Восточный ветер.
Минхо переживет Хвана.
В отличие от него самого.
Джисон считает, что Хёнджин просто везучая. Ему повезет сегодня так же, как и вчера, позавчера, неделю назад, месяц и год.
- Забываешь желать удачи своему двоюродному брату.
- Не зазнавайся Хван.
Тихий смех слышится со стороны мальчика и тот наигранно вздыхает.
***
У Ли статичная манера не здороваться, шептать ядовитые колкости, плести Горгоновы козни и скрипеть камерой Лейц. У Ли много подкошенных систем по строению. Минхо сам по себе сломан. Потерянная кукла потерянных детей в открытом космосе. Раздробленные экзопланеты, потёртые газовые гиганты, разорвавшиеся звезды. Одуванчики в его груди – будто эти самые спектральные шары. Тысяча маленьких звёзд
Хан перенимает каплю безразличности от Минхо. Минхо– это безразличие ко всему существующему в степени чувственности и контакта. Минхо - это веер эмоций ко всему космическому, разрушающемуся, живущему. Минхо – это просто странность.
Джисон слишком долго смотрит в чужие глаза и слепнет для мира. Немножко забывается.
Забывается до той степени, что пропускает то едкое слово в квадрате, цедящее за собой ворошность данных на бумаге.
«Хёнджин мертв».
А дальше статистичность причин остановки сердца. Глупо сказать, что это все не миксома. Хёнджину не идет рак сердца. Но если у тебя нет денег, то ты ничего не можешь. Хван был еще тем везунчиком, протянув так больше года. Люди столько не живут. Внутри мальчика билось будто второе сердце.
При вскрытии в морге на ребрах заметили тонкие резцы.
Хвана драло изнутри.
И это его и спасало.
Четырнадцатое октября – не самая лучшая дата. Даже если в нее сдыхаешь.
У Феликса вянут цветы на голокостной руке. Радиуска чернеет полностью. И графа с именем Стивен Роджерс подписана его тонким почерком. Чернила размазаны слезами. Ли отнюдь не плачет. По врагам не рыдают. По друзьям не скулят побитой собакой.
Джисон не приходит на похороны. Хан просто знает точный код расположения «4-16-4» его могилы и ничего больше. Мертвых не жалеют.
И все хорошо.
Хван не пережил Минхо. Но успел пережить малышку Юну. Сказки рассказывать больше некому. Зато Минхо переживает Хвана не на один десяток лет. Ли не терпит жалости и помощи на свою сторонную долю. Однако изредка позволяет Джисону вывозить себя из четырех стен прогорклости и своемирья, недолго катая по двору пансионата при больнице.
Изредка фиолетово-головый поднимается с коляски и пытается стоять. Сделать шаг. Будто маленьким ребенком от полугода, первые семь шагов по небу и воде. Колени у парня дрожат. Он сводит ступни, косолапя.
Говорят, Ли сможет ходить. Выйти за пределы своей заперти после сброса собаки под грузовик. Минхо до сих пор смеется и казится, изображая гримасу умерщвления. Ни черта хорошего в нечеловечном Адамовом ребенке нет.
Джисон хочет кинуться помочь. Только слышит противный скрежет и невскрытую ругань. Минхо-ребенок – отвратительная вещь. Хан не знает его взрослости, но уверен, что эта едкость с каждым хроносным моментом все язвительнее дерет чужое сердце. Хан с какого-то хрена уверен, что Минхо нужно лишить прекрасного одиночества, сунув под бок себя. Хэй, у нас же одинаковый ворох одуванчиков, не замечаешь ?
Спустя месяц, Хан лишь может предполагать, каким образом так выходит, и что вкачивали Минхо, он делает несколько шагов. И более менее ровно стоит.
Ветер дует с востока, огибая землю. Ударяясь о высотки Нью-Йорка, скарбливаясь о Кордильеры, срывая кепки в Орегоне. Джисону уже четырнадцатый год, он очень взрослый мальчик и готов решать очень взрослые дела. Правда, убивать он еще не готов.
Смертельный список пуст.
- Минхо…
Мальчик-космос - по обыкновению еще и мясной мешок без мозгов - мнет в руках край футболки алого цвета. Кровь будет отстирать проще. Не белое.
Минхо смотрит на него укоризненно. Где-то там, под сплетенными тряпками – одеждой, под выгнутостью ребер, ворох одуванчиков. Завявших, пораженных паразитом, сгнивших. Отвратительно желтых.
Но Хану четырнадцатый год, это звучит куда лучше, чем просто тринадцать. Он готов решать слишком взрослые дела. Но еще не готов убивать. Однако носит футболку одного из красных цветов.
Как подступить к вопросу – неизвестно.
Мальчик-созвездие говорит прямо и в упор :
- Ты моя родная душа. У меня точно такие же одуванчики под ребрами.
Джисон говорит все это в потоке ветра, быстро и неразборчиво. Но Минхо удается понять все.
Только Минхо будто плевать.
Потому что на действительности ему без разницы в более грубой форме.
.Ли Минхо лишь бы шептать язвы в сердце Хан Джисона
Минхо рассказывает хреновые сказки. Малышка Юни плачет, льет слезы в коробке морга.
- И что ?
Дижисон не знает, что ответить. Он ожидал улыбки в свою сторону. Облегченного и хоть каплю счастливого взгляда. На крайний случай под одним процентом объятия. На ноль целых и одну миллионную он ожидал поцелуй. Хотя бы смазанный, в судорогах, в уголок губ или щеку. Но Минхо – это просто конкретизирование отвратительства, безобразия и ублюдочества.
- Предлагаешь мне любовь до гроба – отличную долю эндоморфинов, из которых вытекает поцелуи в каждую свободную минуту, объятия до вдавливания грудины в позвоночник, секс по пятницам, отнюдь не в лице закона, и что-нибудь еще слащавое ?
Щеки у мальчика-созвездия алеют, он вжимает голову в плечи и машет руками: заткнисьзаткнисьзаткнись. Только Минхо и дальше несет обоюдный бред. Взрослые мальчики должны уметь слушать взрослые слова и взрослые смыслы.
- Не стесняйся. Это все то, что ты бы мне сказал. Только отнюдь в приличной форме для понимания : ялюблютебя. Только я тебя – нет. И не реви в подушку. Никуда не денешься. Все равно после будешь бегать собачкой и срастешься, будешь пытаться добиться своего…
- … и может у тебя получится.
Минхо говорит грубые слова. Минхо говорит скипяще и безразлично. В нем лишь саркастичность и что-то такое обоюдно черное, поглощающее. Он – лишь скопление знаний – называет все цвета спектра, - но не чувства.
Если бы только Хан не тешил себя, что внутри Ли есть что-то хорошее. Забившееся в угол, ждущее кормящей руки.
Ли не избавляется от исландского акцента, и «р» лишь придает большее безобразие и резкость его речи.
«и может у тебя получится».
Сердце Минхо бьется бесшабашно, постоянно цепляясь за ворох подохших одуванчиков, корежась.
- Может быть, тебе повезет.
Ли никогда ничего не обещает. Кроме смерти и дыры бантаблеком.
Джисону четырнадцатый год – это все те же тринадцать с хвостиком, он твердит себе в голове, что должен любить Минхо.
Слишком любить.
И уметь ждать. Пока он ставит рамку ожидания себе в год.
Через триста шестьдесят пять дней Минхо встает с коляски.
И может покинуть стены пансионата при больнице.
****
Хану четырнадцать, ровно и твердо. Это уже пятнадцатый год. Ему кажется, что теперь все будет прекрасно. Минхо шестнадцать, и возраст – это пустые цифры, отжитие на количестве пройденного по орбите планеты земля.
Хвана нет уже больше года. И Джисону как-то негрустно. Он щурится солнцу, улыбается Минхо. Мальчик-созвездие хвостиком следует за своим вторым куском души – ворохом таких же одуванчиков.
У Джисона ворох ярких-ярких одуванов с батальной астрой в центре.
У Минхо завявшие, умершие маленькие звезды с черной пустотой.
И любовь Хана где-то косится парой слов.
«не твое».
«не мое».
- Хочется той любви ?
Минхо спрашивает в усмешку. Издевается. Мальчик-созвездие кротко кивает м не знает, чего ожидать от своей судьбы.
Вместо букетов роз, как принято на свиданках в три цента, Джисону впечатывают букет прожженных костей. Обмотано подарочной лентой. Внизу бирка с подпиской «Балти был рад стать твоим персональным букетом». Хан надеется, что это шутка. Потому что Балти – имя собаки, что сбросил Минхо под грузовик. Неискусственно, неподдельно. Юноша чурается и чиркает спичкой в заднем дворе дома. Кладбище животных открывается. Где-то под клумбой тюльпанов жжется крематорий.
Джисону тут между прочим пятнадцать. Он взрослый-маленький мальчик.
И какая к черту любовь в его единицу и четверку ?
Ему только ошметки сжигать и оберегать под своим боком хреновых ублюдков. Никак не «люблю» и «тыгосподимояпара». Хан искренне считает, что цветы синхронизированы и все нормально. Минхо шестнадцать и это пора года, где ты сходишь с ума под видом взрослого, либо окончательное застреваешь в собственном мире и дохнешь там.
Вены тихо стонут, пальцы дрожат. Минхо дарит неплохие подарки. Предрождественский подарок : атомные иглы от героина. Герой на героине просыпается где-то под тонкими ключицами. Ли смеется. Долго и протяжно. Он еще хромает и опирается на трость. Таким Минхо кажется, будто вырванным откуда-то с века девятнадцати, когда Виктория еще не проскважена пулей. Минхо ненавидит туманный Альбион и часто рассказывает что-то о психотропике берсерков. У него вечный исландский акцент и редкие ругательства на родном языке.
У Хана наивность вживлена в мозг. Он верит, что Ли неплохой такой уж ублюдок-не-ублюдок, просто отвык от мира. Все же нормально. Можно переучить.
Переучить появляться ураганом с сумасшедшей фразой в припадке : «еще не сдох, я так хочу увидеть твой гниющий труп. А человечье мясо сладкое на вкус. Советую трескать тебе побольше конфет», что сливалась в одно единое слово.
Минхо выше. И когда он наклоняется, смотря безумным взглядом : зрачки расширены вантаблековой дырой, а желтая радужка будто бы проглатывается этой чернотой, то страх слизью обтягивает горло изнутри, капая на ворох одуванчиков. Минхо нервозно дергается и, кажется, однажды так случайно заденет ножом что-то живое.
Когда Хан осознает страх и безумие своей второй души, то становится слишком поздно. Джисону пятнадцать и он повзрослел на еще больше. Штука бесполезная. А Минхо лишь еще хуже. Где-то внутри. Ворох цветов гниет, марая кости паразитом. Будто перед смертью.
Ли смешно. Смешносмешносмешно о гребаной любви.
Потому что батальная астра – не дохлые одуванчики. И где-то есть небольшой распад. Мальчик-созвездие чуточку ошибся. Что на всю вселенную, охватывая точку до Большого взрыва.
Ли притаскивает его куда-то на окраину города. Несет пьяный бред о пьяных испанских танцах, хоть и в парне ни капли того спиртового градуса. Все ограничено до примерного нуля, в отрицательную сторону ли. Голое сердце Джисона резво бьется, сминая яркие цветы. Одуванчик узкопластый – редкость красной книги. И умирать немного страшно. Потому что Хан боится Минхо до молитв в ночи.
Обшарпанные стены, покоцанные ванные в центрах больших комнат, сгоревшая многоэтажка, где на десятом развеяно два трупа. В углах разбросаны те самые атомные иглы от героина. Только руки у Минхо чистые. Чистые как у Арабеллы. Мальчик-космос не колет свою тонкую кожу. Он якобы дышит полной грудиной. Хотя дышать то и нечем.
И здесь немного веет временем для игр.
Мальчик-созвездие боится, что его столкнут со случайного выступа. Минхо – псих. Псих, которого нужно любить этим извилистым мозгов в двадцать девятой черепной коробке и этим сердцем в выгнутых костях.
Хан хватается за чужую руку. Жмется к чужому телу. Единожды Минхо теплый, отдает чем-то большим по цельсию, чем тридцать пять. Джисон знает, что от этого парню идти тяжелее : он до сих пор с той тростью времен Виктории. Но уточнение в том, что сегодня тебя не сбросят с от больше трех метров должно быть уверенным хотя бы на девяносто.
И в больше, чем процент.
- Раньше существовала легенда.
Сейчас Минхо не кажется в том безумном припадке, когда он кидался на чужие острые плечи мальчика. Но говорит с такой тонкой насмешкой.
- Что где-то далеко живет маленький человек, который собирает все порывы грусти, в особенности слезы, и превращает их в звезды. А когда эти звезды падают, то можно загадать счастливое желание.
Джисон на шесть часов ночи забрасывает к чертям математику, физику и астрономию. Лишь смотрит в небо и знает, что если Хван не лгал, рассказывая те же самые слова, только своим хриплым голосом с толикой детской романтики, то его слез там слишком много. И есть ли смерть – счастливое желание ?
- Реальность ?
Хан не знает. Сторонность науки не позволяет согласиться со словами парня. Сторонность наивности полностью и обоюдно верит. Ли затаскивает их на десятый – последний этаж. И падать будет очень больно. Если только не успеть загадать желание на падающую точку.
- Если не хочешь отвечать, задавай вопрос.
- Веришь ли ты ?
- Ни хрена подобного.
Этим Минхо откровенно насмехается. И глаза его вновь дрожат в нервозности. Взгляд бешено метается. Он до дерущей боли хватается за чужую руку. Останутся следы расплывшейся синей кляксой.
- С какого черта же ?
Ли вновь начинает сходить с ума. Если ты практически идеален на глаз физически, то это не обозначит отсутствие монстров внутри, под коркой мозга – вовсе не рак.
Мальчик-космос жмет Джисона к стенке. Холодной, неровной, со следами крови, осыпанной белым порошком. Ребра будто втрескиваются в позвонки. Минхо нужно бояться. Минхо нужно сторониться. Прятаться под одеяло, скрывать голову под подушкой, плакать, звать маму и шептать клятвенной тишине, что так не должно быть. Ли будет тем чудовищем из-под кровати. Может даже песочным человеком. И сказки у Минхо самые ужасные. С самым плохим концом, где все умирают. Малышка Юна когда-то плакала. Хёнджин оставил бы в живых каждого, переворачивая зло в иное.
- Ты же чертов гений, давай, вспоминай, что падающие звезды лишь - отблеск звезды, что давно сдохла. Световые кванты еще не исчезли. Скорость света не так велика. За сколько лет исчезнет свет Проксимы*? Скорость лучей Солнца округляется до трехсот миллионов, с естественным округлением. Восемь с лишним минут до Земли. До Проксимы в двести семьдесят тысяч раз больше, чем до солнца. Где же ответ, мальчик-гений ?
У Джисона голова кругом. Минхо рьяно сжимает его плечи, будто раздерет сейчас мясо. Под боком, вместо окна, выбоина в стенке, за мелкими двухэтажками виден целый город. Пару шагов и можно упасть вниз. На тридцатку метров, размождая свое тело по ровному асфальту. Самоубийц не хоронят на общем кладбище. Только у Хана это не вольная смерть. Мальчик-созвездие лишь болезненно улыбается на момент : а треснет ли плита, на которой они стоят ?
Слышится крошение бетонного камня.
****
Минхо нужно избегать. Нужно похоронить хотя бы на время свою детскую любовь. Ли должен повзрослеть и очнуться от своего ненормального психоза.
Очнуться от этих сжиганий книг.
Мальчик-космос сжигает пару книжек Бредбери на градусе, указанном в обложке. Крошит в пепел Диккенса. Бережно и любовно кидает Дойла и честно хочет вернуть черные листы вместе с Кэроловской Алисой. Все на том же кладбище животных. Только под другим кустом. Где земля еще не опалилась серостью. Кому-то нужно плакать по убитым героям. И танцевать вальс на их костях.
Очнуться от этих чертовых свиданок за три цента в наркопритонах, заброшках, стрипбарах и небывалом дерьме. Джисону пятнадцать, он вновь чувствует себя ребенком и не хочет видеть весь тот ужас, что помножен в Готэме.
Очнуться от этих дрянных поцелуев. Минхо не целуется – лижется. Больно кусает, размазывает кровь и слюни. Похабно смотрит и что-то шепчет про : «это же та твоя любовь трехлетней давности. Хёнджин тебе бы позавидовал». Хан хочет пластануть по чужой щеке, оставить алый след, лучше: выбить несколько зубов. Мальчик с голокостной рукой забывается в ворохе памяти, но слова о нём немного режут сердце. Как когда-то его резала миксома.
Очнуться от объятий с выдранными костями. Мальчик-космас сжимает худое тело в своих руках до хруста. Он впивается руками в межребрее, загибая фаланги у сердца. И будто хочет распотрошить все одуванчики под винным градусом.
Если любовь такая, Джисон хочет отлистнуть время назад, когда Хёнджин ещё рассказывал сказки в холле, и не подходить к тому больному ребенку.
Если все это сон, то лучше проснуться. Только Хан знает, что это не получится. Он не Алиса. Алиса научилась забывать вещи Страны Чудес. А мальчик-созвездие – нет.
Джисон начинает пропадать. Он закрывает за собой каждую дверь, на замок, на ключ, приставляет стул под ручку. Он выключает телефон. Он затыкает уши, слыша звонок в дверь. Он ничего не говорит матери, когда та смотрит вопрошающе в глаза. Он старается пропасть от этой любви.
Минхо говорил, что все может быть.
Минхо говорил, что некоторые надежды не оправдываются.
Минхо говорил, что случается все.
И Минхо вскользь говорил, что эта любовь – штука привычки.
Это смешно. Хан глушит смех в подушке. Ли сходит с ума и немного заражается чем-то от Джисона. Мальчик-созвездие мечтает о чем-то более обычном, как у всех обычных людей: с реальной и нормальной долей романтики. С тем, как когда-то рассказывали мать и Хван, насмотревшись дешевых фильмов.
Джисон понимает, что Минхо – это чертова ненормальность. Его можно только приручить, но не исправить это сумасшествие.
В полночь кто-то стучится в дверь. Хан не маленький ребенок, но он не чувствует себя взрослым. Хан знает, что этот кто-то – Минхо. Статичный ублюдок. Мальчик-созвездие хочет все ему сказать в лицо.
И ни черта не получается.
Ли врывается тем самым восточным муссоном. Имение свойства : возвращение. У него вновь припадок. Мальчик-космос лишь хочет прохрипеть в лицо пару слов и врезать нож в чужое бедро.
- Что, уже несчастлив ?
Минхо психом кидается на чужие плечи, виснет. Взгляд его бешено метается. Тонкие пальцы до хруста продирают ребра сквозь футболку. Одуванчикиодуванчикиодуванчки.
А после Ли сметается восточным ветром.
И не возвращается.
Ни через год.
Ни через два.
