Псина

Утренняя разрядка определённо пошла на пользу вербовщику, решил Кихун, широко раздувая ноздри и втягивая в себя запах дорогой кожи, витавший в салоне машины. После недолгих уговоров вербовщик согласился отвезли его к матери, однако добавил, что из-за работы он не сможет его забрать. Пульс Кихуна взволнованно участился, когда он вспомнил об этой, казалось бы, незначительной детали. Неужели это шанс? — Ты не посмеешь. — Огрубевший голос вербовщика моментально вывел Кихуна из возбуждённого состояния. Кихун не без страха встретил его тёмный, опасный взгляд в отражении зеркала, и всё его нутро боязливо затрепетало перед давящей силой, исходившей от вербовщика. — Думаешь, я не знаю, о чём ты сейчас думаешь, любовь моя? — На последних словах, сказанных нарочито небрежным тоном, по спине Кихуна пополз холодок. Гулко сглотнув, он отпустил голову, стремясь скрыться от пронзающих саму душу глаз дьявола. Да, вербовщик был не иначе как дьяволом. — Боишься меня, чаги? — ласково осведомился мужчина. Не получив ответа, он тихо хмыкнул. — Не стоит. Будешь вести себя как хороший пёсик — получишь угощение. Если же надумаешь сорваться с поводка... То я убью твоего щенка. — Тон вербовщика был беззаботным, несмотря на сказанное, и именно это ужаснуло Кихуна больше всего. Вцепившись пальцами в обивку сидения, Кихун зажмурился, чтобы не дать волю слезам, и прерывисто вздохнул. Он чётко осознавал, кого именно подразумевал вербовщик под «щенком». — Господин, прошу, не трогайте мою дочь, — с отчаянием выдавил Кихун. — Делайте со мной что угодно, только не трогайте её. — Посмотрим на твоё поведение, — только и сказал вербовщик. Машина тронулась, и Кихуну оставалось только следить за сменяющими друг друга высотками. С каждой минутой их становилось всё меньше и меньше, прежде чем они вообще пропали из виду. Тогда Кихун понял, что они почти приехали. На этот раз вербовщик припарковался намного дальше от его дома, очевидно, сделав это специально. Бросив на ухмыляющегося мужчину полный злости взгляд, Кихун нетерпеливо выскочил из машины, с большей — чем это было необходимо — силой захлопнув дверь. Вербовщик и бровью не повёл на этот детский каприз, его ухмылка осталась на прежнем месте, продолжая ещё больше нервировать Кихуна. Сон поджал губы и двинулся вперёд, не дожидаясь вербовщика. Нагнав Кихуна, стремительно вышагивающего своими длинными ногами, вербовщик без особых усилий подстроился под его темп. Их ноги двигались синхронно, будто за дни, проведённые вместе, они стали единым, слаженным механизмом. Ни один из них не вырывался вперёд. Существовал лишь ровный, мерный шаг. Казалось, будто между ними растворились ярлыки похитиля и жертвы и они стали равными друг другу. Равными. Это слово растаяло на языке, как мороженое, оставив после себя сладкое послевкусие. Кихун несколько раз прокрутил его в голове и ощутил странное волнение, поселившееся меж рёбер. Робко, едва заметно, он повернул голову в сторону своего спутника, чтобы убедиться в том, что не он один тонко прочувствовал этот неочевидный момент, попробовал его на вкус. На красивом лице вербовщика гуляла яркая, искренняя улыбка, будто бы он тоже наслаждался сладкими минутами того покоя, к которому они пришли сквозь боль и отрицание. Эта улыбка вызвала пленительное тепло в истерзанной душе Кихуна. Он сходил с ума, не так ли? Вербовщик мягко пихнул его плечом и хохотнул, позабавленный его растерянным видом, и тепло превратилось во что-то более горячее, обжигающее, но не оставляющее ожогов. Да, он определённо сходил с ума. Только чокнутый мог наслаждаться временем, проводимым с собственным похитителем, который только недавно угрожал убить его дочь. Кихун шумно втянул носом воздух и постарался выбросить из головы всё, что было связано с вербовщиком. Не то чтобы это было легко, потому что абсолютно каждая его мысль была связана с этим сумашедшим мужчиной. Когда они оказались перед домом, Кихун про себя отметил, что на этот раз путь ощущался намного легче и менее энергозатратнее. Даже суставы не ломило от продолжительной хотьбы, к его облегчению. Решив, что этот момент самый подходящий, чтобы задать мучивший его вопрос, Кихун негромко выдавил из себя: — Извините... — Он не был даже уверен, что вербовщик вообще его услышит, однако тот, на удивлению, моментально отреагировал на его голос, вперив в него свои тёмные, походившие на глубокие тонели, глаза. — Почему вы паркуетесь так далеко? — Его действительно интересовала причина, по которой другой мужчина предпочитал парковаться в чёртовых километрах от его дома. В конце концов, вербовщик не был похож на того, кто любит пешие прогулки. — А, я просто проверял твою выносливость, — беззаботно ответил вербовщик. Глаза Кихуна неверяще распахнулись. Серьёзно? Это что, его новое развлечение? Разумно рассудив, что лучше не спорить с тем, кто способен убить всех твоих родных, Кихун проглотил все оскорбления и молча поднялся на крыльцо. — Чаги, — ласково окликнул его вербовщик, и Кихун ощутил жгучее желание проигнорировать мерзавца. — Чагия! — Былая нежность исчезла, сменившись холодной сталью. Кихун мученически вздохнул и обернулся, молча уставившись на вербовщика, терпеливо ожидая его дальнейших слов или действий. Недовольство на лице вербовщика тут же сменилось умиротворением. — Вот, ты забыл. — Он подошёл ближе, протянув ему конверт с деньгами. Кихун принял его с благодарным, низким поклоном. — Возьми себе оттуда на такси. Адрес помнишь? — Кихун утвердительно кивнул. Адрес и код от квартиры он благополучно записал на клочке бумаги, который сейчас лежал скомканным в заднем кармане его джинс. Вербовщик развернулся и зашагал прочь. Кихун ещё некоторое время прислушивался к негромкому цоканью его туфель, прежде чем оно окончательно стихло. Он постучался в дверь. Пробыв у матери не меньше двух часов, Кихун покинул дом только к вечеру, про себя удивляясь быстротечности времени. На улице гулял прохладный ветерок, от которого его кожа моментально покрылась мурашками. Но несмотря на пронизывающий кости холод, Кихун предпочёл прогуляться по знакомым улочкам Ссансун-дона, вдохнуть крупицы настольгии и насладиться видом старых, облупившихся домов. Засунув оледеневшие руки в карманы брюк, Кихун с разочарованием вспомнил об отсутствии сигарет. Сейчас он как никогда нуждался в никотине. Из понурого состояния его вывел сильный толчок в плечо. Кихун поднял голову, извинение уже было готово сорваться с губ, но тут он увидел того, кого не надеялся встретить даже во сне. Чо Санву. Имя мягко упало на язык, скользнуло в глотку, прошло по пищеводу и осело в желудке. Неподдельная радость, вот что ощутил Кихун, впитывая глазами знакомые черты. Лицо Санву потеряло былую живость, с возрастом приобретя жёсткость и непреклонность, однако для Кихуна оно оставалось таким же родным и любимым. Санву застыл, пораженно уставившись на него. Между его губ была зажата тонкая сигарета, на вид не из дешёвых. Кихун сделал шаг вперёд, нерешительно протягивая Санву ладонь, горячо надеясь, что тот пожмет её. Следующее, что сделал Санву, поразило его до глубины души. Мужчина шагнул навстречу и крепко обхватил его спину руками. Кихун машинально ответил на объятие, прижавшись к широкой груди Санву и сцепив руки на его лопатках. Из груди Кихуна вырвался тихий смех. — Санву, если ты так скучал, чего не звонил тогда? — спросил он как можно небрежнее, старательно пряча за напускным весельем застарелую боль, жившую с ним все эти годы — годы, наполненные гробовой тишиной со стороны близкого, почти родного человека. Ногти Санву болезнено впились в его кожу, задев злосчастную рану на спине, и он тихо ахнул. Санву с шумом втянул носом воздух, и его плечи неудержимо затряслись. Кихун, несколько ошеломлённый, не сразу понял, что тот плачет. — Эй, друг, что случилось? Санву? — Кихун нервно заметался, не зная, что предпринять, чтобы успокоить младшего. — Я просто... Мне жаль, хëн. Мне так жаль, — сипло выдавил из себя Санву, усиливая хватку. Объятия начинали становиться удушающими. Кихун утешающе погладил мужчину по спине. — Всё в порядке, Санву. Я всё понимаю. — И Санву поверил ему. Стих плач, прошла дрожь. Усевшись на ступеньках случайного магазина, Санву и Кихун закурили. Дым свободно устремлялся в небо, Кихун почти не моргал, чтобы отслеживать его траекторию. Это было своего рода медитацией. Его разум приятно дрейфовал на волнах умиротворения, прежде чем низкий голос Санву разбил установившуюся между ними тишину. — Ты выглядишь уставшим, хëн, — обеспокоенно заметил младший, пытливо глядя на него. Неловко опустив глаза в пол, Кихун усилием воли заставил свой рот двигаться: — Долго объяснять. — Он отчаянно хотел рассказать Санву обо всём, что произошло с ним за эту неделю, признаться в своей слабости, пожаловаться на садистскую натуру вербовщика, попросить о помощи. — Сам понимаешь, работа утомляет. — Но он выбрал унести эту боль с собой. Санву не заслуживал возиться с таким неудачником, как он. Санву был кем-то, в то время как Кихун — никем. Санву с задумчивым видом проводил стройную фигуру Кихуна, направлявшуюся к такси. Санву хотел остановить своего хëна: что-то в поведении Кихуна смутило его. Дело было либо в быстро бегающих глазах, либо в странной напряжённости его плеч, либо всё вместе. Кихун выглядел... напуганным. Хлопнула дверь. Машина тронулась. Момент был упущен. Санву безжалостно потушил сигарету носком ботинка, меланхолично рассуждая о том, куда ему двигаться дальше. Его тело всё ещё ломило, напоминая о кровавой бойне, в которую он добровольно шагнул ради миллиардов вон. Он был уверен, что эта ломота никогда не уйдёт, так и останется в его костях до самой смерти. Интересно, как отреагировал бы Кихун, узнай он о том, что сделал его дорогой друг ради победы? Кихун старался не думать о том, на что он себя обрёк. «Это спасёт твою мать, — повторял он про себя, как мантру. — Убережёт твою дочь». Но это всё равно никак не умаляло безысходности его положения. Оказавшись в квартире, Кихун почувствовал себя чужим, лишним. Непристойная дороговизна окружающего его пространства оказывала неприятное давление, причиняла дискомфорт. Это было не то, к чему он привык. Стянув вещи, ткань которых обманчиво-мягко обволакивала его кожу, он подошёл к большому зеркалу, стоявшему в углу комнаты вербовщика. Встав к нему спиной, он повернул голову, чтобы посмотреть на отражение. Рана уже не казалась такой воспалённой, медленно, но верно, она заживала. Кихун внимательно вгляделся в отражение, уловив для себя нечто необычное: рассекающие его кожу линии образовывали букву «R». Грёбанная, блять, английская «R». Кихун, конечно, никогда не блистал умом, но догадаться, что означает эта буква, не составило для него почти никакого труда. Recruiter. Вербовщик. Это было клеймением — унизительным, жестоким проявлением собственничества. Грубое заявление прав. Кихун, кипя от злости и обиды, уселся на кожаный диван в гостиной и стал дожидаться вербовщика. В эту игру могли играть двое. Ближе к ночи тихая трель возвестила его о приходе хозяина квартиры. Мягкий стук туфель вербовщика, шорох снимаемой одежды, мелодичный голос, зовущий его по имени — всё это показалось ему фоновым шумом. Стоило только вербовщику предстать перед ним, как Кихун начал действовать. Ловко поработав пальцами, он расстегнул белоснежную рубашку и стянул её с плеч мужчины, который уставился на него с голодным вожделением. Кихун с трепетом погладил упругие мышцы груди, обвёл кончиком указательного пальца торс, затем, с неожиданной ловкостью, вытащил из-под подушки, лежавшей на диване, маленький нож. Вербовщик усмехнулся, глядя на блестящее в лунном свете лезвие. — Ты думаешь... — Заткнись, — на полуслове оборвал его Кихун. Вербовщик удивлённо приподнял брови, но повиновался. Кихун сделал шаг вперёд, безо всякого смущения вторгаясь в чужое личное пространство. Дыхание вербовщика горячо опалило его лицо, когда он прислонил кончик ножа к голой груди и несильно надавил на податливую кожу. Тоненькая струйка крови неспешно скатилась вниз. С удовлетворённым мычанием он уверенно погрузил лезвие глубже и провёл им вниз, легко разрезая дерму. Хлынула кровь, окрашивая нож, его пальцы и кожу вербовщика в красный цвет. С искусанных губ вербовщика сорвался стон, полный наслаждения. Но Кихун ещё не закончил. Он вновь погрузил лезвие в то место, откуда начал, но на этот раз нож пошёл по другой траектории, описав широкую дугу. Он отошёл немного назад, чтобы полюбоваться своей работой. На рельефной груди вербовщика красовалась большая буква «D». Dog. Псина.