Мальчик-космос
Ворох одуванчиков под ребрами жгущим винным градусом разрастается. Одуванчики – банально-небанально.
У Хвана голокостная рука. Молочная радиуска оплетена дрозеной анютиных глазок. Кожа обрубается мягкой гладью, как краем глубинной ракушки. Брат смеется : «я знаю парня с точно таким же ручным венцом». Анютины глазки точно такие же, как и его яркие венозы в сердце.
У Хёнджина пробоина в хрупком органе и что-то болезненно ноющее меж предсердий. Хёнджин пишет глупые картины, скрывающие ноющую грудину, и лелеет парня аристократии с кудрями цвета песка Флориды
Джисон отчетливо выговаривает себе : «одуванчики из отдела цветковых, класса двудольных», и рисует на полях физики между ньютоновских формул пестрый желтый цветок. Такой же желтый, как сияющий рассвет с высоты кордельеров. Такой же желтый, как красная роза, как зеленый чай, как расхребеченный ураган, как льды Елены, как доброта Персефоны.
Желтый с гравировкой на ребрах «ты мое сияющее солнце».
У Чонина дыра в щеке и маленький комок колокольчиков. Он целуется с Чаном, которому шею душит омела по усопшим. У них вроде там любовь. Не Геры и Зевса. Объятия за школой, песни по паркам. Джисон знает : любовь по-честному не всегда. Джисон знает, что где-то там, на расстоянии волн Арктики, есть кто-то с точно таким же букетом желтых цветов. У мальчика голая грудина : выдрана кожа, и под костями альпийского снега огромный букет. Хан застегивает рубашку на все пуговицы и не хочет даже думать об этих глупостях любви.
Мальчику Джисону уже семнадцать, он слишком взрослый, и считает, что проживет с голым сердцем один.
Иногда Джисону хочется пробоину в щеке и пару фиолетовых астроцветов. Чонин очаровательный парень. Но у Хана желтизна солнцем под выгнутыми костями. И вместе им не быть. Не считая Чана.
Когда он еще совсем мальчик-мальчик в пять лет, он постоянно просит мать пригнуться, чтобы можно было дотянуться своей крохотной ручкой до чужой головы. Ободком по верху черепной коробки у матери сотня цветков эгонихона. Крохотных цветков из красной книги. У отца точно такие же. Джисон думает, что они слишком особенные. А его только начавшие распускаться одуванчики – глупая банальность.
В вечер каждой субботы, когда ему шесть, он часто видит за окном соседнего дома мистера с покоцанной единственной незабудкой на предплечье и миссис с чертополохом вдоль диафрагмы. Хан вопросительно смотрит на родителей. Те лишь советуют закрыть ему глаза: такое иногда случается.
Потому что точно девочка или мальчик с точно таким же ворохом одуванчиков может быть с другого конца света. И Хану придется постараться на слишком много.
Мальчику семь : он знает родной английский, каплю корейского, немного тайского и мечтает выучить немецкий. В Афгане с таким набором не выживешь.
В восемь мальчик смеется над собой. А вдруг тот, кого он ждет, сам президент или известный серийный убийца. Он предполагает самые банальные варианты и думает, что возможно все. И не знает точно, насколько глупо любить по цветам. Он чиркает на листке пару слов и приклеивает его на стену куском скотча и пастой. На бумажке неровным почерком пару строк : «одуванчики из отдела цветковых, класса двудольных» и думает, что этого пока достаточно. На обоях его комнаты эфедра. И Джисон, кажется, чувствует этот хвойный запах сквозь краску и жидкий клей.
В девять Джисон пытается впервые выдрать хоть один цветок из ребер. Лезет тонкими пальцами внутрь и подхватывает чуть скользкий стебель мизинцем и безымянным. Он легонько тянет одуванчик и будто слышит шипение. Шипение в своей голове. Вокруг оглушительно тихо. Хан знает, что никаких подкроватных монстров в ночи нет, а радио выключено. Когда он дергает это желтое солнце, вырывая с корнем, то слышит ор. Хриплый, задыхающийся, разрезающий, будто льды Феллини. Мальчику страшно. И несколько цветков рядом вянет.
Не хватает апрельского дождя.
И голос такой не девчачий.
Джисону все еще девять и целовать мальчиков он не считает дурным делом, но хранит где-то в глубине себя.
Когда Хёнджин, исключительно Хёнджин, исполняется двенадцать, разницу в десяток секунд он считает вполне веской, разделяя старшинство, у него находят миксому сердца. Братик смеется за секунду до итога, сожалея, что Феликс вне Америки и не может приехать к нему, хоть и подарок адресом с Австралии уже на кровати, а после закашливается кровью и теряет сознание.
У Хвана миксома сердца и это никак ему не идет.
Для Хёнджина лучше растянутые свитера, руки в краске и капля смешинки. Никак не рак.
Анютины глазки начинают вянуть на его голокостной руке. А радиуска чернеет. Мальчик косо улыбается и кривит лицо в противной гримасе, изображая зомби. Хотя ни черта не весело. Денег на лечение нет, и его сковывают в больнице по крестовине. Джисон слышит не то, что он говорит, а голос. Хриплый голос, окрашенный кровным металлом. Он умирает. Хёнджину не идет смерть. Но сделать ничего мальчик не может.
- Мне говорят, что потяну лишь чуть меньше года. Мне говорят, что нужно уезжать. Я понимаю, не потеряюсь, если денег хватит на билет в один конец.
Мальчик с взглядом бесконечности как будто меняется – и уже не здесь – и немного мудрее. Мальчик с взглядом бесконечности забывает собственный адрес, лишь знает номер больничной палаты. Все кончено, он не спешит. Джисон может идти обратно. И отрывать кусок фотографии, где он со всей семьей. Где анютины глазки еще не умирают, выгорая.
Феликсу ровно столько же – двенадцать, он плачет ночами в подушку и бездейственен даже здесь. У него заготовлена бумажка для будущего брака с заполненной графой «Стивен Роджерс» и пустая черточка подписи. У отца прогнившие листы розмарина на хребте, он хочет содрать антуриум со скул супруги : «любви нет, Феликс, как и одинаковых цветов». Ли без доллара на лечение Хвана и они вроде как враги с тайной дружбой.
Сумма страданий дает абсурд, абсурду нужно тело. Хёнджин не должен умирать.
Джисону больно, сумма страданий увеличивается. Жизнь не так длинна, что бы худшее откладывать в долгий ящик. Внутри ребер гниет один цветок и опадает куда-то вниз. Лишь тогда Хан замечает где-то на глубине батальную красную астру. Мальчик ненавидит астры. Астры – цветы войны. И цветок генералов, которых ценит лишь время, ему не нужен.
Хван говорит:
- Если я выберусь отсюда, из белой койки, то помогу всем этим детям.
Парень раз в день сходит с постели и пропадает где-то в холле, где непривычно теплый пол, о который шлепают босые ноги. Он рассказывает про Юну, страдающей мультиформной глиобластомой. У нее обычное имя и семья без родителей, тетя бедна. Юна здесь навечно, пока не упадет в морг. Под ее боком часто лежит Минсу. У Минсу есть богатые мама с папой, которым нет дела до сына, и они постоянно забывают кинуть сумму по чеку на его лечение. А после обеда она часто рассказывает сказки, убаюкивая на руках малышку Юну, её обещают вылечить, скоро операция. На теплом полу больше десятка босых ног, у всех своя история. Джисон без обоюдного разрешения остается в холле на чуть дольше. И замечает вихрастого мальчишку в углу комнаты на инвалидной коляске. Он зияющее пустотно смотрит на все это. Белая рубашка расстегнута. И Джисон, кажется, задыхается. У мальчика в одиночестве голые ребра с искромсанной кожей. А внутри ворох одуванчиков под винным градусом.
Банальные-небанальные одуванчики, словно маленькие солнышки.
Джисон становится в очередь за новым днем.
*****
Джисону тринадцать. Хвану на пару секунд больше. Он харкает кровью, у него кружится голова, а он всё так же лепечет сказку о Зезолле детям со своей историей. Денег на лечение брата нет. Мальчик думает, что деньги это слишком сложно. Взрослые придумывают столько ненужных бумажек и деньги там, где они не нужны. Взрослые – глупые. Однажды Хан сам будет на этой отметке.
Хван пересекает свой данный год. У него поразительная везучесть Юпитера по шестиграннику.
В три у Хвана прием лекарств и подобие терапии. Брат желает удачи и знает, что эти слова ни к чему.
« - Ты же и так знаешь, что эта удача ему не поможет.»
Джисон слышит и слова, и голос. И в голове тот дикий крик, когда он вырывает цветок из желтого вороха. Целовать мальчиков – нормально. Хан думает об этом. И как-то не больше. Ему тринадцать и какая к черту любовь.
- Я хочу, чтобы он жил.
Парень с фиолетовыми прядями, что отлично подходят под жёлтые цветы слеп на один глаз. Его голос хрипит и не выражает никаких эмоций.
- А он этого хочет ?
Хан бы дал ему на вид четырнадцать, на душу миллион.
- «одуванчики из отдела цветковых, класса двудольных, порядка астроцветных» - именно это выговаривает Джисон случайно, касаясь голых ребер сквозь ткань футболки. Жжется будто ртутью. И слышит шипящий хрепет.
- Ли Минхо. Неприятно познакомиться.
У этого Минхо отвратительные манеры и полное отсутствие души. Он лепечет всякие гадости и кажется счастлив. Этот Минхо остается все тем же полноценным дерьмо даже будучи, имея раздолбанное тело. Этот Минхо слишком неправильный. С поломанными ногами и выбоиной глазницей не смеются, ненавидя весь мир. Ли Минхо такой же неправильный, как и центральность планеты Земля во вселенной. Дотошный мальчишка с повернутым Хроносом и ножницами в грудине.
Джисону кажется это странным на перевернутую восьмерку эдема.
А Минхо не кажется ничего.
Когда кажется, крестись.
А Ли сжигает кресты.
- Хан Джисон.
И больше ничего.
Годом ранее, до двенадцатилетия и проклятого бельма в грудине Хвана, Минхо удачно скидывает собаку под грузовик. Мальчишка хрипло лепечет в бреду, что пес резался и рвался на свободу : Ли бы предоставил её в полном объеме. Джисон ему не верит. Джисон считает, что все с точностью наоборот. Джисон хочет видеть свою историю с хорошим концом, героями из комиксов, поверженными злодеями. Хану нужна своя правда в утешение.
- Обманываешь.
- Мальчик-созвездие.. - именно этим окликает его Минхо, до тех пор, пока они не знакомятся – машет головой. Да не может быть.
- Тебя никто не обманывает. Ты прекрасно делаешь это сам.
Минхо нельзя назвать инвалидом, нечеловечным-человеком, который ограничен в чем-то. Минхо слишком выделяется. Мальчик-космос. Вырванная галактика. Он все так же ругается, шипит едкости, прожигает серной. Мальчик-космос поражен обезбоживаннием с рождения. Гражданин второсортный, мамочки запрещают приближаться к таким плохим деткам.
Без пяти октябрь. Хвану тринадцать и он до сих пор жив, харкаясь кровью. Только сердце бьется слишком побито : он тут навсегда. Он хрипло поет. Чуть ниже, чем Монсеррат Кабалье. И готов задохнуться.
Минхо было и есть пятнадцать. Прописано в белой карточке ровными чернилами. Лечебно-оздоровительный пансионат при больнице – его новый дом. Хану хочется сказать, что он сожалеет, но Минхо жалости не терпит. Минхо не терпит большую часть мира. Под коркой мозга у него до сих пор желание детства – вовсе не оказаться в Голливуде. - покинуть Солнечную систему. Биться на грани межзвездного пространства наравне с Вояджером. Только пробоина в глазнице и переломанные кости дают ему лишь четыре стены, не нулевой Хронос и Эстонский шпиль.
Джисону тринадцать.
И мир скверно расцветает готикой.
По одну витражку миксома сердца : «ты должен любить и помогать родственникам», окова семьи. По другую точно такой же ворох одуванчиков в чужой оголенной грудине. Тебе тринадцать и ты уже встретил свою судьбу. К черту тайский и мечты о немецком. Джисон учит корейский. Минхо откуда-то из пригородья Рейкьявика. Он картавит «р» и глотает «л», сливается со всем существующим. Ли второсортный гражданин штатов. Такой же, как остальные миллионы. Лишь большая язвительность, возведенная в Минллион.
Джисон хочет сказать : «эй, ничего не замечаешь ? Одинаковый букет астроцветных, например». Но он молчит. Молчит целый год. Приходит каждый день после школы. Изначально к Хёнджину : воспитанная любовь, которая ни к черту никому не нужна, черепная коробка не запрограмированна. А уж после успокоить детский пыл по взгляду на банально-небанальные одуванчики. Ли игнорирует мир извне. Хан еще та проблема этого извне, лезущая в само нутро.
Лампочки такие блеклые, выгоренные, будто Луна. Серые-серые. Железом. Минхо заперт в четырех стенах со своими чертями, море гремит за волнистой шторой, Джисон вновь уверен в плохом : Ли не пресекает границ здания.
В отличие от Хвана, Минхо еще жить и жить. Хан уверен в этом с толикой саркастичности. Кто-то слишком везунчик. Если только с проломленными костями не найдется ядро смерти похуже.
Ли учится греться, скрываясь от солнца. Внутри него колосья зерновых. Внутри него по существу одуванчики. Внутри него колосья по части души и разрастающегося мозга. Минхо хранит в себе тонкую вселенную, которую он строит годами. Оберегает зеницей ока. Мальчик-космос это нечто больше, чем язва душ и второсортие жизни. Он встревает в чужие дела, не желая разбираться со своими. Своими чертями.
В его полях мягкий ворох пшеницы, лишь два фонаря и гниющие вагоны с вечной ночью. Минхо не самый удачный романтик.
Джисон не может представить мир : его мозг лишь статистика книг и знаний. Это слишком мало. Мало, чтобы жить. Однажды Хан спрашивает так тихо и скромно об этом Минхо. Тот молчит, молчит звенящим морем революции, а после говорит что-то на родном корейском. Мальчик-созвездие разбирает лишь «сдохнуть».
Минхо не кажется таким плохим.
Весь мир мальчика должен сойтись на этаже холла, куда он прибегает к брату. А он думает об одуванчиках в чужой грудине.
Ему тринадцать. Он должен любить Минхо : его судьба, желать спокойной ночи и по-детски обниматься.
Ему тринадцать. Он мечтает о счастливой жизни, переворачивает весь ужас лика Ли и ненавидит засыпать.
Минхо переживет Хёнджина.
А Хёнджин не переживет никого.
Хан не слышит его слов. Лишь голос. Хриплый, кровяной, белоснежный.
Ли молчит о нём. Ли думает, что он слишком хорош для этого мира. И знает, в какой момент его диаграмма станет ровно-прямой. За это можно ненавидеть мальчика-космоса.
С точки зрения дня : все кончено.
