прости, — пробормотал он, поправляя его, прежде чем осторожно попытаться снова сесть.       Кинн ничего не ответил и взял меню, которое протянул ему Оливер. — Мы здесь впервые. Мой брат сказал, что здесь всё очень вкусное. Что бы вы посоветовали?       Оливер улыбнулся, и на его круглых щеках появились ямочки. — Думаю, тем, кто впервые здесь, я бы порекомендовал ассорти «Любовные укусы». Это набор мясных блюд, гарниров и лепешек. Что бы вы ни предпочитали, вы найдете что-то по вкусу.       Лицо Кинна оставалось совершенно бесстрастным, но он видел только тело Порша, распростёртое на его кровати и покрытое следами, которые он так любил оставлять. — Звучит интересно, — Порш закрыл меню и положил на него руки, не сводя глаз с Кинна. — Я не против «Любовных укусов», если ты не против.       Кинн едва дышал, потрясённый выражением лица Порша. Помнил ли Порш то же, что и он, или это просто Кинн, который видит намёки во всём, что говорит Порш? Он взял себя в руки и тоже закрыл меню. — Мы остановимся на этом варианте. — Очень хорошо, — ответил Оливер. — Не хотите ли также заказать закуски? — Да, — отреагировал Порш. — Принесите также два лагера и два стакана воды, пожалуйста, с долькой лимона. — Он взглянул на Кинна, словно ожидая одобрения, и тот быстро кивнул. — Думаю, я бы еще не отказался от десерта.       Оливер усмехнулся. — Я бы подождал с его заказом, пока вы не закончите с «Любовными укусами». Это очень сытное блюдо даже для двоих. — Он, скорее всего, отложит его и всё равно попросит десерт, — сказал Кинн, передавая меню Оливеру. — Спасибо.       Порш улыбнулся, глядя, как Оливер уходит с их заказом. Когда он скрылся из виду, выражение лица Порша мгновенно стало серьёзным. Он не стал терять времени. — Что происходит между нашими братьями?       Кинн откинулся на спинку стула и размял плечи, которые напряглись, когда он практически свернулся калачиком, спасаясь от дождя. Не было смысла ходить вокруг да около. — Ким хочет вернуться домой. — В Бангкок? — уточнил Порш. — Да.       Порш, казалось, сник в своём кресле, обдумывая слова Кинна. — Вот почему они остались в квартире. Чтобы поговорить об этом.       Кинн кивнул. — Да.       Порш нахмурился и несколько минут смотрел в окно, даже после того, как официант принёс их напитки. Когда он наконец повернулся к Кинну, выражение его лица было непроницаемым. — Это была твоя идея?       Кинн в замешательстве ответил: — Это я предложил Киму остаться и поговорить с Чеем. Я думал… — …Нет, — резко ответил Порш. — Это была твоя идея приехать в Лондон и убедить Кима вернуться в Бангкок и забрать с собой моего брата?       Слова на мгновение застряли у Кинна в горле, прежде чем он смог выдавить из себя сбивчивый ответ. — Вовсе нет. По дороге из студии Ким рассказал мне о своём желании вернуться домой, теперь, когда нашего отца больше нет. Я был застигнут врасплох, как и ты сейчас.       Порш так долго смотрел на него, что Кинн подумал, заговорит ли он когда-нибудь снова. Он заёрзал на месте, обычно невосприимчивый к большинству видов давления. Но молчание Порша выбивало его из колеи. — Я не знаю, о чём ты думаешь, но если ты считаешь, что я когда-нибудь сделаю что-то, чтобы отдалить тебя от твоего брата…       Порш тёр лицо до тех пор, пока оно не покраснело от трения. — Я не знаю, что и думать, потому что мне кажется, что я тебя больше не знаю.       Слова Тэ не давали Кинну покоя, пока он размышлял, что ему ответить. В Лондоне Чей был географически ближе к Поршу, чем если бы он остался в Бангкоке. Это давало ему преимущество при работе в Нью-Йорке с того момента, как его приняли на программу обучения. Кинн знал, насколько это важно для Порша. Тот факт, что Порш считал, что может манипулировать ситуацией в своих интересах, не принимая во внимание ценность его отношений с Чеем, был унизительным. — Порш, за последние пять лет многое изменилось, но фундаментальные факты о том, какие мы люди, остались прежними. С первой нашей встречи ты всегда ставил благополучие Чея на первое место. Ты общителен и легко заводишь друзей, это не изменилось. У тебя всегда было озорное, поддразнивающее чувство юмора, и, насколько я могу судить, оно тоже осталось прежним. — Он хотел сказать, что тот по-прежнему так же прекрасен и неизменно притягивает его, но Кинн не хотел смущать его. — О самых важных вещах я могу сказать то же самое. И одна из них заключается в том, что я никогда не буду вмешиваться в ваши с Чеем отношения.       Выражение лица Порша стало смущённым. Он опустил взгляд на пиво, которое медленно нагревалось в бокале, но его взгляд был расфокусированным, как будто он всё ещё размышлял. Наконец он заговорил. — Прости. Я не знаю, как поступить, и не понимаю, что мне делать. Я хочу тебе доверять. Но я не знаю, хочу ли я снова разочароваться, если сделаю это. Я кажусь уверенным, я знаю это о себе. — Порш оторвал взгляд от поверхности стола и посмотрел Кинну прямо в глаза. — Но сейчас я чертовски напуган и продолжаю искать способы защитить себя от тебя.       От честности Порша Кинна охватила боль, словно он подцепил эмоциональный грипп. Порш предупреждал его, что будет говорить ему в точности то, что чувствует. Обратная сторона этого обязательства заключалась в том, что Кинн должен был принять эту честность и отвечать тем же, если он хотел каких-либо отношений с Поршем. Порш больше не боялся делиться своими переживаниями из страха, что Кинн его отвергнет. Кинн мог принять правду, которую говорил Порш, или нет. На этот раз они оба были готовы как уйти, так и остаться, и это было в новинку для них обоих. — По крайней мере, я не могу сказать, что ты не отдаёшь себе отчёта в своих чувствах. — Я предупреждал тебя об этом, так что не строй из себя удивлённого. — Я и не пытаюсь.       Кинн наклонился над столом, сложив руки. — Думаю, теперь моя очередь. Ты знаешь, почему мой брат переехал в Лондон?       Порш покачал головой. — Я всегда думал, что он хотел быть свободным и заниматься музыкой. — Да, конечно, и это тоже. — Кинну не нравилось говорить об этом, но Порш открылся ему, и Кинн хотел сделать то же самое. — Мой отец был одержим идеей заставить Кима возглавить семейный бизнес, даже после того, как меня назначили главой компании. Чтобы добиться этого, он был готов на всё, в том числе пытался добиться исключения Кима из музыкального колледжа и разрушить его жизнь, которую он построил для себя дома.       По мере того как Кинн говорил, выражение лица Порша становилось всё мрачнее. — Но ты уже был у руля.       Кинн развёл руками. — Как обычно, я не соответствовал его стандартам. Но у него не было выбора. Танкхун не справлялся, а Ким уехал. Ему пришлось иметь дело со мной. — Кинн горько рассмеялся. — Я был его последним вариантом, и даже когда я оказался у него под колпаком, он всё равно был готов разрушить мечты своего младшего сына, если это означало, что он сможет заменить сына, которого он никогда не хотел.       Эти слова жгли Кинна, как кислота. Он почти не задумывался о том, какие чувства вызвало у него откровение Кима, но теперь, когда Порш смотрел на него с ужасом и чем-то ещё, чего он не мог понять, он осознал, как после целой жизни, когда его отвергали и считали второстепенным, он мог дойти до такой степени ненависти к себе, что смог рационально обосновать отказ от единственного человека, с которым он мог быть счастлив.       На лице Порша отразилась целая гамма эмоций: ужас, неверие, страдание, а затем, наконец, ярость. — Твой отец был полным ублюдком.       Кинн невесело усмехнулся. — Да, так и было. — Он посмотрел на Порша, надеясь, что тот поймёт. — Ким хочет вернуться домой теперь, когда нашего отца нет в живых, и мне жаль, что из-за этого он может отдалиться от Чея. Но я бы никогда не спланировал такой исход, даже ради того, чтобы сблизиться с тобой. — Внезапно его охватила печаль. — Может, я и не знаю, кем ты стал, но я достаточно хорошо знаю твоё сердце, чтобы понимать, что Чей по-прежнему самый важный человек в твоей жизни. Я бы никогда не стал использовать его против тебя таким образом.       Лицо Порша помрачнело, и боль проложила глубокие тени на его красивых чертах. — Чёрт. Я перегнул палку. Может, я и не знаю, кем ты стал, но, думаю, я достаточно хорошо понимаю тебя, чтобы знать, что ты никогда бы так не поступил с Чеем. Прости, что я вообще об этом заговорил.       Порш положил руку на стол, а затем убрал её. Он на мгновение задумался, прижав кулак ко рту, а затем снова положил руку на стол, растопырив длинные сильные пальцы, как выброшенную на берег морскую звезду. Нерешительно он перевернул руку и протянул её через разделявшее их пространство ладонью вверх, словно в мольбе. Кинну потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что Порш ему предлагает. Осторожно, словно боясь обжечься, Кинн медленно протянул руку и сократил расстояние между ними. Порш не пошевелился, а просто наблюдал, как Кинн кладёт свою руку в его ладонь. Тепло его ладони передалось Кинну, и они соединились, как две части пазла, встающие на свои места.       Сердце Кинна сжалось от этого прикосновения, когда он понял, что прикасается к Поршу. Более того, он делал это по его приглашению. Порш обхватил руку Кинна своими золотыми пальцами и нежно сжал её. Кинн ответил тем же. Сдержанный и взволнованный, Кинн был готов остановить время, лишь бы продлить этот момент. Порш смотрел на него с нежнейшим пониманием. Его запястье, крепкое и в то же время уязвимое, выглядывало из-под манжеты нежно-голубой рубашки, умоляя о поцелуе. Кинн окунулся в атмосферу тепла и радушия, по которым так скучал. Он наслаждался этим мгновением, зная, что время, проведённое за руку с Поршем, будет слишком коротким.       Так и было. Когда подошла официантка, Порш отодвинулся, оставив Кинна в пустом кресле. Она поставила на стол их закуски — искусно оформленную тарелку с разнообразным хлебом, сырами, мясом и овощами. Кинн сжал руку в кулак, словно пытаясь удержать тепло Порша, которое улетучивалось в воздухе, и запечатлел ощущение его кожи в своей памяти, чтобы воскресить его в мыслях, когда он останется один.       Не говоря ни слова, Порш протянул Кинну пустую тарелку и начал за ним ухаживать. Он не спрашивал, чего хочет Кинн. Как и Кинн, он действовал по памяти, кладя на тарелку ломтики сыра и хлеба, которые, как он знал, нравились Кинну, и избегая того, что Кинн не любил, например солёных огурцов и вяленого мяса. Когда Порш закончил с подачей, он принялся за свою тарелку, навалив на неё много всего. Он пробовал каждое блюдо, явно наслаждаясь его вкусом. — Тебе всегда было легко угодить, когда дело касалось еды, — заметил Кинн с такой любовью в голосе, что её едва можно было сдержать.       Порш пожал плечами. — Ты же знаешь, что в детстве у меня этого не было, так что я беру всё, что мне предлагают. — Он отправил в рот кусочек копчёного сыра, наслаждаясь его вкусом. — Я знаю, что такое хорошая еда, и не откажусь от обычной, если она окажется передо мной.       Он знал всё о детстве Порша и о том, как ему приходилось экономить всю жизнь. Если бы у Кинна была такая возможность, он бы позаботился о том, чтобы у Порша всегда было всё, что он хочет. — Я добавлю это в список того, что в тебе не изменилось. — А ты? Ты всё ещё пытаешься готовить?       Кинн вдруг очень заинтересовался тем, как нарезать холодную колбасу на мелкие кусочки. — Не очень удобно готовить на одного человека.       Порш тоже взялся за кусок сыра, разрезая безобидный на вид кубик ножом для масла. — Ты хочешь сказать, что никогда ни для кого не готовил? — Нет, — Кинн отложил приборы. — Потому что больше никого не было? — спросил Порш. Его лицо стало каменным, и ничто не выдавало его чувств, кроме напряжённой работы челюстных мышц. — Нет, потому что мне никогда не хотелось готовить для кого-то другого.       Лицо Порша побледнело, как будто к ним за ужином присоединилось привидение. Кинн не мог понять, почему он так отреагировал, и поэтому откусил от сосиски, не придумав, как продолжить разговор.       Порш постепенно пришёл в себя. Он сглотнул и перевёл взгляд на Кинна. Наконец он добавил: — Я не знал, что Ким был так несчастен в Лондоне.       Кинн согласился сменить тему. — Не думаю, что он несчастен, просто устал жить вдали от дома. Он хочет вернуться в среду, где будет чувствовать себя самим собой. — Кинн замялся, не зная, что сказать дальше, но потом вспомнил, что они пытаются быть честными и ничего не утаивать друг от друга. — Разве ты не чувствовал себя так же, когда был в Нью-Йорке?       Порш замедлил жевание, явно подбирая слова. — Всё время, — тихо сказал он. — Когда я уезжал, я знал, что вернусь домой не скоро, что мне понадобится время, чтобы… — он замолчал, словно не в силах продолжать. Кинну оставалось только ждать. Он не хотел торопить Порша. Тот никогда так себя не вёл. — Что мне понадобится время, чтобы пережить то, что с нами случилось. — Он нахмурился и прикусил щеку изнутри, перекатывая крошки хлеба между большим и указательным пальцами.       Подошла официантка, чтобы забрать опустевшее блюдо с закусками и принять заказ на ещё одну порцию пива. Когда она ушла, Кинн наклонился вперёд и сказал: — Между нами было что-то особенное, верно?       Порш коротко хохотнул. — Если ты только сейчас пришёл к такому выводу, может, тебе лучше сесть на самолёт и вернуться домой? — Он чуть не опрокинул пустой стакан из-под пива, который держал в руке.       Кинн протянул руку, чтобы поймать стакан и поставить его вертикально. — Ты прав. Я всегда это знал, но не признавался себе в этом, хотя должен был. — Кинн попытался поймать взгляд Порша, который тот отводил в сторону. — Ты понимаешь, почему я хочу вернуть это. — Ну, не я же всё это разрушил, верно? — огрызнулся Порш, и от огня в его глазах мягкий ореховый цвет заблестел. — Я сразу понял, что к чему, хотя я был младше и, предположительно, менее зрелым из нас двоих. — Нет, но и ты особо не распространялся об этом. До самого конца. — Под пристальным взглядом Порш он продолжил, и его голос стал тише и жалобнее. — Я был слишком занят тем, что скрывал свои чувства под предлогом помощи тебе. Мне правда жаль.       Порш глубоко вздохнул. — Я верю, что ты сожалеешь. Но я не знаю, смогу ли когда-нибудь перестать злиться из-за того, как всё закончилось. — Всё в порядке, — Кинн наклонился вперёд. — Злись. Грусти. Сомневайся. Будь тем, кем хочешь быть. Главное, не прячься от меня. Я приму и хорошее, и плохое — всё, что ты готов мне дать. Я справлюсь.       На лице Порша появилась недоверчивая и вызывающая ухмылка. — Значит, теперь ты считаешь себя крутым парнем? Тебе придётся сделать больше, чем просто нагородить с три короба. — Я готов доказать тебе это не только словами, — парировал Кинн, чувствуя, как в нём поднимается раздражение от этого неявного вызова. Он был готов отдать ему весь мир, если тот даст ему ещё один шанс.       Подошла официантка, на этот раз с основным блюдом, и Кинн почувствовал, как его лицо бледнеет ещё сильнее. На каждом блюде было много жареного мяса и овощей всех видов. Он перевёл взгляд на Порша, который практически потирал руки от радости. — Порш, я в этом не разбираюсь… — Всё в порядке, старик, — он размял шею, вытянул руки и взял нож и вилку. — Разберемся.

***

      Когда они вышли из ресторана, дождь уже прекратился, и в синевато-сером облачном небе пробивались лучи заходящего солнца, отбрасывая на тротуар пятнистые тени. Порш шёл, расстегнув плащ, размахивая зонтом в одной руке и сигаретой в другой. Они не заблудились и не боялись, что не доберутся до дома, ведь дождь прекратился. Кинн был неприлично сыт, несмотря на то, что половину своей порции он нёс в контейнере для еды на вынос. Порш, с другой стороны, не только доел своё, но и прикончил кусок шоколадного муссового пирога, как и обещал.       Порш шёл впереди, так как был немного лучше знаком с районом, где жили их братья, чем Кинн. Дорога до ресторана заняла у них десять минут, но после того, как Порш полчаса вёл его по узким улочкам, разрисованным граффити, к железным воротам, Кинн понял, что они идут не по прямой дороге к квартире. — Где мы? — спросил Кинн.       Порш смотрел на пару шпилей старой церкви, по которым карабкались зелёные и розовые листья. Здание со всех сторон было окружено зеленью, а тропинки вели через церковный двор и огибали постройку, выводя на открытый луг. Вдоль тропинок росли жёлтые и белые цветы, а через равные промежутки стояли скамейки. Парк был островком природы среди кирпичных и бетонных зданий квартала. — Просто место, которое мне нравится посещать. Я наткнулся на него случайно, когда однажды заблудился. Примерно в пяти километрах отсюда есть парк побольше, который напоминает мне Центральный парк. В Лондоне полно парков, которые, наверное, даже интереснее. Но в этом есть что-то такое… Он покачал головой с застенчивым, почти смущённым выражением лица. — Тебе не нужно ничего объяснять, Порш. Если он тебе нравится, то это самое главное. — Сердце Кинна наполнилось радостью от подарка, который Порш преподнес ему в этот момент. — Спасибо, что поделился этим со мной.       Порш улыбнулся, но улыбка получилась неуверенной. Волны бились о двери его сердца. Между ними текла река чувств, спокойная на поверхности, но бурлящая приливными волнами и дикими течениями в глубине.       Кинн держался на плаву, но ему хотелось только одного — погрузиться вместе с Поршем в пучину и сразиться с тем, что скрывалось внизу.       Они шли по тропинке, вдоль которой росли деревья. За ними солнце флиртовало с серыми облаками, словно не могло решить, светить ему или уйти и позволить дождю идти дальше. Под огромным деревом, которое, казалось, стояло на этом месте с начала времён, Порш сел на скамейку, вытянув перед собой длинные ноги. — Садись, — приказал он, похлопав по месту рядом с собой. Кинн сделал, как ему было сказано, и стал смотреть на лужайку, где по влажной траве прогуливались несколько человек. — Мне нравится приходить сюда и размышлять. Я бываю здесь каждый день с тех пор, как приехал.       В груди Кинна медленно заворочался тревожный комок. — Я чувствую себя ответственным за это. — Может быть, — Порш смотрел прямо перед собой, теребя пальцами застёжку-липучку на зонте. — Я просто думал, что будет больше стресса. Всё оказалось, — он глубоко вздохнул, — не так плохо, как я думал.       Он отвернулся, чтобы Кинн не мог разглядеть выражение его лица. — Не так плохо, как ты думал? Но всё же плохо. — Да ладно тебе, Кинн, — возмутился Порш, но негромко и беззлобно. — Можешь хоть немного быть откровенным? Тебе ведь тоже было не по себе. — Да, — тихо ответил Кинн. — С тех пор как ты приехал в Бангкок, я не сделал ни одного разумного поступка. — То же самое. — Он ослабил галстук, который то завязывал, то развязывал. Кинн мог вдоволь налюбоваться его идеальным профилем, в то время как Порш делал всё возможное, чтобы не встречаться с ним взглядом. — Но, несмотря на все ожидания, всё оказалось не так плохо, как могло бы быть. — Теперь я точно знаю, что твои ожидания не так уж высоки, — поддразнил его Кинн.       Порш рассмеялся, по-прежнему глядя прямо перед собой, по-прежнему наблюдая за проходящими мимо людьми, за бегающими детьми и бездельничающими подростками. — Я немного испугался, когда Чей сказал мне, что ты приедешь к нам погостить. И ужин в тот первый вечер был чертовски неловким, не буду врать. — Ты чуть не разбил все тарелки на кухне, — опять поддразнил его Кинн, пытаясь разрядить обстановку. — Ну и болтун же ты, — усмехнулся Порш, но тут же посерьёзнел. — Но это, — он откинулся на спинку скамьи, и напряжение, которое он сдерживал, постепенно покинуло его, — это хорошо. — Да. Между нами всегда всё было хорошо. Легко. Я скучал по этому. Ни с кем другим у меня такого не было.       Порш наконец повернулся к нему, и, к удивлению Кинна, на его лице отразилась настоящая боль. — Я тоже. И в этом вся проблема, потому что из-за этого я становлюсь самым нечестным человеком на свете.       Кинн вздохнул. Это тоже было частью горя Порша, и он не мог ему этого завидовать, как бы сильно это его не задевало. — Франческа?       Лицо Порша исказилось от боли. — Мы должны были пожениться. Последние два года я каждый день убеждал нас обоих, что между нами что-то особенное, а оказалось, что это была одна большая грёбаная ложь. Стоило тебе появиться, и ты выставил меня таким мудаком, каким я и являюсь. — Он закрыл глаза ладонями. — Я не дал ей того, чего она заслуживала, потому что всё ещё был в прошлом, с тобой, и в итоге причинил боль лучшему человеку, которого я когда-либо знал.       Кинна задело, что он назвал кого-то другого лучшим человеком из всех, кого он знал. Кинн хотел быть таким человеком. Он хотел быть лучшим во всём, а не только в худших моментах жизни Порша. — Прости.       Порш опустил руки и посмотрел на небо, а затем перевёл взгляд своих мокрых глаз с красными веками на Кинна. — Так и должно быть. Так и должно быть у нас обоих.       Кинн не знал, что делать. Он тоже был виноват в том, что Порш плакал. Он сделал единственное, что пришло ему в голову, — раскрыл объятия. Порш тихо всхлипнул и без колебаний бросился в них. Он уткнулся головой в сгиб шеи Кинна, как делал это в переулке, и его лоб приятно согревал кожу. Порш сжал свои руки и тихо заплакал в объятиях Кинна. Порш был так беспощадно честен, что Кинн был поражён тем, сколько смелости потребовалось ему, чтобы открыться именно перед ним. Кинн очень любил его за это и хотел как-то отблагодарить. — После того, как я тебя прогнал, я встречался со многими, — сказал он, уткнувшись в волосы, тщательно подбирая слова, потому что Порш никогда бы не ушёл, если бы он его не прогнал, и это нужно было признать. — Я окунулся в бангкокскую тусовку для одиночек, как будто это был мой личный Grindr.       Порш хихикнул ему в плечо: — Старый распутник.       Кинн улыбнулся в ответ: — Ещё какой.       Порш шмыгнул носом и отпрянул, глядя на Кинна заплаканными глазами. Кинн почувствовал, как его неумолимо тянет к нему. Ему хотелось обнять его и забрать всю его боль. — Кто-то стал для тебя важным?       Кинн покачал головой. — Ни один человек. Я неосознанно выбрал своего последнего партнёра, потому что он был похож на тебя. Когда он попросил меня об обязательствах, мне была невыносима сама мысль об этом. Тогда я понял, что проведу остаток жизни в одиночестве, если у меня не будет тебя.       Порш положил руки на плечи Кинна. Кинн повернулся и взял его за руки, переплетя их, как две верёвки. — Ты всегда был таким чертовски напряжённым.       Кинн сжал его в объятиях, не желая терять эту связь, ни физическую, ни эмоциональную: — Только когда дело касается тебя. Только тебя.       Порш закрыл глаза и покачнулся, словно его подхватил порыв ветра. Кинн был уверен, что, если он потянет его в нужную сторону, Порш поддастся гравитации и их губы сольются в отчаянном и беспорядочном поцелуе, о котором он мечтал годами. Но что-то в Кинне помешало ему воспользоваться моментом. Он чувствовал, что Порш сдерживает свои чувства, что какая-то часть его всё ещё связана с недавним прошлым. Он хотел Порша всей душой, без колебаний и сомнений. Он хотел, чтобы тот был полностью вовлечён в процесс и находился в здравом уме. Он хотел, чтобы тот остался с ним на всю жизнь, и не хотел прибегать к обходным путям. На этот раз он всё сделает правильно. Если он наконец вернёт Порша, то только потому, что тот сам этого захотел, без манипуляций.       Мгновение прошло, и Порш открыл глаза. Он медленно поднялся и протянул Кинну руку. — Готов узнать, как там наши братья?       Кинн посмотрел на Порша, чья голова была освещена заходящим солнцем, а золотистая кожа казалась бесконечным, совершенным подарком их родной страны. Какой иронией судьбы было то, что им пришлось отправиться за тысячи миль от дома, чтобы найти себя и, возможно, друг друга.       Он протянул Поршу руку, и тот помог ему подняться. Они держались за руки чуть дольше, чем было необходимо, и Кинн не удержался и погладил большим пальцем костяшки пальцев Порша. Наконец они отпустили друг друга и молча пошли обратно к квартире Ким и Чея, каждый погружённый в свои мысли.

***

      Снаружи, у дома Кима и Чея, их приветствовала музыка — прекрасная фортепианная пьеса, которая звучала навязчиво и трогательно, даже несмотря на то, что её приглушала дверь.       Кинн позвонил, но, когда никто не ответил, удивлённо переглянулся с Поршем. — У меня есть ключи, — ответил Порш, доставая их из кармана и открывая дверь. — Хей? — крикнул Кинн, перекрикивая музыку, пока они снимали пальто и обувь.       Не получив ответа, они пошли на звук музыки и нашли Кима и Чея внизу, в их личной студии. Они развалились на большом диване и слушали фортепианную пьесу, которая приветствовала их на подходе к дому. — П’Кинн! Хиа! Вы вернулись. Мы не слышали, как вы вошли, — сказал Чей, увидев их. — Как вы можете слушать такую громкую музыку? — пожаловался Порш, садясь рядом с ним и взъерошивая ему волосы.       Ким взял пульт, лежавший на столе рядом с бутылкой редкого виски Macallan, и убавил громкость. Стены в этом подвале были темнее, чем в основной части дома. Стеклянная перегородка отделяла звукозаписывающую студию от помещения, которое вполне могло бы сойти за гостиную или кабинет. Стены украшали постеры с изображением поп-арта, что создавало мрачную атмосферу, контрастирующую с остальным интерьером дома.       Ким налил по бокалу виски Кинну и Поршу и пригласил Кинна сесть на большой диван рядом с ним. — Что это? — спросил Кинн. — «Пробуждение другого лета» Руссо, — сказал Ким. — Это одно из любимых произведений Чея. — Да? — несколько удивился Порш. — Я не думал, что ты увлекаешься классической музыкой. — Я научился любить её, — ответил Чей, положив голову Поршу на колени. — Она сложная и эмоциональная. Мне особенно нравится концовка этой пьесы.       Порш улыбнулся брату, проводя пальцами по его волосам, пока вокруг них звучала музыка.       Кинн наблюдал за милым общением между Поршем и его братом. Ким никогда бы не положил голову на колени Кинна и не позволил бы ему так играть со своими волосами, но Ким подливал Кинну напиток и сел рядом с ним, а не в дальнем конце дивана. Как и у дикой кошки, близость была языком любви Кима.       Когда музыка достигла крещендо, Порш оторвал взгляд от Чея, с которым разговаривал. Он пристально посмотрел на Кинна, и этот взгляд пробрал его до костей. Порш взял его за руку, позволил Кинну погладить её, и кожа Кинна до сих пор горела от его прикосновения. Свет был приглушённым, а виски действовало, но Кинн был уверен, что видит в глазах Порша желание, которое усиливало его собственное. Он любил Порша, но в то же время страстно желал его, тосковал по его телу. Он хотел притянуть Порша к себе и разделить с ним эту ночь, чтобы компенсировать все те ночи, когда он использовал другие тела, чтобы утолить свою неутолимую жажду по нему.       Кинн отвёл взгляд, боясь, что тот может встать, преодолеть небольшое расстояние, разделявшее их, и поддаться своему сильному желанию. Вместо этого он сосредоточился на равномерном стуке дождя, на том, как он контрастирует с ритмом фортепиано. В конце концов Кинн погрузился в это сочетание звуков. Порш откинул голову на высокую спинку дивана и закрыл глаза. Его дыхание замедлилось, и грудь поднималась и опускалась в умиротворении, которое наступило с окончанием композиции. Чей давно уснул, оставив Кима и Кинна в уютной тишине. — Полагаю, разговор прошёл хорошо, — начал Кинн.       Ким налил им ещё по бокалу. — Да, — ответил он. — Всё прошло лучше, чем я думал. Мы начнём готовиться к отъезду в конце года.       Кинн сделал глоток, наслаждаясь дымным вкусом напитка. Как и Кинн, Ким ценил качество превыше количества, и этот виски не был исключением. — Он не против?       Ким залпом выпил виски, зашипев от жжения. — Он переживает из-за того, что не сможет наладить связи и продвинуть наш бренд в Бангкоке. Но мы пошли на компромисс. Если через год мы не достигнем наших профессиональных целей, мы оставляем за собой право пересмотреть наше решение. — Это очень зрело с вашей стороны. Должно быть, это была идея Чея. — Ха-ха, очень смешно, — парировал Ким. — Мы пришли к этому выводу вместе. Вот как мы работаем. — Ким многозначительно посмотрел на Порша, не обращая внимания на Кинна. — А как насчёт твоего разговора с Поршем?       Странность того, что он вообще заговорил с Кимом на эту тему, сбила Кинна с толку, но он перенёс смелость Порша на себя. Он сделал то, что должен был сделать, — налил ещё один бокал. — Между нами всё ещё идёт работа.       Ким поднял бокал, изучая его цвет. — Но ты стараешься. — Я должен, — серьёзно ответил Кинн. — Я не могу представить, что у меня не получится. — Мне это нравится. Именно поэтому мы с Чеем пришли к компромиссу, — медленно произнес Ким, словно каждое слово было откровением. — Потому что я тоже не могу представить, что у меня ничего не получится.       Кинн увидел в своём брате ещё одного человека, который пытается жить и любить как можно более искренне. Он не ожидал такого понимания от младшего брата, но это был ещё один подарок, который преподнесла ему эта поездка. Обнаружив между собой эту новую общность, они подняли бокалы и чокнулись

***

      Следующие несколько дней, проведённых Кинном в Лондоне, прошли спокойно. Ким и Чей изо всех сил старались показать Кинну и Поршу главные достопримечательности города, хотя Порш уже видел их во время предыдущих поездок. Каждая экскурсия была ещё одной возможностью поделиться впечатлениями за последние пять лет, которых не было у другого. Они прожили целую жизнь порознь, и, как Кинн сказал Поршу в Бангкоке, он хотел вернуть всё это время, с процентами. — В тот первый год я износил больше обуви, чем за всю свою жизнь в Бангкоке до этого момента, — сказал Порш, когда они шли по Гайд-парку. Чей и Ким шли впереди, чтобы не мешать им. — Я работал без перерыва, — продолжил Порш, срывая листик с одного из бесконечных городских кустов. — Брался за любую подработку. Люди думают, что меня так быстро повысили, потому что я какой-то бизнес-гений, но это не так. Просто в тот первый год я так много работал, что мне открылось гораздо больше возможностей, чем обычному новичку. После работы и по выходным я бродил по городу, пока не выучил его как свои пять пальцев.       Кинн засунул руки в карманы джинсов, чтобы защитить их от пронизывающего ветра, который пробирался сквозь пышную зелень деревьев. Чей отругал Порша за то, что он не надел пуловер и вышел из дома в тонкой ветровке, которая не могла защитить его от непогоды. — У нас с тобой один и тот же механизм выживания, — заметил Кинн, отходя в сторону от потока листьев, которые ветер срывал с большого дерева. — После твоего ухода я запланировал масштабное расширение компании. Из-за этого я работал по восемьдесят часов в неделю больше двух лет. — Кинн поднял голову навстречу ветру. — Я потерял связь с семьёй и многими друзьями. Я отдалился от важных для меня людей. Некоторые отношения уже не спасти.       Порш застегнул куртку до подбородка. — Это неправда. Ты всегда можешь загладить свою вину. Ты удивишься, узнав, сколько людей, вероятно, ждут, когда ты сделаешь первый шаг.       Кинн остановился, заставив Порша тоже замереть. — Ты ведь имеешь в виду себя, Порш? Ты ждал, пока я сделаю первый шаг?       Порш переступил с ноги на ногу, чуть не споткнувшись. — Вначале да. Я ждал много лет. — А что насчёт сейчас? — Кинн понимал, что испытывает судьбу. Он рисковал потерять доверие Порша, напомнив ему о пережитой боли, но Кинн был охвачен внезапным отчаянием. Ему нужно было знать, что всё это не просто бесполезное занятие. — Ты ведь сейчас здесь, не так ли? Ты уже загладил свою вину? — Я пытаюсь сделать больше, чем просто загладить вину, но это только начало.       Порш с трудом сглотнул, прежде чем отвернуться и ускорить шаг, увлекая за собой Кинна. — Кстати, — добавил он дрожащим голосом, и Кинн не мог понять, было ли это из-за холода или из-за чего-то другого. — Тебе стоит наладить отношения с другими людьми. Ужасно быть одному в этом мире. — Порш помахал Чею, когда тот обернулся, чтобы посмотреть на них.       Кинн почувствовал укол вины. Он сосредоточился на дорожке, по которой они шли, и на возвышающейся над ней постмодернистской статуе, которая словно требовала, чтобы посетители парка обратили на неё внимание. — Ты сразу почувствовал себя одиноким в Нью-Йорке? — Мы сегодня играем в двадцать вопросов? — поддразнил его Порш.       Кинн положил руку ему на плечо, останавливая его движение вперёд. — Я хочу знать, как ты провёл последние пять лет. Я же говорил — я хочу вернуть то время. — Какой требовательный, — пробормотал Порш, и в его голосе вместо готовности помочь прозвучала дерзость. Он глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. — Конечно, мне было одиноко. Я чувствовал себя единственным тайцем на земле. — Он пнул камень в траве, и тот взлетел в воздух перед ними. — Но ты же меня знаешь. Я не могу долго сидеть без дела. В Квинсе и Бронксе есть тайские общины. К тому же я завел много друзей на работе. А потом появилась Франческа.       Кинн должен был быть благодарен Франческе за то, что она скрасила его одиночество и подарила ему немного счастья, пока он был в Нью-Йорке. Но всё, что чувствовал Кинн, — это горечь ревности и тлеющее негодование из-за её присутствия в жизни Порша. — Это должен был быть я, — выпалил Кинн. От накатившего гнева его слова прозвучали резко и отрывисто.       Порш остановился и повернулся к нему. В его глазах читалась печаль. — Ты прав. Это должен был быть ты.

***

      За день до того, как Кинн должен был вернуться в Бангкок, Порш проснулась с жалобой на боль в горле. Ким и Чей были заняты на дневных сессиях в студии, так что Кинн и Порш были предоставлены сами себе. Они запланировали поездку в центр города, которую Кинн хотел отменить, но Порш был непреклонен.       Это было неправильное решение.       К тому времени, как они вернулись с экскурсии, он был весь раскрасневшийся, а его кожа стала липкой от пота. — Может, тебе станет легче, если ты примешь душ, — предложил Кинн. — Я заварю нам чай.       Порш кивнул и без возражений сделал то, что ему сказали, хотя это было совершенно не в его характере. Он вышел из своей комнаты в спортивных штанах и толстовке с поднятым капюшоном. Кроме того, он был забавно закутан в одеяло. — Тебе так холодно? — Кинн подошёл к термостату и увидел, что температура комфортная — двадцать один градус по Цельсию. — Замёрз, — ответил Порш, дрожа на барном стуле у кухонного островка. Его щёки раскраснелись под золотистой кожей.       Кинн обошёл кухонный островок и поднёс руку ко лбу Порш. — Можно?       Широко раскрытые и остекленевшие глаза Порша придавали ему сходство с загнанным оленем, пробуждая в Кинне все защитные инстинкты. Порш несколько секунд смотрел на руку Кинна, которая беспомощно зависла в воздухе, а затем кивнул, хотя страх все еще читался на его лице. — Я собираюсь измерить тебе температуру, а не кусать тебя, — ухмыльнулся Кинн, желая добавить: — Но я мог бы, если бы ты меня попросил.       Прочистив горло, он положил ладонь на лоб Порша и тут же почувствовал, как его обдало жаром. — У тебя температура. У меня в чемодане есть парацетамол.       Порш удивлённо вскинул брови. — У тебя в чемодане? То есть ты действительно подготовился? — Я усвоил урок из другого периода своей жизни. — Кинн чувствовал себя уязвимым, и хотя он понимал, что это должно быть частью их пути, ему всё равно было тяжело раскрывать своё доброе сердце перед кем-либо, даже перед Поршем. — Я тоже способен расти.       Выражение лица Порша смягчилось. — Я знаю. Я вижу, что ты стараешься.       Кинн кивнул, прежде чем развернуться и убежать в свою комнату, притворившись, что достает лекарства из сумки. Он пытался, черт возьми. Он никогда раньше так сильно не старался, никогда ничего так сильно не хотел. Оказавшись в своей комнате, он прислонился лбом к стене, делая долгие, глубокие вдохи, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце. Прошло всего несколько дней, но Порш по-прежнему вёл себя как загнанный зверь каждый раз, когда приближался Кинн, и он начал опасаться, что ему никогда не удастся преодолеть стену, которую он воздвиг, чтобы защититься от боли, причиненной ему Кинном.       Он подавил в себе бурю эмоций. У него была одна задача, и ему нужно было сосредоточиться на ней. Он подошёл к своему чемодану и достал небольшой пакетик с лекарствами на случай непредвиденных обстоятельств. Несомненно, Чей хранил лекарства где-то в этой квартире. Он был из тех, кто держит аптечку наготове, но Кинну не хотелось искать таблетки по всему дому. И он был рад, что может сам позаботиться о Порше, а не полагаться на других.       Вернувшись, он налил стакан воды и положил туда две таблетки. — Прими их.       Порш развернул буррито, которое он свернул из одеяла, чтобы освободить руку. Он взял стакан с водой и проглотил таблетки.       Кинн указал на гостиную. — Иди ложись на диван. Я приготовлю тебе суп с лапшой и чай, и ты это съешь. Без лишних вопросов.       Порш усмехнулся. — Приятно знать, что ты не утратил своей властности, мамочка. — Для тебя я папочка. Включи что-нибудь по телевизору. Я буду через несколько минут.       Порш кивнул, слез с табурета и, переваливаясь, как пингвин в слишком тесном костюме, направился к дивану, где плюхнулся лицом вниз на большие подушки. Кинн не смог сдержать улыбку при виде этой картины, и у него защемило в груди, потому что это было всё, что ему позволили, — смотреть на Порша и любить его на расстоянии.       Проведя двадцать минут на кухне, Кинн отнёс поднос с овощной лапшой рамэн и чаем с пряностями туда, где в полубессознательном состоянии лежал Порш. Его глаза были едва приоткрыты, а на большом экране шёл фильм. Кинн почти не обращал на него внимания, пока готовил, но улыбнулся, увидев актёра. — Мистер Бин. Конечно. Лучше и быть не может.       Голова Порша откинулась на подушку. — Хью Грант. Джон Клиз. Джуди Денч, — невнятно произнёс он. — Я могу назвать ещё много имён. — Спорим, что сможешь. Давай. Садись. Сейчас тебя покормим.       Порш надул губы и приподнялся на подушке. — Будь со мной помягче. Я умираю.       Кинн фыркнул. — Ты не умираешь. Ты простудился, наверное, из-за того, что вчера ходил под дождём без пуловера. — Это вирус. Все простуды — это вирусы, — возразил Порш, зачерпывая ложкой суп и тем самым пресекая любые дальнейшие жалобы. — Да, разве ты не эксперт в этом вопросе? Давай, ещё одну ложку.       Кинн чувствовал, что Порш хотел бы сопротивляться сильнее, но был слишком болен для этого. Он осторожно накормил Порша ещё одной ложкой супа, наблюдая, как обветренные от лихорадки губы смыкаются вокруг тёплого металла. Даже бледные и сухие, они всё равно были соблазнительно красивы, но беспокойство о его состоянии подавляло инстинктивное желание, которое он всегда испытывал рядом с ним. Порш был болен, и Кинн ничего не мог с этим поделать.       Кормя его, он не мог выбросить из головы воспоминания о том времени, когда они поменялись ролями, когда он сам нуждался в заботе Порша и когда Кинн так плохо с ним поступил. — Однажды ты позаботился обо мне, — тихо сказал Кинн. — Ты помнишь об этом?       Лицо Порша побледнело. — Как ты можешь спрашивать меня об этом?       Кинн хотел дать себе подзатыльник. Как он умудрился так хорошо научиться постоянно говорить не то, что нужно? — Прости. Это был глупый вопрос. — Да уж.       Порш поёрзал на толстой подушке, поглядывая на Кинна так, словно тот мог сделать что-то непредсказуемое, например схватить одеяло и убежать с ним. Кинн предложил ему ещё немного супа, но Порш не притронулся к еде. Кинн вздохнул. — Я хотел сказать, что так и не поблагодарил тебя как следует.       Порш сердито посмотрел на него поверх ложки. Его раскрасневшаяся кожа приобрела нездоровый оттенок лихорадки. — Я сделал это не ради благодарности, и ты это знаешь. — Знаю, — Кинн сжал ложку. — Я тоже не хочу благодарности. — Я сделал это, потому что любил тебя, — выпалил Порш. Он отвёл взгляд, но Кинн успел заметить в его глазах вспышку боли.       Кинн поставил миску на стол. — Я знаю, что ты любил меня. А я взял твою любовь и швырнул её тебе в лицо. Ты имеешь полное право злиться и избегать меня, но, пожалуйста, знай, что я ни о чём так не сожалею.       Порш грубо провёл рукой по лицу, словно пытаясь что-то схватить и избавиться от этого, но не смог. — Почему я чувствую себя так после того, как ты был так чертовски жесток со мной? Вот чего я не могу вынести. — Потому что ты знал, — Кинн поправил одеяло, которое сползло из-за движений Порша. — Ты знал, что я люблю тебя. Ты знал, что я лгу. И ты знал, что я мог бы поступить по-другому, но не стал. Думаю, именно этого ты не можешь мне простить.       В глазах Порша вспыхнул огонь, и Кинн увидел, как рушатся его показная доброжелательность и стремление к примирению, которые он демонстрировал последние несколько дней. Кинн приготовился к взрыву. — Дело не в прощении. Меня поразило то, что у тебя не хватило смелости найти способ сделать так, чтобы это сработало. — Глаза Порша потемнели от ярости, которая, казалось, никогда не утихнет. Он ткнул большим пальцем в себя. — Ты не считал, что я достоен борьбы, и это разрушило моё представление о себе. Мне потребовались годы, чтобы восстановиться. Теперь ты хочешь, чтобы я снова рискнул всем. Чёрт, Кинн, тебе что, мало луны и солнца?       От слов Порша Кинну захотелось съежиться до размеров изюма. — Я и представить не мог, что это так на тебя подействует, — поспешил он сказать. — Я был так уверен, что поступаю правильно. Я бы пожертвовал конечностью ради этого.       Кинн покачал головой, словно наблюдая за собой со стороны и понимая, чего ему не хватало. — Я хотел, чтобы ты жил и наслаждался всем, что приготовила для тебя жизнь. В глубине души я искренне верил, что не заслуживаю такого человека, как ты, что я не заслуживаю того, чтобы ты жертвовал всем ради меня, потому что я не стою таких жертв. Я боялся, что не смогу сдержать обещание. — Не заслуживаешь? — Порш сел, и на его лице отразились гнев и недоверие, которые пересилили лихорадку. — Не заслуживаешь? Любовь не требует заслуг. Любовь — это как дыхание, а ты вырвал у меня лёгкие. Я думал, что больше никогда не смогу дышать. — Он сжал кулак и ударил себя в грудь. — Я думал, что буду задыхаться до самой смерти. Появилась Франческа, и её доброта смягчила это чувство, будто я тону, но оно, чёрт возьми, никуда не исчезло. Тогда я ненавидел тебя за эту боль, и, честно говоря, иногда я ненавижу тебя за это и сейчас.       Кинн перехватил его кулак, прежде чем тот успел причинить ему вред. — Ненависть — сильная эмоция, Порш.       Порш посмотрел на него таким испепеляющим взглядом, что это должно было заставить Кинна замолчать, но слова хлынули из него, как вода из бассейна во время прилива. — Ты говоришь, что ненавидишь меня, но я честно и искренне признаюсь, что люблю тебя. — Иди ты к чёрту, — прошептал Порш, откидываясь на подушку. Его лицо исказилось от боли.       Теперь Кинн не мог остановиться. Он копил эти чувства в себе пять долгих лет и больше не мог их сдерживать. — Я люблю тебя до глубины своей израненной и ожесточённой души. Я люблю тебя до глубины всех тех ночей, что я провёл без тебя. Я люблю тебя сильнее, чем любого любовника, который у меня когда-либо был, и сильнее, чем любую радость, которую я когда-либо испытывал. Я люблю тебя так же сильно, как ты меня ненавидишь. Я — обратная сторона твоей медали, Порш. — Он сжал кулак Порша, который начал медленно разжимать, и Порш, как ни странно, позволил ему это сделать. — С той же яростью и болью, с какой ты меня ненавидишь, я люблю тебя. Я любил тебя в прошлом. Я люблю тебя в настоящем. Я всегда любил тебя и всегда буду любить.       Он осторожно поцеловал руку Порша, задержавшись губами сначала на выступающих костяшках пальцев, а затем на венах, проступающих на внутренней стороне запястья. Он целовал его с нежностью, которая напоминала чистое поклонение и была уместна в церкви, которую так любил Порш. Он поднял глаза и увидел, что из глаз Порша безудержно текут слёзы, и почувствовал, что его собственные глаза вот-вот наполнятся слезами. — Я тебя ненавижу, — прошептал Порш, прежде чем его рука скользнула за шею Кинна и притянула его к себе. Кинну было плевать на лихорадку, вирусы, дождь и озноб. Всё, что его волновало, — это солёные от слёз губы Порша, которые поддавались под его губами, давление, нарастающее в жаре его разгорячённой кожи, бешеный стук их сердец. Порш притянул его ещё ближе, так что они прижались друг к другу грудь к груди. Ни одеяло, ни толстовка, ни пуловер Кинна не могли заглушить осознание того, что под ним лежит Порш и что он целует его так же страстно и так же проникновенно, как если бы их обнажённые тела слились воедино.       Порш отпрянул, поражённый и задыхающийся. — Я ненавижу тебя, — снова прошептал он, но интонация была слишком мягкой, слишком нежной, чтобы передать всю остроту его слов. Чувства Порша менялись по мере того, как он их выражал, и Кинн знал, что сможет жить и процветать в пространстве, созданном этим словом, если Порш будет выражать свою ненависть так, как он делает это сейчас, с тоскливым желанием, которое, наоборот, притягивает его. Оно вцепилось когтями ему в грудь и потащило за собой, обещая вернуть домой. Если это была ненависть Порша, то пусть он живёт с ней, пронзённый и заживо содранный её сладостью. — Подожди, — Порш оттолкнул его. От страха быть отвергнутым у Кинна по спине побежали мурашки, но это длилось всего мгновение, пока Порш не развернул одеяло и не притянул Кинна к себе. Он обхватил его своими длинными руками и ногами, как делал раньше, и накрыл их обоих одеялом. — Я собираюсь довести тебя до оргазма, — пробормотал Порш, всё глубже погружаясь в тепло Кинна. — Мне всё равно, — прошептал Кинн ему в волосы, целуя их густые пряди. — Мне тоже, — ответил Порш, дрожа от холода. — Я устал чувствовать этот холод и пустоту. — Мне так жаль, — сказал Кинн, целуя его в висок, в лоб, в любое открытое место на коже.       Порш снова задрожал, выводя Кинна из эмоционального ступора. Должно быть, у него сильно поднялась температура, раз ему было холодно, а у Кинна на шее начал выступать пот. Он попытался отодвинуться, но Порш вцепился в него ещё сильнее. — Если ты не дашь мне пошевелиться, я тебя задушу. — Мне всё равно. Меня это никогда не волновало, — возразил Порш, и в каждом его слове слышалось раздражение. Он снова вздрогнул, и Кинн медленно уложил его рядом с собой и укрыл их обоих одеялом.       Когда Порш снова попытался возразить, Кинн шикнул на него. — Ты поел, принял лекарство. Ты рассказал мне, как себя чувствуешь. Теперь тебе пора отдохнуть. — Я всё ещё тебя ненавижу, — пробормотал Порш, вцепившись в него мертвой хваткой, хотя сам был на грани потери сознания. — И я всё ещё люблю тебя.       В ответ он услышал недовольное рычание. — Не притворяйся, что ты в шоке, — тихо прошептал Кинн, не уверенный, что Порш его слышит. — Я не сказал тебе ничего такого, чего бы ты уже не знал. — Он провёл рукой по мягким волосам Порша, и тот тихонько всхрапнул. — Просто, пожалуйста, не жалей об этом, когда проснёшься.

**

      Кинн проснулся от того, что кто-то легонько тряс его. Он открыл глаза и почувствовал, как что-то давит ему на бок, а голова и одежда покрыты испариной. Он сфокусировал взгляд на лице Кима, которое нависло над ним без всякого выражения. — Пи, уже поздно. Ты не хочешь пойти спать?       Кинн вспомнил, где он находится и, что ещё важнее, кто всё ещё спит без задних ног, положив голову ему на онемевшую правую руку. — Нет, — сонно пробормотал он. — Порш простудился, и мне нужно измерить ему температуру.       Ким кивнул и скрылся из виду, а затем вернулся с термометром для измерения температуры лба. Кинн подвинулся, чтобы он мог измерить ему температуру. Он мог бы ударить себя ладонью по лицу. Он был так сосредоточен на разговоре с Поршем, что не подумал о том, чтобы точно измерить ему температуру, а ведь это было первое, что ему следовало сделать. — Тридцать восемь и девять. Очевидно, его организм с чем-то борется. — Кто заболел? — спросил Чей, подходя к дивану и останавливаясь при виде открывшейся перед ним картины. — П’Кинн? Ты в порядке? — Это Порш, — сказал Кинн, садясь и вызвав у Порша тихий протестующий стон. — Он плохо себя чувствовал, поэтому я дал ему парацетамол.       Чей наклонился, чтобы потрогать лоб брата, и обеспокоенно поджал губы. — Как давно ты ему это дал?       Кинн огляделся в поисках телефона. Он посмотрел на часы и быстро подсчитал. — Два часа назад. — Даже спустя два часа температура всё ещё высокая. У меня есть ибупрофен. Будем чередовать его с парацетамолом. — Чей ещё раз пристально посмотрел на Кинна, изучая своего брата. — Спасибо, что заботишься о нём. — Так это называется? — пробормотал Ким, но под убийственным взглядом Чея зажал рот.       Кинн отмахнулся от слов брата. Он всё ещё был полусонным и находился под чарами поцелуя Порша. Порш сам поцеловал его, и Кинн всё ещё не мог свыкнуться с этим фактом. — Ты уже должен был понять, что я готов на всё ради него. — Он встал, заметив удивление на лице Чея. Месяц назад Кинн ни за что бы не признался в этом младшему брату Порша, скрыв своё доброе сердце за непробиваемой бронёй. Но что-то внутри Кинна развязалось — узел, который ослаб и износился за годы несчастья. Он не знал, как обуздать всё то, что хранил взаперти в своём сердце все эти годы. И что ещё хуже, он не хотел этого делать. Честность и искренность, которые он проявлял в последние несколько дней с Поршем, требовали выхода во всех сферах его жизни. — Я не преувеличиваю, — продолжил он. — Я люблю Порша. Я никогда не переставал его любить. Будет справедливо, если человек, которого он любит больше всех на свете, узнает, на чьей я стороне. — Он провёл рукой по волосам, пытаясь привести их в порядок.       Ким подошел и положил руку на плечо Чея. Оба едва сдерживали улыбки. Кинна за это они могли безжалостно дразнить, но ему было всё равно. — А Порш? Что он об этом думает?       Кинн взглянул на спящего Порша, уже скучая по теплу его тела рядом с собой. — Думаю, сейчас он меня ненавидит. — Заметив одинаковое недоумение на лицах Ким и Чея, он усмехнулся, скорее про себя. — Но он не равнодушен. А с этим уже можно работать. — Кинн указал подбородком на кухню. — Я заметил, что у вас в холодильнике есть курица. На этот раз я приготовлю ему острый куриный суп. Он будет полезен при простуде. Вы не против? Я и для вас могу приготовить. — Сам приготовишь? — выпалил Ким, но Чей локтем подтолкнул его в бок, не дав договорить. — Мы не против, П’Кинн, — сказал Чей с такой гордостью, что у Кинна вдруг прибавилось смелости, в которой он и не подозревал, что она ему нужна. — Ты можешь приготовить всё, что захочешь. Мы уже поели.       Кинн кивнул в знак согласия и, пройдя мимо них, вернулся на кухню. Кинн не мог перестать думать о поцелуе Порша и о том, как от одних воспоминаний о нём по его телу разливалось счастье. Да, он был не в себе, и сам Кинн не знал, что об этом думать. Но в тот момент это произошло, и это было по-настоящему. Даже если Порш возьмёт свои слова обратно и передумает, теперь это часть их жизни. Кинн запал ему в душу так же сильно, как Порш запал в душу ему. Возможно, на это потребуется время, но у Кинна в запасе была целая вечность. Он умел ждать, а ради Порша он был готов ждать до конца света, если бы это помогло вернуть его.

***

      Потребовалось немало усилий, чтобы разбудить Порша и уложить его в постель. Он вцепился в край одеяла, пока Кинн кормил его, а Чей суетился вокруг. Ким, озадаченный, смотрел на Кинна взглядом, который обещал тщательный допрос по поводу последних событий. У Кинна был тот же ответ для него, что и для Чея, и для всех остальных, кто спрашивал. Кинн всем сердцем был предан Поршу, и для него это было началом и концом всего.       В конце концов Порш уснул, и все разошлись по своим комнатам. Кинн оставил дверь приоткрытой и включил лампу на случай, если Поршу понадобится что-то ночью. Кинн занимался своими вечерними делами, всё время думая о Порше, его словах, его лихорадке, его поцелуе, и знал, что уснуть будет непросто. Он не возражал — он использовал это время, чтобы перенести свой рейс и сообщить помощнику по электронной почте об изменении планов, чтобы она могла перенести его предстоящие встречи. У него было более чем достаточно работы, чтобы отвлечься от бессонницы, вызванной Поршем, если бы он только мог сосредоточиться на ней.       Он сидел в постели и что-то печатал на iPad, пытаясь прогнать мысли о Порше, который находился всего в нескольких метрах от него. Он старался не думать о вкусе его поцелуя, о том, как его разгорячённое тело прижималось к нему. Он был поглощён борьбой между продуктивностью и мечтами и не заметил, как в дверях появился объект его одержимости, пока не услышал всхлип. — Порш, — сказал Кинн, откладывая iPad в сторону.       Порш остановился у изножья кровати. На нём были фланелевые пижамные штаны, толстовка с тёмно-синими буквами NYU спереди и одеяло, перекинутое через плечо. Его густые волосы были растрёпаны, а глаза сияли так же ярко, как фары машины, свет которых проникал в окно спальни. — Порш? — переспросил Кинн, готовый встать с кровати и отвести его обратно в комнату.       Порш достал пачку салфеток и вытер нос. — Мне всё ещё холодно.       Кинн откинул одеяло и сунул ноги в тапочки. — Может, мне проверить термостат? Я могу поднять температуру, если хочешь.       Порш покачал головой и напомнил Кинну потерявшегося школьника-переростка. Это вызвало у Кинна самые нежные чувства.       Он понизил голос, и в каждом его слове звучала вся та доброта, которую он испытывал к этому человеку. — Что мне сделать для тебя, любовь моя?       Порш ещё раз вытер нос, завернулся в одеяло и, прихрамывая, подошёл к кровати Кинна с той стороны, где он всегда спал. Он бросил одеяло, в которое был завернут, на кровать, окутав Кинна теплом, которое оно впитало от тела Порша. Он увидел, как Порш натянул на себя оба одеяла, и тут же отодвинулся, чтобы освободить ему место.       Когда Порш примостился рядом с Кинном, он спросил: — Так нормально?       Кинн с трудом осознавал, что Порш здесь, забирается к нему в постель, и молился, чтобы от шока у него не остановилось сердце. — Ты же знаешь, что да.       Порш кивнул, зарывшись поглубже в одеяла. Кинн просто смотрел на его открытое лицо, а остальная часть тела была скрыта под горой разномастных вещей. — Всё ещё холодно, — пробормотал Порш, стуча зубами.       Кинн моргнул, ожидая, что это проявление его влюблённого безумия исчезнет прямо у него на глазах. Когда этого не произошло, Кинн сполз вниз и оказался лицом к лицу с ним, прижавшись щекой к подушке. — Ты хочешь, чтобы я… — Да. Пожалуйста.       Глаза Порша, карие и тёплые, как земля, теперь были стеклянными от лихорадки и расширенными от ожидания. Он первым начал сокращать расстояние между ними, медленно подбираясь к центру, но Кинн встретил его на полпути и обнял дрожащее тело. Он держал его так, словно на них надвигалось речное течение, готовое разлучить их. Он мог бы умереть счастливым прямо здесь, с Поршем, дрожащим от холода и тепла в его постели, с его сильной рукой, обнимающей Кинна за талию, и ногами, переплетёнными под тяжестью тысячи одеял. Совершив несколько великолепных движений телом и конечностями, Порш просунул пальцы ног в носках под икры Кинна. Кинн позаботился о том, чтобы укутать его одеялом, и они оба согревались от тепла друг друга, пока Порш не перестал дрожать. — Ты в порядке? — спросил Кинн, убирая волосы Порша с его лица. — М-м-м, — ответил Порш хриплым от болезни и усталости голосом. Кинн чуть не расплакался от того, как приятно было обнимать его вот так, в той же позе, в которой они обнимались, когда были вместе. Это мог быть любой обычный вечер, когда они встречались, и прохлада осеннего вечера сменилась прохладой кондиционера в доме.       Но это было не так. Они были в Лондоне, в этой странной неопределённости между этапами жизни: Порш должен был вернуться в Нью-Йорк, а Кинн — в Бангкок, но с чем-то принципиально новым в сердце. Огромная ошибка Кинна завела их в этот тупик, но осознание того, что это может быть бессмысленным жестом, было слишком жестоким наказанием даже за то, что он сделал. — Что это значит? — тихо спросил он, глядя на освещённую уличным фонарём комнату.       Он почувствовал, как Порш пошевелился и поднял голову, чтобы посмотреть на Кинна. — Это? — Порш снова опустил голову на грудь Кинна. Его молчание было подобно удару ножом в сердце Кинна, которое разрывалось на части. — Порш, пожалуйста. Ты никогда не был жестоким.       Порш вздохнул и снова посмотрел на него. — Мне нужно было знать, будут ли ощущения такими же. — Правда? — подначил Кинн. — Ощущения те же?       Порш снова заёрзал, его дыхание стало шумным и глубоким. Он понял, что делает эти глубокие вдохи, чтобы успокоиться. Наконец он кивнул, прижимаясь щекой к ткани пижамной рубашки Кинна. — Дом другой. Страна другая. Мы другие. Но когда я с тобой здесь… или там… я как будто и не уезжал. Как будто и не жил дальше.       Кинн крепко прижал его к себе. — Я тоже никогда не уезжал. Я на том же месте, где и всегда был.       Порш громко зевнул и придвинулся ближе. — Можно я останусь?       Кинн повернулся к нему лицом и запустил пальцы в волосы. — Почему бы тебе не остаться здесь навсегда?       Порш улыбнулся, но улыбка получилась натянутой и усталой. — Давай начнём с сегодняшнего вечера и посмотрим, что будет дальше. — Хорошо.       Кинн притянул его к себе, насколько это было возможно. Он прислушивался к тому, как дыхание Порша замедляется и становится ровным. Теперь Кинн не мог уснуть не из-за мыслей о Порше, а из-за самого Порша. Он лежал в его объятиях, тёплый и податливый, и болезнь превращала его эмоциональную уязвимость в физическую. Кинну скоро нужно было уезжать, и он хотел не упустить ни одной детали — ни того, как у Порша дрожали веки во сне, ни того, как он вздрагивал, погружаясь в сон. Много лет назад он был беспечен и упустил слишком много таких тихих моментов, не запечатлев их в своей памяти. Больше такого не повторится. Он больше никогда не будет воспринимать Порша как нечто само собой разумеющееся. Он наблюдал за Поршем так долго, как только мог, пока усталость не сделала бодрствование невозможным, и он наконец не погрузился в сладкое забвение крепкого сна.

**

      Кинн проснулся от храпа Порша, который лежал на животе под толстым одеялом. Ему снился Порш, и, когда он открыл глаза и увидел его рядом, ему показалось, что он окутан его реальностью. Он впервые за пять лет проснулся рядом с ним, и ему потребовалось время, чтобы осознать это.       Кинн осторожно коснулся его лба и с удовлетворением обнаружил, что кожа тёплая, но не горячая на ощупь. Порш что-то пробормотал, прежде чем открыть глаза, и в его улыбающихся карих глазах отразилось то же удивление, которое испытывал Кинн. Он лишь молился, чтобы его первоначальная реакция не сменилась сожалением. — Привет, — сказал Порш хриплым со сна голосом. — Привет, — ответил Кинн.       Они долго смотрели друг на друга, изучая лица друг друга. Порш первым протянул руку и погладил Кинна по лицу, провёл пальцами по неровным очертаниям его челюсти, коснулся большими пальцами его щёк и на мгновение задержал их там, словно останавливаясь в пути. — С тех пор как всё это началось, я почти не видел твоих ямочек на щеках. Куда они подевались?       Кинн коснулся его щеки, проведя по ней кончиками пальцев. — Думаю, ты забрал их с собой, когда я заставил тебя уйти.       Порш нахмурился. — Мы не можем этого допустить.       Его рука выскользнула из-под одеяла, и Кинн почувствовал прикосновение ледяных пальцев к обнажённой коже на талии. — Подожди, что?.. — Кинн был совершенно ошеломлён этой атакой, и вскоре Порш уже сидел на нём верхом, выискивая его слабые места и безжалостно щекоча его. Кинн пытался сохранять самообладание. Было неловко, что мужчина его возраста всё ещё может быть таким чувствительным, но никто не знал его тело так, как Порш, и он доводил Кинна до изнеможения, пока тот не начал смеяться и кричать, наполняя сонный воздух спальни.       Порш резко остановился. Кинн тяжело дышал под ним. Порш провёл пальцами по его лицу и остановился на щеках. — Вот они, — прошептал он. — Порш? — выдохнул Кинн, когда пальцы Порша провели по его лицу более уверенную дорожку и коснулись губ.       Порш тяжело вздохнул. — Я бы возненавидел всё на свете, если бы они исчезли.       У Кинна перехватило дыхание. — Думаю, они ждали, когда ты вернёшься.       Порш улыбнулся. — Мне нравится эта мысль. — Хиа? — послышался в коридоре дрожащий голос Чея.       Порш напрягся и отдёрнул руку, а затем отстранился. Близость брата заставила его забыть о переполнявшем его сердце удивлении. — Всё в порядке, — сказал Кинн, сжимая его бёдра, словно давая обещание. — Пусть он увидит, что тебе лучше. Он беспокоился о тебе.       Порш кивнул и, протянув руку, ещё раз бесцельно провёл пальцами по лицу Кинна, прежде чем перекинуть ногу через его тело и встать с того места, где он сидел. Если он и заметил, что пижамные штаны Кинна явно топорщатся, то ничего не сказал. Он побрёл по коридору вместе с братом, отвечая на его вопросы, что дало Кинну время взять себя в руки.       Кинн пролежал в постели ещё несколько минут, пытаясь привести в порядок своё тело и сердце. Голос Порша затих вместе с голосом брата, но от прикосновений Порша у Кинна всё ещё подкашивались ноги. Убедившись, что он не упадёт, Кинн встал под душ, надеясь, что это поможет ему прийти в себя.       Это было так естественно, так просто, что казалось, будто они поставили свою жизнь на паузу, а теперь запись снова включилась, и между ними ничего не закончилось.       Когда Кинн решил, что уже может находиться в обществе других людей, он вышел из своей спальни и увидел, что все собрались на кухне и едят типичный английский завтрак, который был накрыт на барной стойке. На столе были яйца, сосиски, бекон, кровяная колбаса, картофельные оладьи, печёная фасоль, помидоры, грибы, бесконечные ломтики тостов с маслом и картофельные лепёшки. Пластиковые тарелки и вилки указывали на то, что еду заказали в одном из местных ресторанов, которых в Шордиче было очень много.       Порш сидел на одном из высоких табуретов, со свежевымытыми волосами, в спортивных штанах и толстовке с надписью «Колумбия» спереди. В какой-то момент ему пришлось спросить, почему он так одержим нью-йоркскими университетами. Он держал в руках кружку, скорее всего с кофе, и, подняв взгляд, замер, оценивая внешний вид Кинна, и на его губах заиграла легкая улыбка. — Привет ещё раз, — сказал Кинн.       Порш поджал губы, сдерживая застенчивую улыбку, которую он спрятал за краем своей кофейной кружки. — Ещё раз привет.       Кинн снова взглянул на остров. — Это напоминает мне «Любовные укусы» в «Пекхэмс». Там довольно много еды.       Порш подмигнул Чею, который убрал бумажные тарелки в ящик и достал стопку настоящих. — Он всё ещё нас недооценивает.       Чей улыбнулся Кинну и его брату. — Он скоро научится. К тому же нельзя уезжать из Лондона, не позавтракав по-английски. Это мастхэв. — Ты разве не уезжаешь сегодня? — спросил Ким, намазывая тост джемом.       Порш оторвал голову от тарелки, в которой было неприличное количество кровяной колбасы. — Ты уезжаешь сегодня? — Так и было, — ответил Кинн. — Но я отложил свой отъезд до завтра. Я не хотел уезжать, пока ты был так болен.       Порш молча уставился на Кинна. Кинн был озадачен его реакцией и чуть было не спросил, не сделал ли он что-то не так, но Чей заговорил раньше него. — Это очень мило с твоей стороны, П’Кинн. — Чей легонько похлопал Кинна по руке. — Разве ты не уезжаешь, Хиа?       Порш моргнул и отвёл взгляд. — Э-э, да. Думаю, мы уезжаем в один день. — Он налил себе высокий стакан апельсинового сока и выпил его залпом. — Из-за жара хочется пить, — заметил Чей, когда Порш поставил стакан на стол. — Я в порядке, — ответил Порш.       Чей приложил руку ко лбу. — Нет. У тебя начинает подниматься температура.       Кинн обошёл кухонный остров, встал рядом с Поршем и сам потрогал его лоб. — Тебе сегодня лучше остаться дома. — Я не хочу портить всем настроение, особенно если это наш последний день вместе перед отъездом, — пожаловался Порш. — Ты никому не испортишь настроение— сказал Кинн. — Для тебя важнее быть здоровым.       Выражение лица Порша стало мрачным, и Кинн едва сдержался, чтобы не обнять его и не утешить. — Как насчёт киномарафона? — предложил Ким. — Мы можем установить проектор в гостиной. — Ага, а ещё мы можем снова заказать еду и провести весь день на диване, — добавил Чей.       Порш почти комично нахмурил брови. Кинн положил палец ему на подбородок и приподнял его лицо, чтобы заглянуть в глаза, которые снова заблестели от лихорадки. — В свой последний день в Лондоне я бы с удовольствием провалялся с тобой на диване.       Порш усмехнулся. — Ты проделал весь этот путь до Лондона не для того, чтобы смотреть киномарафон. Если хочешь уйти и оставить меня здесь… — Если я неясно выразился, то я приехал, чтобы провести время с тобой, моим братом и Чеем. — Именно в таком порядке, — пробормотал Ким.       Кинн не удостоил комментарий Кима ответом. — Меня больше ничего не интересует. — Чёрт, мне так жаль. — Порш закрыл лицо руками.       Кинн потёр Порша между лопатками, и тот застонал, как умирающее животное. — Ты драматизируешь. Никому, кроме тебя, нет дела до того, что ты гниешь на диване.       Чей хлопнул в ладоши. — Тогда решено. Я принесу дополнительные одеяла и пледы. — Я принесу подушки с дивана внизу, — добавил Ким, выходя вслед за Чеем из кухни.       Кинн запустил пальцы в волосы Порша и осторожно размял образовавшиеся узелки. Порш поднял голову и выглядел уже не таким несчастным. — Ты останешься со мной?       Кинн улыбнулся, довольный тем, что Порш перевел взгляд на его ямочки на щеках. — Наверное, я тоже уже заболел. Так что я могу остаться с тобой.       Порш зажмурился. — Я не видел тебя пять лет и первым делом заразил тебя.       Кинн усмехнулся. Это действительно было абсурдно. — Я воспринимаю это как карму. Хочешь, я разогрею твою тарелку?       Порш с грустью посмотрел на свой завтрак. — Я не привык, чтобы обо мне заботились. Обычно это моя работа.       Кинн взял его тарелку и поставил её в микроволновку, выбрав режим подогрева. — Каждому иногда нужно, чтобы о нём позаботились. Даже когда я был в самом… отстранённом состоянии… Танкхун никогда не оставлял меня одного. Тэ регулярно навещает меня, и даже Вегас, у которого нет никаких стимулов, кроме сентиментальной связи с нашей семьёй, всегда знает, где я нахожусь, помимо того, что требуется для нашего бизнеса. — Когда микроволновка пискнула, он достал тарелку. — Только сейчас я начинаю понимать, насколько я не был одинок, даже когда мне казалось, что я совсем один. — Он поставил тарелку перед ним. — Тебя окружают люди, которые тебя любят. Позволь им позаботиться о тебе. — Отлично. — Порш вздёрнул подбородок, и в его глазах заиграли озорные огоньки, которые у Кинна всегда ассоциировались с ним. — Тогда позаботься обо мне. — Засранец, — парировал Кинн, хотя на душе у него было тепло. Он протянул Поршу столовые приборы и проследил, чтобы тот доел всё до конца.

**

      Марафон продолжался до позднего вечера. Каждый выбрал себе фильм. Порш включил свой испытанный и по-настоящему любимый «Координаты Скайфолл», в то время как Кинн жаждал загадочного убийства в «Достать ножи». Чей был вне себя от радости, когда включили «Мулен Руж», а Ким удивил всех просьбой посмотреть «Ноттинг Хилл». Порш начал просмотр, завернувшись в одеяло и свернувшись калачиком рядом с Кинном, но закончил вечер, положив голову на колени Кинна и практически мурлыча, пока тот нежно гладил его по волосам. Он пропустил большую часть «Мулен Руж» когда задремал, Чей тут же простил его из-за болезни. Температура у него не поднялась выше, чем утром, и Кинн надеялся, что Порш сможет улететь обратно в Нью-Йорк без изнуряющей лихорадки в качестве попутчика. — Я не уеду, пока ты не почувствуешь себя достаточно хорошо, чтобы отправиться в путь, — повторил Кинн, когда пришло время ложиться спать. Порш сидел на краю кровати Кинна, и тот надеялся, что он не собирается возвращаться в свою комнату. — Мне уже намного лучше, — Порш показал ему термометр, показатель которого был всего на градус выше нормы. — Видишь? В любом случае, я не могу здесь задерживаться. Мне нужно возвращаться к работе. Я и так слишком долго отсутствовал. — Ты не можешь вернуться к работе, пока болеешь.       Порш скорчил гримасу. — Только не говори мне, что ты никогда не приходил в офис больным.       Кинн пошевелился, лежа на боку на кровати и подперев голову рукой. Порш был прав. — Это другое. — Потому что тебе принадлежит половина Бангкока? Я, так уж вышло, занимаю руководящую должность. Я и так испытываю судьбу этим небольшим отдыхом в Лондоне. — Порш потёр лицо. — Завтра я сажусь в самолёт. — Что ж, дорогой, — ответил Кинн. — Тогда, думаю, это значит, что завтра мы оба уедем. Потому что я не останусь здесь гнить на диване в одиночестве.       Порш коротко улыбнулся ему, прежде чем улыбка исчезла с его лица. Он опустил глаза и стал теребить одеяло, в которое был завернут. Температура у него была в норме, но он всё равно жаловался, что ему холодно. Он нервничал больше обычного, и Кинн не мог его винить, потому что сам чувствовал себя не в своей тарелке. Не было никакой уверенности в том, что равновесие, которое они обрели здесь, сохранится, когда они разойдутся. Кинн помедлил, прежде чем протянуть руку, взять Порша за руку и переплести их пальцы. — Почему ты такой нервный? — спросил Кинн.       Порш поднял глаза и посмотрел на Кинна. Его лицо было бесстрастным, ничего не выражающим, но Кинн слишком хорошо его знал. Порш так глубоко прятал свою печаль, что она проявлялась лишь в мельчайших жестах, как тончайшая струйка лавы, пробивающаяся сквозь пышный луг. Но Кинн знал, куда смотреть, и его почти убивало то, что Порш, возможно, снова страдал из-за него. — До меня только что дошло, что, когда я вернусь в Нью-Йорк, тебя не будет в комнате напротив. Ты будешь на другом конце света. — Порш нахмурился. — Я буду скучать по этому. Я буду скучать по тому, как я был самим собой рядом с тобой. Я и не подозревал, как отвык от этого. Мне понадобилось всего несколько дней, чтобы почувствовать себя тем Поршем, которым я был до всей этой херни.       Кинн вздохнул, и воздух с трудом вышел из его лёгких. — Для меня всё так же. — Кинн сжал пальцы. — Ты должен знать, что больше всего я буду скучать именно по этому. Не по романтике, хотя и по ней тоже. — Губы Порша дрогнули, словно он хотел улыбнуться, но сдержался. — Я буду скучать по нашим разговорам. Когда тебя понимают и знают, что ты прикроешь меня, когда мне это будет нужно, и никогда не осудишь и не будешь думать обо мне хуже из-за этого. — Я не считаю тебя хуже себя, — сказал Порш. — И, к твоему сведению, я тебя не ненавижу. — Я тоже так думаю. — Кинн почувствовал, как в нём крепла решимость. Ему нужно было, чтобы с Поршем всё было в порядке, что бы ни случилось после этой поездки. — Я знаю, ты нервничаешь, потому что думаешь, что я чего-то от тебя жду. Но это не так. Я сказал, что готов. Думаю, я показал тебе своё сердце. Тебе не нужно говорить или делать что-то, к чему ты не готов. — Слова Кинна застряли у него в горле, но он заставил себя их произнести, потому что это нужно было сказать. — Так что возвращайся в Нью-Йорк. Наведи порядок в своей жизни. Если это всё, что у нас когда-либо будет, то я буду считать себя самым счастливым человеком на свете. Я никогда не понимал, насколько сильны были мои чувства, когда мы были вместе, и, возможно, время для этих чувств прошло, но то, что я чувствую к тебе, никуда не делось. — Он легонько постучал себя по сердцу, чтобы подчеркнуть свои слова. — Ты не обязан отвечать мне взаимностью, хотя мне бы очень хотелось, чтобы ты это сделал. Я могу быть счастлив и так.       Поза Порша стала более расслабленной, и он больше не выглядел так, будто кто-то вонзает нож ему в живот. Он даже смог улыбнуться — одновременно уязвимо и с юмором, — и это помогло ему снять напряжение. Кинн был так благодарен Поршу за его способность прощать. Эта поездка многому научила Кинна, помогла ему прийти к такому выводу и понять, какие силы привели его к этому моменту. Он хотел, чтобы Порш пережил этот этап их жизни с гораздо меньшими страданиями и травмами, чем в прошлый раз, когда они были вместе. Ему и самому это было нужно. — Спасибо, — ответил Порш, и в его словах прозвучала нотка воодушевления. — Мне действительно нужно было это услышать.       Кинн пошевелился, натянул одеяло на себя и освободил место для Порш. — Ты останешься?       Порш лишь улыбнулся и проделал те же действия: накрыл Кинна одеялом и забрался в постель. Устроившись рядом с Кинном, Порш поднял голову. — Это было хорошее путешествие. Я ни о чём не жалею. — Его взгляд скользнул по губам Кинна и снова поднялся к его глазам. — Ни о чём — Даже о том, что заболел? — спросил Кинн.       Порш рассмеялся. — Думаю, я мог бы обойтись без этой части. — По крайней мере, это позволило нам снова узнать друг друга. — Кинн провёл рукой по лицу Порша, и его сердце запело от этого прикосновения. Он не бросал слов на ветер, говоря с Поршем, но всё равно жаждал его. Любовь сжимала его сердце и душила, и он едва сдерживался, чтобы не задушить Порша избытком чувств. У него было столько благих намерений в отношении Порша, что он не мог быть эгоистом, даже если считал, что это для его же блага. Он уже никогда не будет прежним. — Спокойной ночи, любимый. Завтра у тебя будет долгий день. — И тебе, — зевнул Порш и прижался к Кинну, крепко обхватив его рукой за талию. Затем он закрыл глаза и уснул.       Прошло несколько часов, прежде чем Кинн смог закрыть глаза и сделать то же самое.

**

      Утренние сборы и последующая поездка в аэропорт прошли в суматохе из-за упаковки вещей и организации логистики, за которыми последовали мучительные прощания. Чей и Порш говорили тихо, и по их лицам невольно текли слёзы. Их любовь была чистой и драгоценной, такой, которую нужно защищать любой ценой.       Кинн гордился прогрессом, которого они с Кимом добились, и знал, что будет скучать по младшему брату. Ким, судя по его серьёзному виду, тоже скучал по нему. После прохождения контроля безопасности Кинн долго обнимал брата, прежде чем отпустить его. — Скоро мы будем жить по соседству, — пошутил Кинн, отпуская его. — Не обольщайся, — парировал Ким, но беззлобно. По каждому его жесту Кинн понимал, что Ким будет скучать по старшему брату так же сильно, как и брат по нему, и что он найдёт готового поддержать его человека, когда вернётся в Бангкок.       Прощание Кинна с Чеем было наполнено благодарностью и любовью. — Ты не представляешь, как много для нас значит эта неделя, — сказал он в порыве откровенности. — Я просто хочу, чтобы вы оба были счастливы, вместе или порознь. Но я бы предпочёл, чтобы вы были вместе. — Чей улыбнулся сквозь слёзы и снова крепко обнял Кинна.       Порш, который прощался с Кимом, снова крепко обнял брата. — Скоро увидимся. — Конечно, Хиа, — сказал он, вытирая нос скомканным платком. Чей притянул брата к себе и прошептал ему на ухо что-то, предназначенное только для него. На лице Порша отразилась боль, но он лишь кивнул и ещё раз крепко обнял брата, прежде чем они расстались.       Как только они встали в очередь на досмотр, Кинн придвинулся ближе к Поршу, с болью осознавая, как близко они стоят друг к другу и как увеличивается расстояние между ним и его братом. Он будет скучать по тому, кем они стали, и не мог дождаться, когда пройдут месяцы до его окончательного возвращения в Бангкок. Они с Поршем молча шли вместе, наблюдая за братьями, пока те не скрылись из виду, и продолжали идти к терминалу международных вылетов, пока не пришло время прощаться. — Мой рейс скоро вылетает, так что я пойду туда, — сказал Порш, указывая на коридор, ведущий к выходу на посадку. — Конечно, — ответил Кинн, чувствуя, как у него сжимается сердце при мысли о том, что он не знает, когда снова увидит Порша. — Не опоздай на свой рейс. — Позвони мне, когда доберёшься до места? — выпалил Порш. — У тебя есть мой номер.       Кинн улыбнулся, хотя на душе у него было тяжело и грустно. — Можешь на это рассчитывать.       Порш подошёл к нему и обнял, и Кинн ответил на объятие, крепко прижав к себе знакомое тело. Когда он отстранился, улыбка Порша была натянутой.       Во всём, что они делали и говорили, чувствовалась скованность, нервы были на пределе. Он напомнил себе, что это был наилучший из возможных исходов. Ему предстояло уладить все оставшиеся дела с Франческой. Кинн больше не мог вмешиваться, а может, и не стоило вмешиваться с самого начала.       Но когда Кинн увидел, как Порш уверенно шагает к своему терминалу, обернувшись в последний раз, чтобы помахать ему на прощание, сердце Кинна больше не сжималось, как будто в него вонзили кол. Оно всё ещё болело — он будет отчаянно скучать по Поршу, — но эта свежая рана сменилась чем-то более мягким, почти гармоничным. Это зажгло в нём чувство, которого он не испытывал очень давно.       Надежду.       Порш, проявив великодушие и откровенность, в очередной раз показал ему, что не забыл о своих чувствах к Кинну и, возможно, никогда их не забывал. Теперь единственным лекарством от его душевных терзаний было подождать и следовать его примеру. Кинн мог это сделать. Он ждал, сам того не осознавая, много лет. Он мог подождать ещё немного. А если Порш так и не решится выразить свои чувства и решит заняться чем-то другим, то так тому и быть. Кинн нашёл бы себе партнёра, и со временем его чувства, возможно, превратились бы в ностальгию, которую он пронёс бы через всю жизнь. Это было не то завершение, которого он хотел, но он знал, что лёгкого решения ему не видать. Его чувства к Поршу были вечными, и он всегда будет хранить эту любовь в своём сердце, в той или иной форме. Самое главное, что это чувство больше не убивало его медленно, а превратилось в то, с чем они оба могли жить.       Кинн отвернулся от удаляющейся спины Порша и отправился на поиски выхода на посадку и рейса, который доставит его домой. Когда он прибыл на место, самолёт ещё готовили к вылету. Он листал ленту в телефоне, ожидая, когда откроется выход на посадку. Теперь в его галерее было полно новых воспоминаний, которые составят ему компанию в следующем, неопределённом этапе его жизни. Он столько всего обдумал и нашёл во всём этом своего рода покой, но мысль о том, что завтра, проснувшись в Бангкоке, он не увидит рядом с собой Порша, причиняла ему боль от тоски. Он уже скучал по нему и даже не был уверен, встретятся ли они снова и если да, то когда.       Когда он подошёл к открывшимся воротам, чтобы встать в очередь, он услышал, как его зовут по имени. Он обернулся и увидел, как к нему бежит Порш. Его длинные ноги преодолевали расстояние с элегантной, головокружительной скоростью.       Кинн вышел из очереди, чтобы встретить запыхавшегося Порша. — Что случилось? Ты опоздал на свой рейс?       Порш покачал головой, положив руки на колени и тяжело дыша. — Нет… я… подожди, — он поднял палец, без слов прося дать ему минутку. — Порш… — Я… я не мог… я не мог так тебя отпустить. — Порш выпрямился, его дыхание пришло в норму. — Я бы никогда себе не простил, если бы ты не узнал. — Не узнал что? — в замешательстве спросил Кинн.       Порш отмахнулся от его слов, как будто они не имели значения. Он вытянул руку перед собой. Когда он разжал её, на ладони лежало объёмное сердце, меньше того, что он сделал для Кинна перед той судьбоносной поездкой много лет назад. — Это для меня? — глупо спросил Кинн, когда Порш аккуратно вложил его в руку Кинна. Его мозг напоминал карусель, которая потеряла тормоза. — Да, это для тебя! — выдохнул Порш. — Это твоё. Фигурка… и моё сердце. Мне потребовалось время, чтобы… перестать бояться. Мне потребовалось время, чтобы снова набраться смелости.       Кинн уставился на сердечко, сложенное из красной атласной бумаги. — Ты имел полное право не торопиться.       Порш кивнул, обхватив руками ладони Кинна, в которых теперь лежала фигурка. — Я знаю. Видишь ли, между нами многое изменилось, но только не это. — Порш с трудом сглотнул. — Ты по-прежнему держишь моё сердце в своих руках. Оно всегда будет твоим — выбросишь ли ты его или сохранишь.       При этих словах Кинн едва сдержал рыдание. Он не хотел расклеиться посреди международного терминала аэропорта Хитроу. Он не хотел. Но никто бы ему не позавидовал, если бы он это сделал. Его сердце вернулось к нему, и Кинн больше никогда не будет воспринимать это как должное. — Нет, я не выброшу его. На этот раз я буду лучше заботиться о нём. — И это в твоих интересах, старик, — шепнул с упрёком Порш, улыбаясь так, как не улыбался уже много лет. Порш схватил Кинна за бёдра и притянул к себе. Он замер в миллиметре от губ Кинна. — Пожалуйста, не делай мне снова больно. — Никогда, — выдохнул Кинн, прежде чем сократить расстояние, которое оставил между ними Порш, и поцеловать его так, что прохожие замерли в изумлении, а у них обоих перехватило дыхание от открывающихся перед ними перспектив. Они крепко обнимали друг друга даже после того, как поцелуй закончился. — Хорошо, — прошептал Порш, — потому что ты использовал свой единственный дурацкий шанс. Другого у тебя не будет. — Мне он не понадобится. — Кинн обхватил Порша за затылок и приблизил их лбы друг к другу. — Ты меня слышишь? Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы любить тебя так, как ты того заслуживаешь. — Ладно, ладно. — Порш рассмеялся и его смех был таким милым и тёплым, что Кинну захотелось опьянеть от этого звука. — Ты когда-нибудь видел Нью-Йорк весной?       Кинн покачал головой, не обращая внимания на объявление о начале посадки на его рейс. — Нет, никогда.       Порш схватил Кинна за щёки и притянул к себе для ещё одного поцелуя. Отстранившись, он сказал: — Это город в его лучшем проявлении. Если тебе всё ещё это нужно, пообещай, что приедешь, и я тебе всё покажу. — Ты всегда будешь нужен мне, Порш. Ты должен это знать.       Лицо Порша помрачнело. — Тогда поклянись. Поклянись, что приедешь в Нью-Йорк. Не смей снова лгать мне. — Клянусь всем, что у меня есть, я приеду к тебе, как только смогу это устроить, — сказал Кинн, улыбаясь так широко, что ему казалось, будто его сердце вот-вот разорвётся, а лицо треснет пополам.       Порш поднял руку и ткнул большим пальцем в щёки Кинна. — Вот они. Твои ямочки на щеках. Ты всегда должен улыбаться. Именно это делает тебя таким милым.       Кинн накрыл руку Порша своей и прижал её к щеке. — Я буду улыбаться, если ты всегда будешь рядом.       Порш потёр подбородок, делая вид, что размышляет. — Мы можем поговорить о вечности, когда ты прилетишь ко мне в Нью-Йорк. — Договорились. — Порш Пачара Киттисават, пожалуйста, пройдите к выходу 18 для немедленной посадки, — раздался голос взволнованной стюардессы. — О, чёрт, мне пора идти. — Порш поцеловал кончики своих пальцев, а затем прижал их к губам Кинна, оставив там свой призрачный поцелуй. — Не забывай. Нью-Йорк. Весна. То есть, по сути, уже сейчас. — Я приеду! Я обещаю! — крикнул Кинн, когда Порш убегал. Он едва успел помахать ему на прощание, прежде чем тот умчался в сторону своего терминала. Кинн смотрел ему вслед, пока тот не скрылся в толпе пассажиров. Кинн взглянул на своё новое сердце, чтобы решить, добавить ли его в свою коллекцию или начать новую. Он посмотрел в ту сторону, куда ушёл Порш. Он позволит Поршу решить. — Это было так романтично, — сказала пожилая женщина, стоявшая рядом с ним. У неё были серебристо-фиолетовые волосы и глаза размером с блюдца. — Он — любовь всей моей жизни, — сказал Кинн. — И я собираюсь встретиться с ним весной в Нью-Йорке, — добавил он без всякой на то причины, просто потому, что это было правдой. Он полетит к Поршу в Нью-Йорк. Он познает его, в любом контексте, и будет любить каждую его черту, которую тот решит открыть ему. Как ему и следовало сделать с самого начала. — Звучит просто чудесно, — сказала она, восторженно хлопая в ладоши. — Желаю вам с вашим возлюбленным всяческих успехов. — Спасибо, — рассеянно ответил Кинн, всё ещё держа в руках сердце, которое подарил ему Порш. Снаружи моросил дождь, как это всегда бывает в апреле в любой точке мира. Он знал, что апрель всегда был месяцем важных событий. Он встретил Порша шесть лет назад в апреле и потерял его ровно год спустя. И вот снова наступил апрель, и Порш вернулся к нему. Кинн никогда не будет полностью доверять апрелю. За этот месяц он пережил столько же трагедий, сколько и радостей. Но на этот раз месяц оправдал себя, и, возможно, всё было не так уж плохо.       До конца сезона Кинн должен был успеть на ещё один рейс, на этот раз в Нью-Йорк. Ему нужно было сдержать обещание и вернуть расположение своего возлюбленного.