Caroline Reed: Seed of Death

Училась Кэролайн усердно. Никто, в сущности, не требовал от нее оценки выше «удовлетворительной», равно как и за успехи ее не одаривали похвалой. Мать с недоверием глядела на табель успеваемости – сама она едва владела грамотой, и если ей случалось что-то наскрести на клочке бумаги, выходило из рук вон плохо. Конечно, Кэролайн бы ни за что не осмелилась поправлять мать, но никто не запрещал ей делать это в мыслях. Но казалось, даже это Розмари могла необъяснимым образом чувствовать. – Даже не вздумай зазнаться и решить, будто бы ты умнее меня, – с нескрываемой угрозой в голосе произнесла женщина однажды. Кэролайн понимала, какими могут быть последствия, поэтому держалась сдержанно и немногословно, стараясь лишний раз не переходить матери дорогу. В действительности, она училась с подлинным интересом. Вопрос был не только в знаниях: что-то взаправду увлекало Кэролайн и казалось ей достойным внимания, а что-то – «маленьким глупыми задачами», которые попросту не могли остаться непокоренными. Ее старания шли рука об руку с неприятием неудач, и каждое поражение Кэролайн встречала подлинным остервенением, на которое только был способен ребенок. Основной ее проблемой было не отсутствие ума – который, напротив, был подчеркнуто выдающимся в ее возрасте – но его совершенная недисциплинированность. Находились учителя, которые, углядев значительный потенциал, направляли Кэролайн мягко, как бегущую по речному руслу лодку, которую то и дело заносит; большинство, однако, не считало нужным считаться с ее особенностями, и за свою небрежностью, торопливость и вспыльчивость Кэролайн доставалось ничуть не меньше, чем самым бестолковым и безнадежным хулиганам, которые не могли даже удержать в пальцах ручку, не то чтобы выдать складный текст. Кэролайн вспыхивала от подобного отношения, но с каждым годом ее пламя становилось все более податливым, сдавленным, робким. Люди его приручили – выдрессировали этот сердечный огонь, словно дикого зверя, а Кэролайн почти избавилась от чувства гнева: на смену ему пришла удушающая, леденящая грудь боль, заставляющее дыхание деревенеть, а виски – пульсировать в болезненных приступах, от которых становилось тяжело по ночам спать. Бессонные ночи научили Кэролайн любви к этому времени суток – даже когда луна и звезды скрывались тучами, а в доме стояла непроглядная тьма, она могла бесшумно, избегая скрипучих половиц прокрасться на улицу, где дышать становилось много легче, а от прохладного воздуха лицо и тело переставали гореть. Она отдавала ветру немые слезы, слушала его убаюкивающую песнь, и с первыми предрассветными лучами могла вернуться под покров одеяла, чтобы дать себе хотя бы пару часов заслуженного отдыха. – Из нее выйдет хорошая медсестра, – с улыбкой отметила учительница Кэролайн, когда отец и мать впервые за долгое время решили лично озаботиться успеваемостью дочери. Ни одна похвала не произвела на них впечатление, гораздо больше они предвкушали девичьи промашки, чтобы впоследствии осадить ее. – Почему вы так решили? – скептично произнесла Розмари Блум. По правде говоря, по ее мнению Кэролайн ни на что не годилась, поэтому любая озвученная учительницей перспектива казалась женщине сомнительной. – Не брезглива. Мы резали с классом лягушек в прошлом месяце, остальные девочки были в ужасе. Всего несколько справились с заданием. Розмари скривила мясистые губы – очевидно, это не то достижение дочери, которым бы она могла гордиться. Уолтер сохранял по своему обыкновению непроницаемое выражение, ничего не комментируя и лишь сдвигая время от времени нижнюю, щетинистую челюсть. – Она внимательна, старается быть аккуратной. Нервничает, конечно же. Кэролайн не любит ошибаться. – Правильно. А кому их любить? За ошибки никто по голове не погладит, – строго пробурчала Розмари. – Практика ей дается лучше, чем теория. Для девочки это хорошее качество. Она быстро учится, хорошо запоминает информацию. Перестала спорить с учителями – совсем не то, что в первый год обучения. – А мальчики? С мальчиками шляется, небось? – Нет, миссис Блум. Почти не контактирует – ни с мальчиками, ни с девочками. Это меня, по правде сказать, беспокоит. – Слава богу. У моей двоюродный сестры дочь в пятнадцать лет забрюхатила, представляете? Нечего. Не надо это нам. Жаб ваших лучше режет пусть... Ни для кого не было секретом, что Кэролайн избегала других детей. Дело было не только в неодобрении матери. Никто не запрещал девочке заводить подруг, но, будто бы привыкшая к мальчишечьей компании, она сторонилась одноклассниц, не сближаясь с ними, но и не разжигая пламя вражды. Известные своей жестокостью дети, разумеется, попытались использовать это как повод для травли, но Кэролайн быстро дала понять, что она способна за себя постоять. Другие девочки шептались о ней, но не смели делать это демонстративно и не доходили до провокаций – было очевидно, что Кэролайн не оставит это безнаказанным. С мальчишками ситуация складывалась несколько иначе. Конечно, Кэролайн могла позволить себе украдкой улыбнуться своим дворовым товарищам или подкинуть им в шкафчик записку. Но этим все и ограничивалось. Чем старше становилась Кэролайн, тем реже становились гляделки и переписки – память нещадно избавлялась от образов беззаботного детства, оставляя после себя горько послевкусие навсегда утраченного прошлого. Они менялись, и дружба была необратима. Люди проживают достаточно долгую жизнь, и в конце концов любое даже самое светлое воспоминание искажается, обретая форму невыразимой, вечной печали и тоски по тому, что никогда не повторится вновь. Детство – как человек, которого тебе однажды приходится похоронить; маленький ребенок с его неповторимыми мечтами, фантазиями и играми, которые растворяются в небытие. Ты возвращаешься на могилу, дно которой усыпано игрушками и разноцветными рисунками. Мир обретает новые, неведомые краски, но вместе с тем – омрачается, уже неспособный обрести ту невинную, беспечную радость, которая известна одному только ребенку. Ты возрождаешься, и ты погибаешь. Время шло. Одиночество не давило на Кэролайн – по крайней мере, она сама так считала. В ней попросту не находилось сил: любые попытки завязать общение казались обременительными, неловкими, взывали к взросшему недоверию. «Вдруг я им не понравлюсь?» – думала Кэролайн. «Потрачу время и силы, привяжусь. Начну цепляться – и вдруг разонравлюсь. Или, что еще хуже, уже недолюбливают. Поиграют, как с соломенной куклой, и выбросят». Одиночество было безликим и холодным, но оно было надежным. От него нельзя было получить оплеуху, оно никогда бы не оскорбило Кэролайн, не назвало бы ее страшной. Одиночество было, как небо и земля – устойчивыми и безграничными. Это рождало чувство безопасности, немой покров, который помогал Кэролайн спрятаться от всего мира. Уединение для Кэролайн стало еще более желанным, когда она начала меняться. Изменения эти пришлись ей далеко не по душе. Она смотрелась в зеркало и замечала, что становится все более округлой, и тело непривычно изнывало от своего естественного роста. Лицо краснело, покрывалось болезненными, пульсирующими бугорками, которые хотелось разодрать. Но чем больше Кэролайн прикасалась к своему лицу, тем краснее и больнее оно становилось. Ее тело покрывалось лишними волосами, от которых летний зной становился еще более невыносимыми. А затем, когда у нее впервые пошла кровь, Кэролайн окончательно возненавидела свое тело и думала лишь о том, как, должно быть, хорошо родиться мальчиком. – Ты становишься женщиной, – не слишком довольным, но и не осуждающим тоном провозгласила мать. – Все это нужно за тем, чтобы понравиться твоему будущему мужу. Красиво сложишься – сможешь привлечь достойного, а нет – придется довольствоваться второсортным женишком. И все это тебе дано, чтобы народить славных ребятишек. Но даже не вздумай якшаться с кем попало! Сперва нужно отыскать надежного, такого, чтобы смог сберечь семью. Тогда проживешь остаток своих дней, не зная горя. Когда Кэролайн исполнилось четырнадцать лет, бабушка Рози преподнесла ей особый подарок. С виду это была вытянутая, гладкая, несколько затертая от времени заколка, которая сразу же показалась Кэролайн семейной реликвией. Она обратила внимание на тонкую черную линию, которая разделяла заколку на две части. Бабушка показала, как провернуть украшение, и тогда, отделившись, одна из половин обнажила спрятанное внутри лезвие длиной в несколько дюймов; было видно, что его недавно обновили – хорошо заточенное и чистое, оно отбрасывало световые блики. – Пообещай мне, что воспользуешься им только в случае крайней необходимости, – внушительным, серьезным тоном сказала бабушка Рози. – Лезвие очень тонкое, но крепкое. Оно достаточно длинное, чтобы добраться до черепа – если воткнуть его в глазницу, ухо или ноздрю. Ты не должна использовать его против тех, кто тебе не нравится... только против очень, очень плохих людей. Ты поняла меня, милая? – Как я смогу понять, какой человек – очень плохой? – Ты поймешь, когда встретишься с таким. Только очень плохой человек совершает непростительное и непоправимое. Такое зло, от которого никогда не сможешь отмыть ни тело, ни душу. Надеюсь, тебе никогда не доведется столкнуться с таким... Успехи в обучении ясно давали понять – Кэролайн не следовало ограничиваться школьным образованием. Родители, однако, долго и решительно пытались отгонять эту мысль. Им не хотелось отпускать дочь в город – ближайший располагался всего в сутках езды, однако отправлять дочь туда значило оставить ее без надлежащего присмотра. Кроме того, Уолтер и Розмари предпочли бы не терять дополнительные рабочие руки – они старели и все больше уставали, погода оставалась нещадной, а кукуруза все также требовала к себе внимания, в ином случае урожай мог засохнуть, оказаться уничтоженным паразитами или вовсе опасть. Однажды Уолтер вернулся из поля, и от одного его вида Розмари стало настолько плохо, что она беспомощно всхлипнула и скрылась на кухне. Кэролайн помогла отцу расположиться на кресле и осмотрела задранную штанину. У щиколотки, где черные волосы редели, был явный отек и две кровящиеся, оставленные ползучим гадом точки. Девушка стянула с мужской ноги тяжелый ботинок, в нос ударил зловоние изнуренных стоп. Грудь Уолтера рвано, энергично вздымалась, из уголка губ сочилась вязкая слюна, запачкавшая воротник. Его глаза были напуганными, зрачки оживленно дрожали, знаменуя желание жить. Кэролайн распахнула дверь на кухню, следуя за матерью. Розмари сидела за столом, тревожно раскачиваясь из стороны в сторону. Ее крупные губы блестели, смоченные припрятанным бурбоном. Не проронив ни одного лишнего слова, Кэролайн достала с полки большой кусок ткани, из которого делались домашние тряпки. Оторвав небольшой кусок, Кэролайн схватила со стола бутылку и смочила его крепким алкоголем; замечая, как дрожат руки, посмотрела на мать – Розмари уставилась в одну точку, всем своим видом игнорируя дочь. Тогда девушка запрокинула бутылку, пригубив немного – от горечи и бьющего в нос запаха у нее проступили слезы, а горло захотелось выцарапать от жжения. Она поставила бурбон на место, и грубым движением одернула мать за запястье. – Приложи! Приложи это к его укусу на ноге! Я приведу врача. – Я не могу... – с трудом сдерживая рыдания сказала Розмари. – Он умрет! Оглушительный крик дочери заставил Розмари подскочить, уронив за собою стул. Кэролайн никогда не смела повысить на нее голос, но сейчас, в подобной ситуации, Розмари даже не подумала о том, чтобы противиться ей. Стараясь не смотреть мужу в глаза, она, покачиваясь, приблизилась к креслу и опустилась на колени. Придерживая мужскую ногу, опустила кусок ткани на чужую рану. Уолтер ожидаемо взвыл от боли, задергался, но Розмари, всеми силами сохраняя самообладание, продолжала его удерживать. Удостоверившись, что мать справится, Кэролайн выскочила на улицу. Над полем взвивалась пыль, забегала между домов и колюче лезла под одежду. Прикрыв глаза ладонью, Кэролайн со всех ног бросилась к дому Леонарда. Сейчас она не думала ни о нем, ни о них, ни о себе – только об отце. Уже через пару минут она настойчиво колотила в дверь, совсем не заботясь о том, что может оказаться на пороге совершенно не вовремя. Леонард распахнул дверь. Кэролайн уже десять лет не видела его так близко – он стал долговязым, в очках, с волнящимися соломенными волосами, доходящими до нижней челюсти. Его взгляд был отталкивающим. Тонкая полоска губ изогнулась, а брови сдвинулись к переносице, демонстрируя если не неприязнь, то по крайней мере негостеприимство. – Кэролайн? – Уолтер умирает. Юноша задержал ее у двери всего на несколько секунд. Затем впустил внутрь – с видом сосредоточенным, но напрочь лишенным беспокойства и сочувствия. Первым делом он выяснил, в чем дело, а затем отправился в ванную комнату, за лекарством. – Ты умеешь делать инъекции? – Где твой отец? Леонард повторил свой вопрос. – Умею. – Хорошо, – Леонард вложил в ладони девушке упакованный шприц, склянку с сывороткой и маленькую белую пилюлю. – Это антидот, нужно ввести внутримышечно. Капсулу выпить с водой – снимет отек. – Ты не умеешь делать инъекции? – растерянно спросила Кэролайн. Ее предыдущий ответ теперь казался все более сомнительным – в конце концов, она только училась ставить уколы у школьной медсестры, но никогда не делала этого по-настоящему. – Ненавижу иглы, – с отвращением выдохнул Леонард. Кэролайн подумала о том, что даже при желании не смогла бы его больше называть Ленни. Она благодарно кивнула – единственное, на что ей сейчас хватил сил, и немедленно ретировалась. После того, как Уолтер, благодаря терпеливым стараниям и надлежащему уходу Кэролайн, окончательно оправился от змеиного укуса, он объявил – его дочери следует пройти обучение в медицинском колледже.