Боль не безлика

Пыль от взрывов отвратительна. Мелкое крошево, вечным туманом стоящее в воздухе, забилось в лёгкие, затрудняя дыхание — Кайри проклял уже всех, кто оставил его на границе после стычки разбирать завалы в бывшем горном поселении и отгонять пыльные ветра, что казалось бессмысленным и бесполезным — мельчайшая крошка Ао, перемешанная с остальной пылью, воздействиям способностей не поддавалась, но ветряные мельницы её гоняли только так. Пока горная пыль не осела, ничего нельзя было сделать. Горько это — ощущать собственное бессилие. Отвратительно. У него одышка, дерущее сухое горло, боль при глотании и резь в покрывшихся красными веточками глазах, кое-где слившихся в кровавые пятнышки. Кайри безвылазно пробыл у границы с августа по прохладный конец октября — самая долгая его практика. Ювелир рад наконец-то вернуться назад вместе с несколькими другими академцами и двоюродный братом, остающимся в Академии преподавать. Солдат тоже наконец отпустили — мирное соглашение заключено, осоеды убрались восвояси, Кайри лично видел их спины, поднимающиеся на перевал и скрывающиеся по ту сторону, хотел им всем глотки перебить, как в той теснине, да только послов трогать нельзя. Жаль. Начало учебного года было повсеместно отложено, но после исчезновения чудовищной трещины и последней казни все потихоньку начало идти своим чередом; Академия — не исключение. Первое, о чем думает ювелир, наконец-то оказываясь в родных стенах посередине недели — завтра учебный день. Что и сколько он пропустил, как это наверстывать — разберётся направляющий, об этом можно не думать, но если от Кайри потребуют появиться на занятиях завтра с утра... Он зол от таких перспектив, очень зол, и уставший настолько, что красные сеточки в глазах лопаются уже не от пыли — перенапряжения. Во второй половине дня Академия кажется безлюдной, ювелир не хочет, но невольно задумывается — среди погибших тогда, перед тесниной, и в последующей стычке оказалось всего двое академцев, остальные — и Дана среди них, давно выпустились. Двое погибших могли бы входить в главные ворота вместе с остальными, возмущаться, почему их — героев, не сразу пускают, а с большой задержкой, удивляться увеличению стражи на въезде, улыбаться и радоваться возможности помыться тёплой водой, а не из речки, разнообразной еде, приготовленной не на костре, и ещё тысячам мелочей жизни в стенах Академии, вот только... им больше не переступить её порога. Их еле нашли, чтобы захоронить там же. Кайри не корит себя за чужие смерти и быстро отгоняет мысли о них — все уже в прошлом, ничего и никого не вернуть. У ювелира впереди посещение столовой, ванн, лекарей, направляющего, Главы Академии — всем нужно показаться, отчитаться о своём состоянии и прибытии. Всё оказывается не так уж и паршиво — после осмотра пострадавшей в теснине левой руки — её до сих пор подергивает, и в целом не лучшего состояния лекари освобождают академца не только от завтрашних занятий, а ото всех как минимум до конца недели. Максимум — до конца следующей. Бодро и с гордостью во взглядах похлопывают по плечу, уверяя, что левая рука будет как новенькая, что-то с ней делают (Кайри ненадолго проваливается в сон во время не болезненной процедуры) и дают рекомендации. Отдых длиной в несколько дней — Кайри считает, что как никто заслужил его. Никакие занятия его не интересуют, осточертели, ювелир на практике за эти месяцы выпотрошил себя до самых дальних уголочков сознания, заставлял свои ветра, ведомые способностью, цепляться за свободные природные, гуляющие меж вершин Ао, закручивал их в чёрные пыльные смерчи на границе, уносимые в сторону малоизученных земель. Научился этому прямо там, у гор, и всё же смерчи — не его специализация, ему бы работу более тонкую, ювелирную, кропотливую. Только ведущая рука, той, что ветра направляет, приказывая служить себе и изгибаться в воздушных поклонах, все ещё левая. Ветер теперь блуждает по неровной траектории — левая рука подергивается, указательный и средний пальцы живут своей жизнью, так аритмично и раздражающе. Но даже с таким изъяном Кайри остаётся одним из лучших академцев. Может, немного и проседает в истории или точных науках, но за изучением собственной способности проводил и проводит столько, что порой, увлеченный, очень сильно опаздывал на занятия. Самосовершенствование того стоило, посмотрите на него — не ветра меж пальцев, а тончайшие воздушные шелка, передающие чужие разговоры через лёгкие шипящие дуновения. Ювелир с лёгкостью может свечи тушить, поставленные зажженными в ряд, выборочно по собственному желанию. Посмотрите, как ювелирно и без грубой силы, посмотрите, насколько чутко чувствует себя и свое тело, в какую удивительную гармонию привёл мысли, ничем не отвлекающие его от дела всей жизни. Посмотрите же на него. Посмотрите. Как и сказали лекари — герой, все они, выжившие на этой границе и задыхающиеся в пыли сами, чтобы не задохнулся Клерасс, герои. Их долг — служить Аогари, остальное вторично. Посмотрите, кто выпотрошил себя на этой границе настолько, что, если бы не поднявшее голову самоуважение и чувство гордости за себя и свои труды и безграничная вера в направляющего, нашёл бы себя разбитым в собственной комнате. Разбитым от одной-одинственной мысли: раскрыл весь потенциал на границе, упёрся в тот каменный потолок, что ветрам уже не пробить. Показал всё, на что способен, и осознал, что, кажется, на большее — не. Ювелир не может не совершенствоваться. Не представляет без этого жизнь. Не направляющий, так наставники разберутся, что Кайри делать дальше, к чему стремиться и как свою способность отточить до совершенства, небывалого мастерства, пусть только рука дрожать и дёргаться перестанет. А пока что... Добро пожаловать в родные стены. Он скучал по Академии. Ведь это место — его дом.

***

— Пойдёшь сейчас отдыхать? — за ужином в столовой ювелир подсаживается к новоиспеченному наставнику, что было бы верхом неприличия, не будь они двоюродными братьями. — Да, буду наслаждаться хоромами, — младший прыскает, но ничего не отвечает, впиваясь зубами в сочный кусок пирога с телятиной. Кто бы знал, как он соскучился по этой еде. — А что, хочешь составить мне компанию? Учти, я не для того стал наставником, чтобы делить личную комнату с кем-то вроде тебя! — Тоже мне, хоромы, — каждому направляющему полагалась личная комната с небольшим кабинетом, наставнику — только небольшая спальня. До «хором» ей далековато. — У меня теперь нет соседей, две комнаты и три кровати свободны, вот у кого хоромы. — Даже не... м-м-м... зазывай, не приду, — произносит, попутно отправляя в рот говяжью похлебку с овощами. Горные народы хоть и гостеприимно приняли рабочие руки, разбирающие завалы, но не могли накрывать им такой стол. Питались дичью, зажаренной на костре, и пустыми супами. Их, вернувшихся с границы, на ужине сразу видно — осунувшиеся и накинувшиеся на все съестное, особенно на хлеб. — Будут сниться кошмары, так уж и быть, приходи, не выгоню. — Ага, взаимно, — на шутливые перебранки у этих двоих всегда находились силы. Горы ещё больше сблизили их, поэтому оба прекрасно понимали, как тяжело будет остаться наедине с собой в тишине. Ювелир рад бы послушать рассказы соседей перед сном, но все трое выпустились, а новых не подселили. Кайри-старший измотан не меньше него и сразу же завалится спать в «хоромах», а вот младший несмотря на всю навалившуюся на него усталость сомневается, что сомкнет глаза. Сколько ювелир не тёр себя мочалкой после ужина, наслаждаясь удобствами ванной комнаты, пройдёт не один день, пока он не вымоет всю пыль и грязь из каждой поры. Все, что могло въесться в кожу, в неё въелось и остаётся на чистейших белоснежных простынях, на которые Кайри падает со стоном. Какое же прекрасное чувство, как же он соскучился по кровати, настоящей кровати!.. Едва-едва стемнело, многие академцы ещё на дополнительных занятиях, вокруг должна кипеть жизнь, но даже с открытым окном так... тихо. Вот бы за стенкой кто-то поругался или под окна вышла весёлая компания подышать свежим воздухом — под тишину невозможно уснуть. После нахождения вблизи эпицентра взрывов отсутствие звуков воспринимается не как раньше — настороженно, с постоянным ожиданием подвоха и тревожным прислушиванием. Сон не приходит несмотря на усталость. Кайри открывает тяжёлую голову от кровати, поняв, что не может просто так лежать, открывает настежь окна в обеих комнатах, где он с недавних пор — полноправный хозяин, и дверь в коридор, чтобы пустить дрожащими пальцами ветра бродить по всему корпусу и вокруг него. Едва уловимые, пробирающиеся в опустевшие спальни по потолку и полу, образующие лёгкий сквозняк. Потоки воздуха беспрекословно подчиняются, но дёргать за ниточки ветров не так-то просто — бестелесные змеи беснуются, врезаясь в стены и деревья из-за подергивания пальцев. Добираются и до верхнего этажа в соседнем корпусе, но там пусто. Сегодня не слышно флейты из музыкальной комнаты, расположенной на чердаке. Там до потолка-то метра два всего, из-за наклонной крыши кое-где даже ниже; чердак долго пустовал, пока кто-то не обратил внимание на позабытое всеми помещение, и с тех пор там сложены старенькие музыкальные инструменты. Редко кто выказывает желание помузицировать — в Академии музыка не обязательна для изучения, играть хоть на чем-то умеют в основном те, кто оказался в этих стенах не с раннего детства... Кому любовь к музыке привили родители или бродячие барды... Итори, вон, постоянно куда-то сбегает и уезжает с разрешения летом куда-то на запад, выучился в вечных путешествиях играть на флейте, именно её заунывную мелодию ювелиру чаще всего приносят ветра. Это пыльное недоразумение начинает играть примерно в это время, когда приходит на чердак, но сегодня там пусто. Никто не знает, почему именно флейта — не самый простой в освоении инструмент, и, если откинуть всю предвзятость к Итори... можно сказать, у него талант. Блуждающие ветра доносят шуршание из нежилой комнаты, Кайри точно знает — видел чужие кривоватые рисунки планировки и отмеченных крестиками выпускников. Над ювелиром никто не живёт, как и слева от двух оставшихся ему комнат. Нет-нет, это не шорохи, вызванные обычным ветром, он слышит, как в комнате над ним распахивается окно, а после что-то скребется по подоконнику. Послушный ветер доносит чужое прерывистое дыхание. Кайри знает лишь одного любителя забираться в чужие комнаты. Пыльный мальчик вновь взялся за свое? Может, за долгое время отсутствия ювелира он сбежал и вернулся ещё с десяток раз, но почему-то кажется, что наверху именно Итори. Итори, что не был отправлен в горы, хотя вот он — повод доказать, что не бесполезен, что пыль на ладошках может помочь хоть немного с каменной пылью, хоронящей под собой Клерасс... Помер бы там под завалами — достойно оборвал бестолковое, убогое существование. Запомнили бы героем, а не дурным безобразником, шарящимся по чужим комнатам. Однажды Итори добегается. А пока не мешает задать ему трепку. Сон все равно не идёт, идти недалеко, всего на один этаж осторожно подняться по чугунной лестнице, чтобы академец раньше времени чутким слухом не заметил его приближения. Усталость длиной в пару месяцев не чувствуется — Кайри вскакивает, предвкушая развлечение, которого ему так не хватало, возвращает прохладные ветра гулять под рубашкой и укладываться меж волос, чтобы не выдали его ни малейшим дуновением... Что же ты делаешь, Итори? С каждым днем играть с тобой всё интереснее. Бесшумно подняться посреди ночи, одним сильным дуновением затушив на пролетах свечи в подвесных канделябрах, чтобы беглец пересчитал все кости на скрытой темнотой лестнице — плевое дело. Бесшумно добраться до пустующей комнаты — тоже. Дверь предусмотрительно заперта не на щеколду, с которой ветра справляются в два счета, а на замок. Наивно полагать, что какой-то замочек может остановить ювелира, научившегося не только выборочно свечи тушить. Уплотняющиеся под дрожащими пальцами воздушные змейки рычат в крохотных вихрях, отпирая замок, но звуки теряются в лязге металла. Да что он там делает? Распахнуть отпертую дверь — секунда. Одна, две, три. Четыре. П-пять?.. ...Кайри находит незнакомого «воришку» застывшим в движении — до предела напряжённые мышцы под несколько обгоревшей обветренной кожей, в позе, напоминающей замершего перед охотой со смертельным для жертвы исходом хищника, но стоит всмотреться — может, и хищник, только отгрызает себе лапу, застрявшую в капкане. Жертва здесь — он. С окровавленными кончиками крыльев, затравленным взглядом испуганных темно-карих, он вздрагивает, но колени с широкого подоконника не убирает, как и руки — от тёмных деревянных ставен, в которые вцепился так, будто они — то, что поможет вернуться на ту сторону. Кайри не припомнит, чтобы на окнах в спальных корпусах ставили решётки, Академия — не тюрьма, но замечает оторванные искореженные железки у ног незнакомца. Окно небольшое, вытянутое — чтобы вылезти с крыльями, придётся обзавестись либо парой трещин в костях, либо лишиться доброй части перьев. Они и так не в лучшем состоянии, но для беглеца это — малая жертва ради шага во имя свободы, шага с четвёртого этажа спального корпуса, шага перед привычным полётом, но над неродными землями. Если, выбираясь, повредит крылья так, что не сможет взлететь, то хотя бы спорхнет поближе к раскидистой ольхе, растущей около высокой стены, а там как-нибудь переберется. Переломы крыльев весьма болезненны — сталкивался уже, повреждая правое, знает, но. Если крылья — цена свободы, он готов самому себе их сломать. Прямо здесь, в комнате, чтобы вылезти и, и... так выглядит отчаяние, им, всепоглощающим и кричащим от страха, каждая клеточка тела пронизана. При виде чужака, открывшего не им запертую дверь, пернатый теряется, пробегаясь по всей комнате растерянным взглядом, но створки не отпускает. Кайри... В замешательстве. — Хочешь, поговорим?.. — что ещё предложить тому, кто стоит одной ногой за предупредительной чертой перед адом, который ему устроят, стоит только попытаться сбежать? Ювелир не имеет ни малейшего понятия, кто это, но раз в Академии, в ее спальном корпусе, значит, ученик, а побеги здесь спускаются с рук только Итори. — Крылья не пролезут, да? — незнакомый пернатому не кидается с угрозами снимать его с окна, это подкупает, чтобы задать один-единственный вопрос. — Не пролезут. Всхлип. Помешательство постепенно сходит на нет, боль от порезов битым стеклом начинает отрезвлять. Это — первая попытка побега за полторы-две недели нахождения в этих стенах. Первая и неудачная. Сейчас даже не вспомнит, что привело к состоянию аффекта — краткосрочный провал памяти. От смешения разных сильных эмоций, не находящих выхода, бьёт по ставне, заставляя её с неприятным хрустом-треском удариться о каменную стену и открыться до предела, запустить в комнату ещё больше холодного воздуха, что неприятно щекочет свежие раны с небольшими сгустками темно-красного по краям, и смотрит вдаль, в безлунную черноту, но знает — в сторону гор. У него в голове встроенный компас, тянущий подальше отсюда, туда, где давным-давно нашел спокойное пристанище, к тем самым приютившим его крылато-бескрылым, редко показывающим свои перья. Кайри прикрывает дверь, запирая их на щеколду. Холодно. Кожа передергивается мурашками, не спешащими убегать; его ощутимо потряхивает, пернатый где-то глубоко в себе, со своими мыслями, едва ли что-то общее с реальностью имеющими, и даже о присутствии Кайри в комнате-тюрьме ненадолго забывает. Пространства не существует. Время? Времени нет. По крайней мере, так кажется. Он потерялся и в том, и в другом, видя из окна незнакомые пейзажи, вдыхая чужой воздух, которого по ощущениям слишком много для его лёгких. Потерялся и скучает по излюбленному вечернему солнцу, что садится за горизонт, рассыпаясь красноватым маревом-закатом по горизонту. По эту сторону все такое... непривычное? — Я помогу тебе слезть, — нет, ювелир не боится незнакомца, наоборот, тянется к нему, такому необычному. Посмотрите, какой удивительный — стоит шевельнуть подрагивающими пальцами и направить небольшой воздушный поток под перья против их роста, и они пушатся, оголяя места с сероватой сморщенной кожей, кое-где надорванной. Наверно, стоит позвать кого-нибудь из взрослых, но ювелир не хочет никуда уходить. Не сейчас, чуть позже, да и опасности пока нет — незнакомец спокойно реагирует на прикосновения к окоченевшим пальцам, позволяет усадить себя на кровать, стоящую напротив той, на которую садится Кайри. Тот заворожен. Может, это и напоминает наблюдение за голубем в голубятне, только перед ювелиром не животное и вроде не феер (хотя утверждать не берётся) — человек. Человек, о котором он, главный сплетник этого места, узнает вот так вот посреди ночи, придя на подозрительный шорох в уже не пустующей комнате. Её только-только заселили: дверцы шкафа открыты настежь, там пусто, никакой одежды, коробки или сундука, на столе даже стакана с водой не стоит, только керамический подсвечник с двумя свечами. Этот парень... Странный такой. Как и где скрывался столько лет от Аогари с такой-то интересной способностью? На вид почти выпускник. Кайри ничего о таких не слышал, и как вообще можно приобрести такую способность? — Твои крылья... ты феер? — Нет. Глупый вопрос — был бы феером, скрыл бы крылья и беспрепятственно выпрыгнул в окно. — А тебе подчиняется ветер? — хочет подтвердить свои догадки, ведь почувствовал ветерок, ненадолго коснувшийся крыльев, но он ворвался не сквозняком из окна — огоньки двух свечек не шелохнулись. — Можно и так сказать. — Тогда сделаешь так, — бережно проводит пальцами по окровавленным перьям, пачкающим белоснежное постельное. — Ещё раз? В темно-карих глазах сияет любопытство, вытеснившее страх. Прохладные бестелесные змейки осторожно забираются под каждое перышко, исследуют, пересчитывают, не находя крупных маховых — Кайри и рад такой просьбе. Его собеседник в блаженстве прикрывает глаза, распушая прикрывающие тело перья. Приятны, как же приятны ласки ветра, глаза прикроешь — будто паришь над родными землями, будто вновь дома... — А ты мне нравишься, — Кайри чуть не фыркает, маскируя это под чих. Несмотря на видимую расслабленность и беспечность внутренне собран — мало ли, вдруг на него накинутся, чтобы прибить ударом крыла и сбежать через дверь, раз через окно не вышло? Пленник выглядит умиротворенным и даже радостно-оживленным — ни следа от недавней вспышки ярости, только пол усыпан щепками разлетевшейся от удара ставни. — Поговоришь со мной?.. «Мне так страшно на этой стороне».

***

Он Безымянный — имя продал, как и пару лет своей жизни, когда заключил договор с хтонью по ту сторону. Он здесь, в этих каменных стенах уже вторую неделю, вторую неделю ловит на себе долгие провожающие взгляды, прикованные к его оборванной и потрепанной гордости — крылья не в лучшем состоянии, но это пройдёт. Всегда проходило. Он здесь. Под надёжной охраной стражи, день и ночь наблюдающей за академцами молчаливыми тенями по периметру территории Академии, и у него нет ни единой возможности сбежать, ни единой надежды — с оборванными маховыми только камнем вниз с четвёртого этажа, а там, внизу, его быстро поймают и вернут назад. Он здесь. По мнению Главы и присматривающих за ним мужчин — относительно спокойный, но с причудами, не дикий, но с животными повадками, сгорбленный под тяжестью крыльев. Он здесь. К сожалению, горю, счастью? Он здесь. В отдельной маленькой келье, сжимающей его в тисках, не дающей никакого размаха крыльям. Комната давит, в этой клетке не хочется находиться, в ней из хорошего — окна на северо-запад, на родные места, на ту сторону. Он не может назвать себя потерянным — слишком четко знает свое происхождение, кто он и откуда, почему и из-за чего здесь, и уверен, что от своих мыслей и установок не отступится. Вырос, как здесь переиначили, в рабстве, но добровольном — податься больше было некуда. Когда ещё совсем маленьким был, родители бросили в Горном королевстве, преследующем хтонь, на которую так похож из-за способности, и сбежали далеко от их деревни. Крылья — сросшаяся с ним третья пара конечностей, от них не избавиться, их не сбросить, как ящерицы теряют хвосты, запутывая преследователей. Уйди он из родного поселения, где все знали, видели, каким он родился и каким стал, и оттого не доносили на него охотникам на хтонь — пропал бы. Сразу же пропал. Несколько лет перебивался от двора ко двору, помогал, чем мог, получая взамен хлеб с луком. Позже наконец-то научился неплохо летать, подсматривая за свободными птицами, ловил их, движимый голодом, и попал в услужение целого поселения хтони, потерявшегося в непроходимых горах и расщелинах. Продал им свое имя, несколько лет жизни, и всю целиком продал бы, не попадись во время вылазки на глаза пешей группе людей с блестящими кусочками гор на запястьях и щиколотках. Охотники безжалостны.

— Спутался с хтонью и думал, что сможешь прятаться от нас всю жизнь?

Нет. Не настолько наивен, понимал, что когда-нибудь попадётся, и дожить до девятнадцати, будучи таким приметным — неслыханная милость Ао. Охотники обозвали его «перебежчиком» и «разведчиком», дезориентировали какой-то хитрой способностью, удерживали грубыми руками отчаянно бьющиеся крылья, без жалости выдирая маховые... В тот момент казалось, что это — извращенная казнь. Сначала выдерут каждое перышко, после... В поселении пугали детей страшилками о хтони, чьи крылья отрубали, а после бросали тела и обрубки в котлы, сваривая заживо. Может, просто пугалки, чтобы детям неповадно было сбегать и совать носы куда не следует, а может и правда. Способность охотника дезориентировала, сделала вялым и беспомощным — он больше не сопротивлялся, хотя крылья не были связаны или отрублены. Не знал, куда ведут, не знал, сколько длились привалы посреди Ао и были ли они — все в пелене, в тумане, мысли о том дне... днях... неясно, сколько его продержали в немощном, беспомощном состоянии. Слышал иногда как сквозь толщу воды «Клерасс, Клерасс, королевство хтони». Хтонь. Десять лет с ней бок о бок прожил, и о Клерассе по ту сторону гор наслышан. Особенно об Аогари — как хтонь может стоять у власти?.. В затерявшемся меж горных рёбер и пещер поселении несколько десятков бескрыло-крылатых, такие же по всем неприступным местам разбросаны. Кому-то удаётся спрятаться от охотников лучше, а кто-то... он искренне надеется, что поселение хтони, от которого во время поимки он находился достаточно далеко, не раскроют. Может, охотникам на него донес кто-то из родной деревни. Говорят, в Клерассе на слуху у всех только Аогари. Почему там хтонь — фееры — у власти, но остальные фееры... Их будто нет, о них не слышно — их убивают? А его? Его тоже? Он не хтонь, не феер, так, просто пара крыльев за спиной. Дальнейшая судьба настолько же непонятна и туманна, как обвинения в том, что он — перебежчик, хотя всю жизнь прожил подле одной вершины, видел лишь крохотную часть Горного королевства и никуда не бежал, только ушёл из деревни в поселение хтони — разве это побег? Вернут?.. В Клерасс?.. Где хтони и место... Постойте? Простите? Это принесение в жертву? О жестокости Аогари, зверски убивающих своих же, наслышан сполна. Хтонь часто упоминала цвет их глаз, а потому, оказавшись не подле кипящего котла, а в чужом королевстве с непонятными порядками и устоями, лишь единожды посмотрев в синие-синие глаза своей мучительной скорой смерти, решил задохнуться раньше, чем его умерщвлят более болезненно. «Красивый подарок» «В чем провинился, раз отдаёте?» «Знакомое личико? Сложно не запомнить, он красив» Разговор охотника с Аогари о нем, как о рабе или какой игрушке, заставил принять решение быстрее — понял, что не выберется, окружённый с двух сторон солдатами. Заглотнул цепочку, что ему подарили в родной деревне, постарался пропихнуть металл как можно глубже, надеясь, что крылья поперёк горла встанут. Оборвать жизнь оказалось не просто, и теперь... Он здесь. Глотать все ещё больно, да и от одних воспоминаний горло побаливает, но он... Жив? Потихоньку осваивается? Правда, смерти от рук Аогари боится так, что ещё немного, и сделается слабоумным. В четырёх стенах, в этой узкой клетке его в последнее время запирают только на ночь, позволяя днем бродить по Академии — все не так плохо, да?.. Это как поселение посреди холмов, окруженное стенами, через которые он перемахнет, пусть только маховые отрастут.

***

Воздушные змеи блуждают меж перьев, слушая рассказ вместе со своим хозяином. Кайри — охотник за разными сплетнями, и сорванно-хрипловатый голос слушает с удовольствием уже больше двух часов, не прерывает нескончаемый монолог, постигая чуждый мир. Вы только послушайте, о чём говорит эта редкость: ни единого слова о чуждом ему Клерассе, зато тысячи — о чем-то загорном, для него — родном, о порядках королевства и собственных страхах. Только имени своего не называет, не представляется прозвищем, говоря так просто и обыденно: — У меня нет имени, я его продал. Иногда монолог переходит в диалог из-за уточняющих вопросов, и тогда они теряются. Оба. Запутываются в словах, вопросах, смыслах и подсмыслах, различиях культуры Клерасса и Клезака, встречаются с каменной стеной непонимания даже спустя десятки пояснений, пусть и говорят на одном почти не изменившемся языке. Они... Разные. Возможно, Кайри изуродует этот разговор, возможно, это как своими ногами, выпачканными в соли, наступить на чужую открытую рану, облизываемую воздухом до обветривания. Но не спросить не может. — Ты был в рабстве? Как можно продать имя? Тебе запрещали его называть? — В рабстве? Это не рабство, ты путаешь! Я работал на хт... — запинается. Одно из первых правил, узнанных на чужой земле — называть их феерами. Правило второе — их кроме Аогари в Клерассе не упоминают. Безымянный и не говорит о тех, что здесь, в королевстве рассветов, он о тех рассказывает, кто по ту сторону остался. — Фееров. — И... как оно? — крыло подергивается, чужеземец разозлен вопросом, Кайри мысленно бьёт себя по лбу, решая быть все же осторожнее в словах. — Просто работа. Он повстречал хтонь, исследуя возможности собственных крыльев, подаренных судьбой. Родился-то без способности и в первые дни жизни умудрился упасть с обрыва над бурной речкой, свесившись посмотреть на красиво блестящие валуны и вспархивающую вблизи них пеструю птичку. Родители недоглядели, чуть не лишились ребёнка, но «лучше бы ты умер» — мамин голос запечатлелся в памяти с этой фразой. Отца не помнит, только его руки, ощупавшие тяжёлые мокрые крылья, благодаря которым не разбился насмерть. Грубые руки рабочего подняли его и отнесли в дом, уложили, укрывая одеялом, чтобы уснул, не смотрел на сбегающих в страхе родителей. Хтонь повстречал позже — в горных пещерах, за крутыми горными поворотами, на затерянном посреди горного массива плато нашлось целое поселение тех, кто может летать, но крылья свои скрывает. Поселение хтони приняло его радушнее людей. Им не хватало лишних рук, человека, что может охотиться вблизи деревни, не вызывая подозрений у местных жителей, да и в поселении работы хватало. Будучи сам ребёнком, любил играть с такими же детьми и теми, что помладше и ещё не научились летать. Дети так восхищались его никогда не исчезающими крыльями... Хоть кто-то ими восхищался. «Ты — часть нас. И никогда никому за пределами поселения не произнесешь ни наши имена, ни свое. Что скажешь?..» — после его назвали по имени, но его безымянный не помнит — продал, как сказала хтонь, вернее обменял всего лишь имя на возможность остаться в необычном поселении на несколько дней, месяц, лето, год, пять... — Фееры сказали, что оставаясь у них, я продаю им свое время, — говорить «хтонь» куда привычнее, но нарушать местные порядки себе дороже. Здесь это слово считают оскорбительным, по ту сторону — обыденным, легко срывающимся с губ без всякого осуждения. — Я продал им десять лет. — Только те фееры могут называть тебя по имени и помнят его? — кивок. Чем дольше ювелир слушает, тем чётче складывается картина: перед ним человек с удивительной способностью, но по ту сторону она сыграла с ним злую шутку. Пернатый вырос сам по себе, работая за еду и никогда не покидая те места, где родился. Многие его представления исковерканы, то, что он называет работой, продажей имени и времени, больше похоже на добровольное рабство. Ему не платили, взамен на всю помощь опять же лишь кормили и позволяли оставаться в месте, где его способностью искренне восхищались. Фееры сделали из него свою собственность. Безымянный — называйте его, как хотите — замолкает. Ведёт руками по голым бокам, обнимает себя за плечи, впервые с начала разговора пытаясь уйти от него, закрыться, зарыться в иллюзию безопасности. Медленно обнимает себя крыльями. — Это не рабство, — совсем тихо. — Жаль, что я не помню их имена. Но они были правы, благодаря этому я ничего не смог рассказать охотникам. — Почему фееры не могут жить где-нибудь в городах, обычных деревнях, где они там у вас ещё живут... Они могут просто не раскрывать крылья, а кто без них их распознает среди обычных людей? — Охотники видят, — безымянный отвечает таким тоном, будто вопрос — несусветная глупость. — Они поняли, что я не из них, но связан с ними. Чуют как-то, откуда мне знать, как?! Их не понять. Назвали меня перебежчиком и сказали, что вернут в Клерасс, но по эту сторону я впервые. — Это из-за цепочки, — о ней уже упоминалось, и Кайри ума не мог приложить, откуда фееры её достали. Разведчики не столь опрометчивы, чтобы брать их с собой на ту сторону, хотя ювелир не посвящён во все тонкости. Одно ясно: охотники посчитали цепочку его собеседника вопиющей наглостью со стороны Клерасса — послать своих разведчиков столь открыто. Кто дал цепочку, безымянный не смог бы ответить даже при пытках, ведь имена фееров он «забыл» из-за их предосторожности. То, что паренька с необычайной способностью приняли за перебежчика и «вернули» в Клерасс, спасло его от мучительной смерти, но теперь он обречён на не менее мучительное выживание в чуждых пернатому условиях. Сможет ли привыкнуть? — Днем, говоришь, тебе разрешают гулять, — за окном занимается рассвет, в это время поднимаются направляющие, а кто-то и вовсе не спит, занимаясь с академцами по ночам, если того требуют их способности. — Ты, наверно, не так много успел осмотреть? Поняв, к чему клонит ювелир, парень активно соглашается, перекатывая на языке непривычное по звучанию имя. Кайри. Одно из нескольких имён, что он знает, только-только начиная жизнь в Клерассе. «Ни Аогари, ни кто-либо ещё тебя не убьёт. Какое-то время ты пробудешь в Академии вместе с теми, чьи способности тоже удивительны», — мысленно повторяет и повторяет успокаивающие слова обладателя непривычного имени. «Вместе с теми, чьи способности удивительны». Кажется, или его крыльями восхищаются так же, как в поселении хтони? Если так, то к этой Академии он может и привыкнуть. Когда-нибудь. — Тогда я пойду, найду кого-нибудь, спрошу, можно ли вывести тебя из комнаты сейчас. И твои раны, они не серьёзные, но обработать стоит, — после долгого интересного разговора Кайри чувствует, что вернувшись в комнату проспит сутки, не меньше, но сейчас хотел бы показать этому пареньку хоть немного жизни за пределами четырёх стен, чтобы втереться в доверие.

⚔️⚔️⚔️

Проверять каждый вечер, как там Итори, становится привычкой после его крайне опрометчивого «так и знал, что они не вечны» в день появления трещины. В тот день все академцы столпились у окон на верхних этажах главного корпуса, смотря в сторону Ао и не видя вдалеке одной из вершин. Итори частенько избивают просто так, но в тот день заслужил и, можно считать, легко отделался самосудом — не донесли до Главы Академии, а там неизвестно, чем бы кончилось. Ничем хорошим. Таори не знает, почему каждый вечер оказывается на территории Академии, пробегаясь звёздными-звёздными по всем местам, где может оказаться этот пыльный мальчик, избитый до полусмерти. Его характер за какой-то месяц после разлома Ао испортился, изуродовался до неузнаваемости, и теперь он ежедневно нарывается на неприятности, давая все больше поводов к травле. Хотя... нет, ещё до падения вершины — в день приезда после «каникул», проведённых вдали от Академии, Итори сильно испугал ребёнка, подошедшего к нему, ещё не спешившемуся, с каким-то вопросом. Вместо ответа Итори ударил лошадь кнутом по передним ногам, взвивая её на дыбы перед академцем. Причина? Вот она: Детей ненавидит. В разговорах часто проскальзывало. Подходя к подсвеченному газовыми фонарями лесочку, Таори замечает парочку академцев помладше себя, омывающих руки в ледяной воде из колодца. Даже при плохом освещении видны покрасневшие от холода кисти со сбитыми костяшками с разошедшейся кое-где кожей. На него, подходящего ближе, косятся, и отмывают руки активнее. Они знают друг друга в лицо, но Таори никого не собирается сдавать, ему бы узнать, где его пыльное недоразумение. Ночами уже очень холодно, если остаться на всю ночь на территории, можно подхватить воспаление лёгких. — Где он? — Там же. Академцы спешат убраться, несколько раз оглядываются, проверяя, не захочет ли старший отомстить за своего друга или кем там ему Итори приходится. Они уже не раз пересекались с обладателем пугающих звёздных глаз, но тот ни разу не доносил на них. Почему? Что между этими двумя? Там же — деревянные летние домики, что стоят на краю небольшого искусственно высаженного леса. Летом сюда переселяют из спальных корпусов тех академцев, кому необходимо больше тренироваться на открытом воздухе. Они только недавно опустели из-за наступления холодов, и простоят пустыми, зияя в темноте чёрными окнами, до следующего лета. В остальные времена года здесь — ад для Итори, местного отщепенца, ведь здесь ночью не бывает наставников и стражи, бродящей только по краям территории и у въезда, но развязываются руки тех, кому есть дело до «правосудия» — здесь это называется так. Он назвал бы это самосудом. В одном месте выросли и в одни условия попали, но поведение и мысли Итори для Таори остаются загадкой. Он живет по каким-то одному ему ведомым моральным принципам и зачем-то высказывает никем не разделяемые идеи — взять хоть то, что ляпнул о вере в разрушение Ао. У него в глазах — мятежные огоньки, с языка срывается то, что превращает его поведение в громкий единоличный бунт. Мальчик, нет, парень с мышлением взрослого и поступками ребёнка, который забылся, забыв и повзрослеть, заигрался в главного героя третьесортной пьесы, нашел сотни причин быть избитым и тем, чью сторону не принимал никто, кого знал бы Таори. А эти его попытки сбежать?.. Искусен, одарен и умен — Итори обнажался в разговорах, раскрывая таланты, но на что тратит себя?.. Говорит, что не может здесь быть. Ни физически, ни морально, с момента как откроет глаза и до поздней ночи, иногда до рассвета. Заявляет во всеуслышание, что рад, рад безумно, что в последние годы набор в Академию почти не проводился, рад повсеместному измельчанию таланта, рад, что с каждым годом все меньше особо одарённых природой и с редкими приобретёнными способностями, рад, что после выпуска стало тише. Но не спокойнее. Клянётся, что не может здесь находиться, сбежал в ночь с первого на второе октября, но почему-то вернулся спустя пару дней. Размышляет мучительно долго и вслух о том, как бы сбежать отсюда навсегда, так, чтобы ищейки не нашли его ни в одном из уголков Клерасса, и все читает книги, перебирает карты, выискивая себе пристанище. Таори с каждым таким разговором, неизменно повторяющимся из раза в раз, твёрже убеждается: Итори — трус. Можно что угодно говорить, заявлять во всеуслышание, клясться в чем угодно и бесконечно размышлять о побеге вслух, но жизни вне Академии Итори не представляет, боится сбежать навсегда, оттого и возвращается. Его не искали во время битв на озёрах, когда исчез больше чем на пару дней. Будут ли, если однажды уйдёт и не вернётся? Итори, он... Он... Да черт с ним. Таори его не понять и не принять. Никогда. Несмотря на многое, в чем они сходятся. Таори сердоболен, и это — причина неизменно приходить к этому избитому телу в одно и то же место, ему же руку помощи протягивать. Телу, не душе. Ему просто не нравится вид избитых, больных, изувеченных, может, стоило податься в лекари? Итори лежит у недавно сгоревшего домика, сажа смешалась с кожей в какой-то землянистый оттенок. Уязвимый, обхвативший руками колени, лежит у стены и подрагивает, то ли в сознании, то ли нет. Вы поймите, Таори раз за разом видит такую картину, не может не приходить, не проверять каждый вечер, как там младший — не сможет уснуть, зная, что где-то у домиков может лежать затравленный беззащитный знакомый. Словно чувствуя чужое присутствие, академец подаёт признаки жизни. Он в сознании. И даже может двигаться — подскакивает, рефлекторно отползая, вжимаясь в основание обгоревшего домика, но расслабляется, увидев, кто пришёл. За ним — мысль приятно греет душу. Сегодня — все та же фраза, все тот же смысл, вложенный в неё, все те же обстоятельства и все тот же ответ. — Давай руку, отведу к лекарю. — К лекарю, говоришь... — еле различимо шепчет треснутыми губами, к которым старший подносит свою фляжку с водой. Согласие скрепляется рукопожатием испачканных сажей рук.

⚔️⚔️⚔️

Scorpions — Still loving you

Эти простыни, отдающие шалфеем, он возненавидел с первых же секунд пребывания здесь. Он с ними почти сроднился, с этими ненавистно белыми. Эти слегка твёрдые, хрустящие простыни на жесткой кровати в лекарской... в них с головой бы забился, желая сбежать от этого мира, только уж слишком жарко. Может, это лихорадка, может, его просто сжирают мысли, перед этим поджарив на сильном огне для лучшего вкуса, может... Да что угодно может, это не так важно, какая разница тому, кто задыхается? Делая вдох, не чувствует воздух. Он здесь. Раз за разом вынужден задыхаться от тяжёлого звона колоколов, горячих простыней в лекарской и в своей комнате, что никогда безопасной не казалась. Он здесь. И он обязательно найдёт способ сбежать. Он здесь. Он — Итори. — Итори, ложись уже, — Таори задергивает короткие жёлтые шторы, продолжающие извиваться из-за открытого окна. — Хватит. Да что можно там высматривать? Этот побитый мальчик сидел и смотрел в окно все то время, что старший стоял подле него, попросив «подышать свежим воздухом в тишине». Это акт доброй воли — пообещать ему, что сегодня поспит спокойно, и «постоять на страже», чтобы никто из тех, кто эту пылинку преследует, сюда не пробрался и не начал снова душить во сне. На самом деле Таори просто не хочет спать, да и вид избитых, больных и изувеченных ему все ещё не нравится. Итори... уязвим. Он просто не может оставить его, такого беспомощного и абсолютно потерянного, даже в лекарской. Не может и всё, понимаете?! Мог бы проводить Итори до его комнаты, но сбежит ведь, непременно сбежит, составив новую карту, или как это называет... В свою Таори не пустит — этого ещё не хватало. Итори хочется огрызнуться, бросить свое бунтарское «да что ты знаешь» и смерить презрительным взглядом своего «спасителя», но он вовремя останавливается, со скрипом кровати укладываясь на бок. Ао — его отвлекли от их созерцания, от этих не вечных вершин, при взгляде на которые академец так любит мечтать.

— Однажды мы обязательно пересечем эти горы.

— Вдвоём, держась за руки.

— Или в одиночку.

Это не цель — мечта, он совершенно не знает, как это сделать, но каждый день мечтает — как подобраться к этим горам, как остаться незамеченным, как и когда сбежать ещё на пару дней, как... Таори прерывает мысленную цепочку, это раздражает, но сказать ничего против Итори не может. Благодарен за помощь. У него болят ребра от сегодняшних ударов и гулко колотится сердце; он против насилия, но постоянно становится его жертвой; с удовольствием распался бы на пыль, на крошево, стал бы единым целым с тем, чем управлять должен был, но оказался неспособным. Его пыль повсюду, она скапливается у тела и пачкает все вокруг, и никак её убрать или подчинить не получается, он — неспособный ученик, покрывающий ботинки наставников слоем пыли. Итори презирают, об него почти не марают руки (сегодня — то самое почти), даже душат подушкой, а не пальцами, чтобы не прикасаться, и то, что Таори каждый раз протягивает навстречу руку — удивительно. Заставляет «пыльного мальчика» чувствовать себя... особенным, что ли, особенным от любой заботы, разговора и неравнодушного слова от спасителя с пугающей звёздной чернотой в глазах. Таори — королевский любимчик (чему Итори завидует до зубовного скрежета), и быть хоть немного оберегаемым им — счастье, наверное?.. Россыпь синяков по всему телу не дает принять хоть какую-то удобную позу. Ноги пострадали меньше всего, может встать?.. Таори как застыл подле окна, так и стоит, будто не нуждается в отдыхе, но отчего-то так остро хочется предложить ему отдохнуть. — Мне хочется сделать чай. С мятой. Будешь? — Итори предложил бы это каждому, только относитесь к нему, как к человеку, а не как к раздражающему источнику пыли. И предлагает чай своему спасителю, доведшему его до пустующей лекарской на верхнем этаже, не заботясь об абсурдности предложения посреди ночи. Итори ежедневно бросают в лицо «твой характер испортился», «какая же ты гниль», «ничего в тебе, паршивце, хорошего не осталось», ежедневно он упрямится, огрызается, отрицает — может и о других заботиться, и помощь предлагать. Своеобразную, быть может. — Но в столовой нет никого, она закрыта, — Таори оборачивается, но на младшего не смотрит. Склоняет голову, давя двумя пальцами на глаза и потирая второй ладонью губы. — Она-то закрыта, а окно в ней — нет. Никогда не бывает, — наконец присаживается, так и не найдя удобного положения лежа. Болтает свешенными ногами, как маленький, и так расслаблен в моменте от того, что сегодня не нужно следить за своей безопасностью, потому что ему её пообещали, что не замечает ничего кроме звёздных глаз, на которые уставился, вытирая ладошки о чистые простыни. Звёздный взгляд — по нему не бывает понятно, куда направлен, но Таори поворачивается всем корпусом влево и, кажется, смотрит поверх Итори, не задерживаясь на нем, ведь... — Смотри, он сам признается, что бегает по комнатам, закрытым и открытым, своей и чужим, — насмешка и посмеивание — то, что в свой адрес он слышит постоянно, стоит лишь кому-то заговорить о пылинке. — Кайри, какая встреча, — глаза сужаются от улыбки, звёздочки пляшут в одним им известном танце, цепляясь друг за друга и отскакивая в разные уголки глаз. — Ты вернулся героем, не иначе. Безымянному эта улыбка с глазами без значков кажется жуткой. Направляющий после короткого разговора с его новым знакомым разрешил ему прогуляться по корпусу, но предупредил, чтобы без глупостей, и пригрозил, что будет неподалёку. — Ага, ещё каким, — бурчит, проходя к высоким деревянным шкафчикам, расположенным в конце прохода между двумя рядами кроватей, застеленных белоснежными простынями. Распахивает каждый, что-то насвистывая, и находит нужное в нижнем. Какие-то пустые склянки, бинты и настойку с резким запахом. Таори сдержанно кивает крылатому — не собирается сближаться с ним, как ювелир — тот ко всем найдёт подход, и сутки с его прибытия не прошли, а уже вовсю болтает с новичком, как с приятелем, прерываясь только из-за сухого кашля. — Что с левой? — все необходимое из шкафчика академец достаёт правой, хотя левша. — Да так, поранился на границе, — пожимает плечами, не вдаваясь в подробности. Лекари говорят помимо всяких примочек откручивать и закручивать крышки на склянках для тренировки мелкой моторики — пальцы здоровы, просто не слушаются. Ну... пусть. В его комнате нет пустых банок, а здесь можно позаимствовать сколько угодно. Друзья не хлопают друг друга по плечу после долгой разлуки и не здороваются рукопожатиями — знакомы так долго, что уже даже не здороваются; могут встретиться и продолжить вчерашний разговор ровно с того же места, где и остановились. Не то, чтобы Итори замечал все это специально. Он просто не может не замечать. Каждый. Их. Шаг. И за собой не замечает, как вцепляется глазами в Кайри, и это подобно репью, оказавшемуся в шерсти — не отцепить. Кайри. До чего же мерзкое имя. В пыли свои руки никогда не марает, лично никогда не бьет и не душит подушкой — ниже его достоинства, но наслаждается ежедневной погоней, любопытной игрой, где ветра ласкают убегающие босые пятки, достигая их и находя, где бы Итори не находился. Пылинка — не просто отщепенец, он ещё и интересная игрушка, если знать, как играть. Или придумать правила игры самостоятельно. Чёртов придурок! Стоило этому ветродую войти, и Таори забыл о нем мгновенно. А ведь Итори... Почти направился за чаем с мятой... Двумя кружками. — Знаешь, вся граница вместе с нами задохнулась в этой мерзкой пыли. После взрывов она стояла стеной так, что не разобрать, где небо, где земля. Загрязнила все водоёмы, и, знаешь, лагерь-то разбили возле бурной речки, но вода из-за бесконечно оседающих песка, грязи, горной крошки и пыли оставалась грязной и мутной, сколько бы её не протекало, — закашливается от фантомной горной крошки в лёгких. Пернатое недоразумение чуть ли не в рот говорящему смотрит, внимая каждому слову. Аж мерзко. — Пока ты по чужим комнатам шаришься, мог бы с нами на границе разгребать завалы. Если не способность, так свободные руки пригодились бы. Они у тебя как у неженки, да? Ничего тяжелее кружки с чаем ими не таскал? Ещё и с мятой, м-м-м, вкусно тебе? Кайри лающе закашливается, сплевывая в открытое окно. Плюнул бы в белоручку, да много чести. Пока тот наслаждался всеми благами приютившей его Академии, солдаты на границе отстаивали воду в деревянных кружках, накрытых камнями, деревяшками и тканью — что было, тем и накрывали, чтобы вся грязь осела на дно. Она ещё поблескивала темно-зелёным из-за горной крошки. Ответить пылинке нечего, только пыли на ладошках все больше. ...это чувство, когда тело раскачивает, как маяник, из стороны в сторону против твоего желания. ...это желание уцепиться за что-то посередине или за самый конец какой-то из двух крайностей, лишь бы хоть ненадолго обрести стабильность. Он бы сказал — «на мгновение», только мгновений давно перестало хватать. ...эта невозможность найти опору в самом себе. ...этот отказ окружающих швырнуть в грязь и пыль, под которыми он чувствует себя похороненным при жизни, хоть единое слово поддержки. ...и это мерзкое, оплетающее шею, давящее чувство ненависти. — Молчишь, а сам думаешь, как бы удрать куда подальше? — продолжает провоцировать, считает себя вправе это делать. — Ты абсолютно прав, — чеканит каждое слово, ощетиниваясь. Обнимает себя руками, не сводя глаз с обидчика. — М-м-м, хочешь, расскажу кое-что интересное? Тебя заинтересует, поверь. Подойди поближе, — Таори в их игру не вмешивается, никогда не вмешается. Половинчатый спаситель, обычный наблюдатель за его, Итори, стремительным падением. — Не хочешь? Хорошо, я сам подойду. Как же страшно, черт, эти шаги навстречу страшнее побоев. Кайри касается его лишь дыханием, наклоняясь к койке и шепча кое-что «интересное» на ухо.

— Я могу показать новичку лекарскую? Ему можно выйти из комнаты? Он крылья поранил. — Можно, — направляющий устало кивает, сверяясь с часами. Ранее утро. — Можно даже на улицу, ему нужно социализироваться. — А как же, ну... Не сбежит? Я за ним не угонюсь. — Помнишь купол на озёрах? Над Академией из-за него такой же поставили, только прозрачный. Со дня его заселения купол впервые сняли вчера, чтобы ваш отряд вернулся, и сразу поставили заново. Так что пусть гуляет, территорию Академии ему не покинуть. Все, иди.

Академия — клетка, её не покинуть. Ни академцу, ни наставникам, ни Главе Академии, куда уж ему, Итори. Итори... а что он? Будь ты проклят, новенький. Ты и твоя «особенная» способность. И Кайри, с видимым удовольствием пересказавший интересный диалог так, чтобы пернатый не услышал — не знает, видимо. Ветродуй отстраняется, замечая комочки пыли на простынях. Не хочет запачкаться, а их всё больше становится. Наслаждается произведённым эффектом. Чёртов новенький. Что у него за крылья? Приглядитесь, это полуободранное уродство, вряд ли способное поднимать в воздух. Кто он вообще? Получеловек? — Долго смотреть на меня будешь? — безымянному не нравится взгляд этого мальчишки, что покачивается из стороны в сторону, обняв себя испачканными ладонями. Можно сказать, он симпатичный благодаря всем этим кудряшкам и веснушкам, только взгляд прожигает дыру. Долго стоять надоедает, вот и присаживается на соседнюю кровать, разводя крылья в стороны и так же аккуратно сводя. В лекарской так просторно, что можно расправить их полностью. Перья близко, так близко к Итори. Полуживотное? Крылья у основания слегка передергиваются, перья привстают, будто пернатый «покрывается мурашками» или пытается нахохлиться. Руки в веснушках и следах от верёвки, ноги в каких-то давно заживших шрамах вперемешку с такими же веснушками, что и на носу, обгоревших плечах, груди... Отталкивающий, рябой, уставший. Итори о нём наслышан — кто не слышал в этой клетке? — но так близко видит впервые, новичок почти не покидал своей комнаты. Полуживое. — Чего молчишь? Если не хочешь разговаривать, можешь идти. Заняться тебе есть чем, крестики там порисуй. Набросай ещё стихов, они у тебя выходят неплохими. «Набросай ещё стихов?» ...это как веточка, что хрустит под ногами в абсолютной тишине. С таким же тихим хрустом у замершего в неверии Итори внутри что-то ломается. Он никогда и никому кроме Джеймса, о котором никто здесь не знает, не говорил о своих стихах, ничего не показывал. Хранил их не вместе с какими-то записями, что черкает для отвода глаз и «прячет» под кроватью, зная, что их читают и перелистывают его ненавистники, а под оторванной половицей, присыпанной пылью. Нашли. Хорошо постарались. А он там... И стихи, и о горах мысли, и... и... В этой маленькой лекарской слишком мало места для них четырёх. И воздуха, воздуха не хватает. Итори судорожно делает вдох, вздрагивая всем телом, но в лёгких нет кислорода. Почему никто больше не задыхается? Почему воздуха не хватает только ему? Наверное, это агония. Сильнейшее нервное потрясение. Он не знает. Не знает, не знает, не знает, что с ним не так, что не так с миром вокруг. Не знает и не замечает, как: Находит себя загнанным. Оскорбленным осознанием, что вся его душа, вывернутая на листы, присыпанные пылью, перебывала в грязных руках наверняка каждого здесь. Пойманным в ловушку хитрого ночного наваждения, порожденного бесконечной травлей и острой ненавистью. Отсчитывающим несколько ударов сердца, аритмичных с настенными часами. Мажущим взглядом по всем ним четырём в лекарской. Раз — ветер. Два — звёзды. Три — пыль. Четыре. Итори не терпит насилия, но не сейчас и не здесь. ...это словно сорвать недозрелый плод с дерева — едва ли поддаётся, норовит частично остаться на ветке, ускользает из рук, если крепко не держать. ...это словно вставить ключ в шкатулку с древним проклятием и повернуть, не представляя, что будет дальше, но с интересом суя нос поближе. ...это словно оказаться в центре внезапно закрутившегося вокруг тебя смерча и быть утянутым куда-то против своей воли. Четыре — перо. Не самое длинное, но из нежного места почти из-под сгиба крыльев. Красивое, чуть маслянистое и мгновенно запыленное. Вырвал. Этот парень, чьего имени он не знает, ничего ему не сделал, им ненавидим. Итори явно обезумел, раз бросается в сторону Кайри с единственным «оружием» с острым кончиком, метит в его лицо. Секунда. Ровно столько требуется крыльям, чтобы распахнуться и ударить наотмашь, рубануть нежными по отдельности перышками, но каменными в оперении. Сила чудовищная, одного взмаха хватает на то, чтобы закачался высокий шкафчик и перевернулся стол с выставленными на нём склянками. — Выродок, — крыло не до конца сложено, дёргается. Перед глазами пернатого стоят те люди, что держали и с силой вырывали сразу по несколько маховых, из-за них до сих пор крылья болят в десятках мест. Новые будут проклевываться очень болезненно. — Сюда иди, тварь! Итори... Перо выпустил, не попав в Кайри, и ударился о какую-то кровать, пролетев пару метров из-за удара. Для пернатого комната сужается до двух человек — него и обидчика, которому сейчас продемонстрирует, что значит иметь шесть конечностей, что значит нанести серьёзное оскорбление ему, воспитанному хтонью, учившей, как за себя постоять. Темпераментному, заводящемуся с полсекунды, живущему по своим полудиким, полуживотным понятиям — повинуется им, кидаясь на Итори с растопыренными пальцами и вцепляется в бок. Быстро же хищник стал жертвой. Его колотит, мальчик скулит и отбивается, уползая от хватки в угол. Там же и стул с отломанной ножкой валяется, испачканный в отколотой от стены штукатурке. — Больно, а? — упивается первым длинным скулежом, забивает крыльями, с силой поднимая и опуская их, как если бы пытался взлететь. Итори не хочет попрощаться с жизнью здесь и сейчас. Спасает ведро ледяной воды, что выплескивают на них двоих. Крылья хаотично дёргаются, переставая наносить удары, дважды перечеркивают воздух, прежде чем закрыть тело хозяина. Крылья — безопасное место. Весь пол в пыли, она смешалось с водой в грязные комочки, отвратительные такие, как их только потом убирать, и кто, интересно, будет этим заниматься... Хорошо бы не он — мелькает у пернатого в голове, но мысль слишком быстро перескакивает на другую, стоит поднять взгляд выше. Парень со звёздными глазами... Кажется, он не представился, а сейчас стоит прямо над ним. Глаза такие красивые, их если в звонких монетах оценивать, должны стоить как целое поселение со всеми его жителями. Таори закашливается, жмурясь и потирая глаза ладонями. Что это было?.. Вокруг страшно пыльно. — Пыль в глаза попала?.. — быстро выпаливает, совершенно искренне интересуясь. Физические мутации особо охраняются в Горном королевстве, все, пожалуй, кроме крыльев, поэтому первое, о чём чужеземец задумывается, внутренне трясясь от страха — что с ним сделают, если он окажется виноват в порче этих прекрасных глаз? Обидчик и мокрая насквозь одежда, от которой он замерзает, отходят на второй план. — Попала. И перья тоже. За секунду такое представление развернулось, подумать только! Знал бы, что так будет, оставил бы Итори одного и ушёл — младший неисправим, пропадёт в абсолютно любой ситуации, хоть присматривай за ним, хоть нет. Спасать его, предотвращая глупости, Таори не нанимался. — Вы, все четверо, — такая драма развернулась, что направляющего, остудившего двух агрессоров, оставили без внимания. Именно он разрешил прогулку и действительно присматривал за пернатым, успев разнять драку. — Разошлись быстро! Рявкает так грозно, что трое покидают помещение за считанные секунды, отсчитывая ботинками ступеньки вниз. На полу остаются два мокрых длинных следа от крыльев, собравших немало пыли, и... Итори. — И Вы... Им ничег-го не сд-делаете?.. — захлебывается слезами так не по-мужски. Он... Разве виноват? Во всем, что произошло. Его спровоцировали. Почему так... Почему так снова? Разве он заслужил?.. — Тебя Итори ведь зовут? — наслышан. В ответ мужчине несколько раз кивают, сгибаясь пополам, обнимая изувеченное тело. Удары пришлись и по животу, и по ноющим рёбрам, Итори вдыхает и вдыхает, но выдохнуть не может. Вновь задыхается. — Скажу твоему направляющему. И выходит, равнодушный, как и все остальные, наслышанный о нём, не протянувший руки помощи. Очередной человек или бесчеловечная нелюдь. Направляющие и наставники ценят лишь способности, Итори же для них никакой ценности не представляет, его способность не развить на благо Клерасса. В Академии он гниёт.

⚔️⚔️⚔️

— И как я поеду с таким глазом? Чёрт, какое уродство, — днём глаз, задетый пером, всё ещё болел, но на это можно было не обращать внимания, как и на рассеченное веко — лекари справятся с этим в два счета, стоит заглянуть к ним после вечерних тренировок, но что делать с потухшими в одном глазу звёздочками? Если бы так было на обоих глазах, то ничего страшного, но сейчас разница слишком заметна, и пройдёт это только со временем, никакие примочки не помогут. Способность Таори капризная, отражает сотнями звёздочек его эмоции и живёт своей жизнью, отказываясь подчиняться хозяину. — Потыкать себе что ли пером во второй глаз?! Глава Академии выписал ему разрешение на выезд — послезавтра торжественное открытие нового Ао-Ри, Его Величество прислал перечень тех, кто должен присутствовать, и Таори в нём не на последнем месте. Это прекрасная возможность развеяться, отвлечься от ужесточившихся тренировок выносливости, да и просто за стены выбраться. Никого ведь из-за купола не выпускают, разрешения на выезд дают только по весомой причине, а таковых почти ни у кого нет. — Не говори так, — Айре укоризненно смотрит на друга, складывая руки на груди. Знает прекрасно, что звёздные глаза — самое дорогое, что есть у Таори, и подвергать их такой экзекуции он не станет. Их обоих вызывают в дворец по разным причинам, но поедут вместе, Айре присмотрит за раздраженным другом, чтобы не натворил бед. — Я должен был уйти, а не оставаться в лекарской! Да что бы я ещё раз... — по двадцатому кругу. Он злится на Итори, на его безмозглый поступок, на мысли его дурацкие. Сбежать он хочет, как же. Пусть для начала избавится от всего хлама, что в голове пылью покрывается, и начнёт хоть чуть-чуть задумываться о последствиях. Таори продолжает кипятиться весь вечер, возвращается в комнату поздно из-за тренировок, но все равно раньше Айре, удерживая прохладную приятно пахнущую травами примочку на веке, чтобы быстрее заживало. Сегодня не пойдёт не то, что к летним домикам, даже на территорию перед сном не выйдет — пусть Итори делает, что хочет. Прячется или огрызается, получая новую трёпку. По заслугам. Итори. Его не получится оттолкнуть, от него не отдалишься, он ведь вплетен в судьбу Таори прочными нитями, связан с ним так, что ничто в Клерассе их не разлучит. Старший не приходит — Итори появляется сам. Не собственной персоной, о нет, на глаза он какое-то время не будет показываться — запиской, приложенной к запечатанному конверту. Ни Таори, ни Айре не запирают двери — кто к ним будет ходить? Так здесь не поступают. Все, кроме одного, и от следов чужого присутствия в своей комнате становится... неприятно. Когда успел-то? «Слышал, тебя вызывает король. Отнесёшь письмо на почтовую станцию? Пожалуйста, это важно». Вопиющая наглость. Почему лично не попросил? Почему так? Почему Таори ему что-то должен? В мысли пробираются отголоски неприятного разговора с Кайри, а с другой стороны, становится интересно, кому пылинка может писать. Кому-то из семьи? Куда: Горная школа. — Так это был ты, — шепчет в пустоту, не мешкая и разрывая конверт. Что он сейчас там увидит? Вновь своё имя? Мятежную записку? Описание будней, полных нескончаемой травли? Сжечь бы его, да любопытство одолевает. «Пожалуйста, это важно» — что для тебя важно, Итори?! Был бы ты сейчас здесь, академец вытряс бы из тебя всю правду. Двенадцать строк угловатым почерком.

«я держался от людей на расстоянии вытянутой руки я боялся злых глаз, черных душ и жестоких тел и однажды самому себе вопреки я ее опустил, того сам захотев пред тобой стоял и в душе моей бегала дрожь я смотрел в глаза тебе, думал "Ударишь ли?" и ты бьешь».

Адресат: Джеймс Стиллорд. Ни о чем это имя Таори не говорит. Никаких приписок с другой стороны скомканного и вновь расправленного листа, никаких имён, ничего, похожего на шифр, нет адреса и имени отправителя. Просто стихотворение. Таори не осторожен — загибает кончики листа, запихивая его обратно в порванный конверт, и сам не знает, как этот конверт оказывается не в мусорном ведре, не золой на столе, а в его небольшом походном мешке, с которым покинет Академию в ближайшие дни. Так уж и быть, это письмо он отправит.