Боль не безлика

— Раз такое дело, будем называть тебя исключительно «Таари», — за продолговатым овальным столом из красного дерева, предназначенным для совещаний наставников и направляющих, становилось веселее с каждой минутой. — Придурки, — у Саато уже глаза болят от их постоянного закатывания. Что тут поделать — он не умел спокойно реагировать на шутки и смеяться вместе со всеми над самим собой, язык чесался привести тысячу и одно доказательство того, что никаким «Таари» он не родился, это в его понимании и вовсе дико звучит. Он не выходец из горных народов. — Смотри, смотри, я уже вижу по этому взгляду, сейчас снова начнёт пересказывать историю своего великого рода, — им всем здесь около тридцати, вместе учились в Академии, может, с разницей в каких-то пару-тройку лет выпустились из неё, и здесь же остались, когда не хватало наставников — так много талантливых детей трудились во благо Аогари и всего Клерасса в этих стенах. Сейчас так непривычно видеть пустующие коридоры, не слышать тут и там смешков и удирающих по ночам от дежурных ног. Академия... Она будто вымерла с выпуском в этом году, а новых талантливых детей и подростков прибавилось ничтожно мало. Ещё и это чёртовое шаткое перемирие — его следовало заключить раньше, намного раньше, растягивание его подписания унесло бесценные жизни нескольких старших академцев и выпускников. Нет академцев — не должно быть и стольких наставников, и вот сейчас, на этом прощальном ужине, остающиеся провожают уезжающих в разные уголки Клерасса. Самый отдалённый достался именно ему, Саато Таару — недалеко от Ао, на холодном и неприветливом северо-западе, на самом краешке королевства, неподалёку от печально известной Крепости, принявшей на себя удар несколько лет назад во время гнусного нападения с той стороны. Всё это... Отталкивает? Безусловно. Добровольно мужчина ни за что бы не подался в такую глушь да ещё и к горным народам, о нравах которых какие только слухи не ходили. Но таково распределение — раз суждено ему оказаться в Горной школе, значит, суждено. — «Таари» и правда неплохо звучит, можешь всем так и представляться, — нет, старые друзья не перестанут над ним издеваться, прибавляя то самое «ри», припаянное к именам всех жителей подножия Ао. Таар — это фамилия! — Будем так подписывать письма тебе, что скажешь? Тонкие губы привычно изображают снисходительную улыбку — она вообще не отлипает от Саато. Когда он усердно размышляет над чем-то, раздражен или смотрит на тех, кто пренебрегает глубоким изучением своих способностей, он смотрит перед собой именно так — прищуренными светло-карими глазами и со снисходительной улыбкой с поджатыми губами. Направляющий — яркий выходец с юго-востока — смугловатый, едва ли тронутый веснушками по лбу и щекам; позволил себе носить волосы, небрежно спадающие прядями на нос и чуть ниже, только пару лет назад. На юго-востоке длинных волос никто не носит, предпочитая удобные короткие стрижки. Он был Тааром до мозга костей, это великий, далеко не безызвестный род — Таары верой и правдой несколько сотен лет служили Аогари, для процветания Клерасса сделали немало. Нельзя коверкать его род даже в шутку. — Саато Таар, ты хоть уточни для детей, когда представляться будешь, где имя, а где фамилия, — нет, это не закончится, вообще нет. Ещё пара закатываний глаз, и они рискуют не вернуться в обычное положение. — Думаешь, в этой глубинке не знают Тааров? — в очередной раз ведётся на раззадоривающие провокации, а в ответ ему с задумчивым видом пожимают плечами, советуя проверить. Уже завтра все разбредутся кто куда, а Саато отправится в эту странную школу, целая неделя пути и... Для начала бы пережить больше недели тряски по предгорным дорогам, а далее по обстоятельствам. Обстоятельства оказываются следующими — спустя полторы недели, стоя в просторном классе с высокими окнами, Саато в раздражении поджимает губы — представился первому классу и тут же услышал робкий вопрос, как именно к нему обращаться. То, что он из Академии, для детей как гром посреди ясного неба. — Как хотите, — пожимает плечами, поправляя меховой ворот темно-зелёной плотной рубашки, обхваченной нешироким кожаным поясом. Холодновато. На северо-западе холоднее, чем в столице. — Но называть себя учителем запрещаю. Кто захочет — найдёт способ обратиться правильно, поспрашивает у других напр... учителей или сам догадается. Саато — не учитель, в отличие от них он не задает домашние задания строго по своей дисциплине и не спрашивает только по ней же, подобное никогда мужчину не интересовало, а неинтересными делами Таар предпочитал не заниматься, найдя свою нишу, из которой его пару недель назад так бесцеремонно вырвали после семи лет успешной работы. Саато Таар — направляющий, за свою жизнь курировавший десятки наиталантливейших детей со всего Клерасса, приходящих к нему за советом. Благодаря своей способности тонко чувствовать чужие и проявлять нераскрытый потенциал частиц Ао внутри каждого он мог выбрать любой жизненный путь, но стать сначала наставником, позже — направляющим, показалось двадцатилетнему Таару благородным делом. Он ни разу не пожалел. Здесь же, в этом просторном классе с высокими окнами, закрывающимися от солнца тяжёлыми плотными занавесками, направляющий чувствует себя учителем — отвратительно, то есть. Тем, кто приходит давать знания тем, кому они не нужны — скучающие лица, уставленные в окно на укрытые легким снегом холмы или деревянные парты перед собой, это подтверждают. Их немного, этих лиц, так, парочка из двадцати двух-двадцати пяти, остальные десятиклассники относительно заинтересованы в его предмете. Или необычной личностью с юго-востока, это выяснится за пару следующих занятий. Если бы не королевский приказ с особой, пока что неведомой детям целью нахождения здесь, Саато здесь бы не оказался. Никогда. Только не на этой окраине. Только не с его редкой способностью, впервые сыгравшей не на руку. Сюда, в эти открытые лишь лет сто пятьдесят назад холмистые земли, населённые некогда народом крайне агрессивным и нелюдимым, ныне — подчинившимся и признавшим власть Аогари, отправляли-ссылали учиться Кей-Леев со всего королевства, но при условии, что находиться в обществе и как-то контролировать свои разрушительные способности они могут. Мило. В Горную школу и её окрестности не приезжает комиссия, члены которой могут выделить из общего скучного месива учеников если не особо талантливых, то с большим нераскрытым потенциалом, а после выдать грамоту-приглашение. Приглашались все в одно место — Академию, конечно же. Здесь талантливых детей замечали во время ежегодных битв на озёрах, проводившихся только в этих краях; Таар находил это чутка диковатым, но интересным — сам не раз принимал в них участие, пока был академцем. Горные народы всегда были воинами, считалось, что у местных жителей большинство способностей — боевые под стать их характерам. Академия искала на этих землях талантливых воинов, будущих защитников Клерасса, чтобы взрастить их под своим чутким руководством.

***

В тридцать седьмой западный Кей-Лей заходит задолго до начала занятия и устраивается на последней парте первого ряда в одиночестве — из-за непредсказуемой способности это её вечное место, но Мэри не жалуется, так комфортнее, никто не дышит в спину. Иногда с ней садится соседка по комнате, но сегодня она не является — прогуливает, поэтому учебник с выученными наизусть двумя первыми главами, парочку атласов и большую тетрадь ученица смело раскладывает по всей парте. В параллельных классах уже прошел первый урок картографии с новым учителем; то, что он из Академии, мгновенно стало самой обсуждаемой темой на переменках. От подобной новости внутри все трепещет — ну надо же!.. Звучит приятно-шокирующе, Мэри давно не была в таком предвкушении... давно не замирала за партой с открытым на первой главе учебником, идеально выпрямив спину и всё смотря на дверь в ожидании картографа. Жаль, с последней парты из-за испортившегося зрения Кей-Лей не разглядит черт его лица, но позже обязательно рассмотрит мужчину поближе. На первом занятии с новым картографом, загадочным образом оказавшимся в этой глуши, Мэри как никогда внимательна, и потому, в отличие от парочки посмевших заснуть одноклассников, улавливает самое важное, произнесенное в середине урока — количество занятий согласно измененному учебному плану сократится с двух до одного в неделю. Мужчина мельком упоминает, что это лишь в тех классах, что ведёт именно он, и Кей-Лей цепляется за это упоминание, лихорадочно соображая, что же делать — её и ещё нескольких человек такой расклад явно не устраивает, с последней парты видно, как ученики начинают перешептываться. Астарвент, привычно сидящий в начале третьего ряда, оборачивается на Мэри после объявления — хочет считать эмоции? Не дождётся, она специально ставит учебник домиком и укладывает на него объёмный атлас, закрываясь от цепкого желто-карего взгляда. Второй урок, тот, что в расписании по пятницам, заменят какие-то «прикладные занятия», кажется, они будут напоминать уроки объединения, где всех учеников разделяют на похожие или хаотичные по способностям пары, а дальше полагаются на их ум и смекалку. Цель — извлечь пользу из совместной работы, но чего только на этих занятиях не творилось. Мэри за всем этим наблюдает не один год — Кей-Леи работать в парах не могут в виду очевидных причин, им разрешено присутствовать на занятиях, но не принимать в них участие. Сокращение занятий... Это... не то, чего можно было ожидать. Мэри на днях исполнится четырнадцать, десятый класс — не время для таких шуток судьбы. Это первый год предпрофильных занятий, в десятом-одиннадцатом ученики начинают осваивать различные ремесла: много, тяжело, муторно и даже так слегка поверхностно. Только в последних четырёх классах — профильных, с двенадцатого по пятнадцатый, те, кто не сможет вырваться из Горной школы и не уедет на обучение в мастерские по какой-либо причине, получат возможность ходить лишь на выбранные занятия. При школе есть несколько мастерских, но выбор небольшой, и картографической нет — некому обучать. Нет и ювелирной мастерской, они только на востоке Клерасса, и Мэри искренне жаль, что её любимый брат — один из тех, кто не смог вырваться и учебный год начал здесь. Дело не только в затяжной болезни — Господин не отпустил. Ни его, ни Джеймса. Айлар всегда горел ювелирным делом, будучи мастером на все руки; доступные в Горной школе ботаника, астрономия, сукноделие и экономика его не интересовали, поэтому он выбрал для себя архитектуру и для более углубленного изучения — древние языки, говоря, что лишним не будет. Не оставляет и свою страсть — переплетное мастерство, когда остаётся время, помогает библиотекарю. Трудолюбивый, как и всегда. Главное, что болезнь больше не отнимает его силы. Что избрал для себя другой брат, Мэри знала только со слов Айлара, и никогда — с его собственных. Кей-Лей корчила недовольную рожицу каждый раз, стоило разговору зайти о нем, но Айлар повторял из раза в раз, что как бы отвратительно Джеймс себя не вёл, быть её братом от этого не перестает, и не хотеть слушать о нём — неправильно. Стиллорду до неё дела нет, он занят одним — обменом письмами, вечными походами ради этого на мельницу. У них всегда один адресат. Итори. Да что ему Мэри, он даже о Сеноре ни разу за каникулы не вспомнил, не попросил служанок, выбирающихся за провизией, передать ей хоть весточку, хотя за костром было видно — не равнодушен. Это странно, но не её дело. ...Айлар как-то сказал, что гордится сестричкой и её пусть и вынужденным желанием связать жизнь с картографией, а ещё — её настойчивостью. И это, знаете, немного обязывает, а порой вынуждает идти на подобное, ей не свойственное и слишком тихое после урока, на котором ни разу не открыли учебник и не записали ни строчки: — Извините, — просит прощения, не зная, как лучше обратиться к новому учителю, не перепутав имя с фамилией, какую должность произнести — учителем картограф запретил себя называть. Тогда как? Стоит уроку закончится, все вылетают из класса, мгновенно оживляясь и делясь с параллелью своими впечатлениями, не понижая голоса — их прекрасно слышно в кабинете, но Кей-Лей осознанно задержалась, чтобы выйти последней, даже Аст её не дождался, неловко потоптавшись на пороге подле учительского стола и наконец выйдя. Они одни. Страшно, но... но... Во имя будущего?.. Этот ответный взгляд Мэри знает — черную военную одежду всегда рассматривают с неприязнью и плохо скрытым страхом, немного с раздражением от мысли, что рядом стоит... такое. В этом взгляде нет страха, картограф удивлён и как-то скептически поджимает губы, кивая, чтобы продолжала. Мельком оглядывает опустевший после занятия класс, оторвавшись от каких-то документов, будто не заметил, как все разбежались. Их всего двое в окружении высоких стульев-лесенок и карт, развешанных по стенам или скрученных в тубусы и уложенных по всем углам. В кабинете беспорядок, прибрать пока некому, даже труба для занятий астрономией запылилась — чехол исчез, а накрыть тряпкой не додумались. — Есть классы из нашей параллели, в которых Вы не преподаете? — Повтори?.. У Саато Таара поджатые в снисходительной улыбке губы и небольшие ямочки на щеках — Кей-Лей бы увидела, подняв взгляд, но смотрит лишь на чужие руки, спрятанные в карманы коричневых штанов из мягкой кожи, и на ботинки начищенных сапог. Мужчина отодвигается от стола, теперь его видно в полный рост. Повторяет. ...Айлар как-то сказал, что гордится сестричкой и её пусть и вынужденным желанием связать жизнь с картографией, а ещё — её настойчивостью. И это вынуждает продолжать несмотря на всю неловкость и неправильность подобных слов от Кей-Лея: — В классах, которые Вы не ведете, по плану осталось два урока в неделю? — Нет классов, которые я не веду, — сразу вспоминаются годы, проведённые в Академии на должности наставника, Саато будто вернулся в эти времена и слегка раздражается, видя в мутных, мельком глянувших на него глазах разочарование. — Поверь, мне тоже жаль. Но прикладные занятия вместо картографии тебе понравятся, не переживай. — Кей-Леев до них не допустят, — тонкие бледные губы чуть расходятся в улыбке, и Саато понимает свою ошибку — в глазах не разочарование плещется, не гнев — в бледном переливе голубовато зелёной радужки, вновь исчезающей из поля зрения, завораживающе пусто. Какая быстрая смена эмоций. Какое быстрое смирение. Ему кланяются. Не низко, но уважительно-молчаливо, чтобы направиться к двери за неимением дальнейших тем для разговора. Между часовыми занятиями перерывы по десять минут, если не поторопится, опоздает на музыку. Им бы разойтись до пятницы — первого прикладного занятия, которые Саато обязан контролировать личным указом Его Величества, только натура направляющего, вышколенная годами службы, спешит напомнить ему: по плану этой чёртовой картографии все ещё две в неделю, а прикладные — отдельная внеурочная дисциплина, только никто из учеников добровольно на неё не явится. Им учёбы мало что ли? В чужое желание развиваться по собственной воле Таар не сильно верит, и превращение прикладных в обязательные занятия вместо картографии — неплохой план, придуманный им же, чтобы не заработаться здесь вусмерть, ведь помимо преподавания у Саато есть обязательства перед самим королём. Ими он не может пренебрегать, а местным учебным планом — вполне. Таар уже утвердил его, подпись Главы школы красуется на новом приказе ещё со вчерашнего вечера. Кому угодно могли бы отказать в нарушении налаженного учебного процесса, только не ему, не Саато Таару с королевским приказом о переводе сюда в руках. Новоиспеченный картограф волен делать что угодно, но, положа руку на сердце, постарается своей мнимой властью не злоупотреблять. Его первостепенная обязанность — помощь талантливым ученикам. И, если у юного Кей-Лея есть талант к его науке, Саато не имеет права хоронить его своим своеволием. В параллельных классах тоже нашлась парочка расстроившихся — вслушивался в перешептывания. От одного дополнительного занятия для этих ребят вместо пяти для всей параллели, которой это не сдалось, от Таара не убудет. Картограф принимает решение. — Стоять. И назад, — привычка. Иногда прошлое Таара вырывается в настоящее в виде жёстких приказных фраз. Семь лет назад мужчина закончил познавать в Академии военное искусство и в свободное от наставничества время занимался составлением карт мелких стычек и крупных столкновений Клерасса и Клезака. Займётся и недавней — присутствовал там лично. Два холодных приказа, и Кей-Лей безропотно возвращается, замирая и слыша негромкий удар колокола. На музыку опаздывать не хотелось, но... — Тебе так нравится картография? Разве это интересно? — более чем странно слышать подобное от картографа. И что отвечать? Нет, ей по душе лекарское дело, закрытое для Кей-Леев, нет, ей нравится рисовать? — Это нужно, — господин Саато? Таар? больше ничего более вразумительного от неё не услышит. Чертовски глупо было просить и замяться от логичного вопроса. Ей нужно, просто необходимо получить хорошую основу, а потом, если получится, сбежать в любую картографическую мастерскую восточнее центра Клерасса — как можно дальше от Господина. — Нужно так нужно, — соглашается, посмеиваясь. Если поймёт на первых дополнительных занятиях, что это не так — не позволит ходить. Саато не обучает тех, кто в этом не заинтересован. — Подожди немного. Пара коротких касаний пером бумаги, каллиграфические строчки, и шуршащий лист вкладывается прямо в руки. Картограф коснулся её пальцев так быстро, что Кей-Лей не отпрянула. Не успела. — Здесь номер комнаты — так не забудется, письмо принесёшь туда. Что писать, я указал, так что постарайся. Сегодня-завтра, а пока можешь идти, — мужчина кивает напоследок и наигранно-тяжело вздыхает, оставшись один — Кей-Лей выскользнула из помещения мгновенно, тихо прикрыв дверь.

***

За опоздание на музыку Мэри отчитывают, но позволяют пройти на место вглубь класса. Ничего интересного не происходит, было бы на что опаздывать — урок зачитывается с книжки под запись, это можно переписать и в комнате. Убийственно монотонно. Одноклассники развлекаются, перекидываясь огрызками карандашей и намотанными на них бумажками, учитель не обращает на них внимания, не отрываясь от страниц, с которых что-то видит лишь благодаря толстенным стеклам очков. Последним уроком стоят объединенные способности, поэтому у Кей-Лея появляется свободный час до обеда. Днем ещё довольно тепло, всех выведут на улицу, и Мэри тоже решает прогуляться вдоль аллеи у торца школы, там безлюднее. В кармане похрустывает мятая нерассмотренная бумажка — на музыку нельзя было сильно опаздывать, могли не пустить на урок — ученица помчалась в кабинет сломя голову, не успев рассмотреть написанное. Поблизости ни одного неприятного аромата, как же спокойно дышится в одиночестве! И Астарвента нет — видно было, что поговорить хотел, но перед последним занятием за короткую перемену должен успеть переодеться в тренировочную одежду; учитель не терпит опозданий даже на пару минут, заставляет из-за них приседать по пятьдесят раз или отжиматься. Каждый прогул отрабатывается в двойном размере, так что на его занятия приползёт даже соседка Мэри, не сильно отягощающая себя учёбой. В конце аллеи жестколистных невысоких падубов виднеется зачуханная берёзка с раздвоенной верхушкой, под которой стоит низенькая деревянная скамейка, она-то и интересует Кей-Лея. Письмо нестерпимо жжёт карман, холодные пальцы нащупывают его и бережно расправляют на коленке. В глаза бросаются первые строчки: «Саато Таар, 58 комната. Жду письменного ответа...» Легкий ветерок тормошит бумажку, немного сбивая с чтения вопросов, от которых стремительно портится настроение, и этот же ветерок в лицо (или дело в сосредоточенном чтении?..) — причина, по которой она не чувствует чужое присутствие до последнего. Что испытываешь от того, что подкрался с подветренной стороны, а, Астарвент? Кей-Лей пугается лёгкого прикосновения к костлявому плечу до срывающегося в галоп сердца, тошнотворный запах обволакивает лёгкие, хорошо, что она ещё не ела... Аст, тебя, такого неизменно нахмуренного и с вечно грустной улыбкой, выносить невозможно, знаешь? — Ты что творишь... — на выдохе. — Картограф периодически бросал на всех взгляды, но на тебе задерживался дольше всех. Это, — кивает на письмо. — Он тебе дал? Все в порядке? Выглядишь расстроенной. — Да что тебе нужно от меня?! — бумага небрежно комкается и прячется в кармане от зорких глаз. Астарант стоит прямо перед лавочкой, не даёт ни встать, ни как-то убежать от себя, и смотрит так сверху вниз... это беспокойство? Там, на дне глаз. — У тебя занятия начались, иди, пока отработку в двойном размере не назначили. — Не пойду, — никуда не пойдёт. И не переодевался в темно-серое тренировочное, стоит перед Мэри в тонкой коричневой шерстяной рубашке и... впрочем, она не знает — не поднимает и не опускает взгляд, замерев им на чужой груди. — Поговорим? Ты два дня меня избегаешь. Садиться на корточки — нечестно, нарушение негласных правил их догонялок; тебе нельзя быть настолько близко, нельзя вновь пытаться коснуться ледяной руки, отдергивающейся от прикосновений как от огня. Пугает, как же пугает. Пальцы предательски подрагивают, Кей-Лей убирает руки за спину, но из-за этого чувствует себя ещё более открытой и уязвимой. Отдалённо слышатся улюлюканья — занятия проходят на улице, видимо, кто-то очень зрелищно соединил способности, вызвав всеобщий восторг. Но как же им двоим не до этого. — Я не хочу с тобой говорить, нам не о чем. — Те слова у костра... Адресованы не тебе. — Перестань! Их разговор слышен лишь одинокой березе, обдуваемой всеми ветрами на углу школы. Здесь никого. Никого, никого, никого поблизости, кто отвлек бы внимание Аста, позволив Мэри сбежать. Избегать его вышло всего двое суток, Кей-Лей уже сотню раз пожалела о сказанном — нельзя было ничего говорить. Человек перед ней не понимает ни слов, ни жестов, не видит яркой эмоции страха, искажающей бледное лицо. Не будь на ученице клейма Кей-Лея, хорошенько проучила бы его своей способностью, но расстаться с жизнью из-за сиюминутной вспышки гнева желания нет. Кстати о способности. — Ты замёрзла, пойдём внутрь? Хочешь, провожу до комнаты? Из-за неё иногда возникает проблема с восприятием температур — Мэри всегда прохладно, Айлар в детстве в холодное время года глаз с неё не спускал, чтобы на вздумала выйти на холод без тёплой одежды или сунуться весной в ледяной пруд. По незнанию и ведомая любопытством — пыталась. Астарвент к ней подбирается так же — по незнанию и ведомый любопытством. Ни разу ведь не был свидетелем приступа, торжества способности над слабым человеческим телом, не видел бледной дымки, обволакивающей всё тело. Испугался бы? Мэри проверять не хочет, но если Аст так продолжит... Чем будет лучше запугивающего её Господина? — До твоей, что ли? Придурок, какой же идиот... Я не буду ни о чем с тобой говорить! Просто оставь меня в покое, слышишь? Ты слушаешь мои слова хоть когда-нибудь? Воспринимаешь? — злости хватает на несколько уверенных шагов вперёд, и это... была бы победа, попяться Астарвент, но упрям, как же упрям, он и шагу отсюда не сделает. Никуда не пойдёт. — Я запрещаю тебе подходить ко мне! Не понимаешь, как тяжело мне контролировать свою способность? Думаешь, я в чёрном просто так хожу, потому что нравится, да? Если я даже тебя, — пренебрежительно выплевывает, — покалечу и ты это простишь, если останешься жив, мне-то не жить. Так хочешь, чтобы я умерла? «Ненавидишь меня за то, что я — Кей-Лей?» — почему Мэри эти вопросы кажутся одинаковыми? С губ с опущенными уголками не срывается ни «да», ни «нет», Астарвент не успевает сказать ни слова, когда его окликает учитель. Может, кто-то из одноклассников заметил и сдал, может, он сам издалека увидел прогульщика. Рослый мужчина стремительными шагами направляется в их сторону, его тело для Кей-Лея — пятно с нечеткими границами, но зоркий птичий взгляд видит всю смесь эмоций на неприветливом квадратном лице, не сулящих ему ничего хорошего. От просьб Мэри и шага в сторону не сделал, от вида учителя позорно сбежал. Что же ты такое, Астарвент? Внезапному спасению ученица рада как никогда, с силой давит на уголки глаз, будто это поможет зрению стать острее. Из-за этого придурка Мэри успела забыть, почему оказалась на лавочке на углу школы, и, если честно, лучше бы не вспоминала — достаёт смятый лист, перечитывает; становится тревожно. Вдруг откажет в занятиях после её ответа? Но и лгать нельзя, мало ли, может, картограф лжецов только так выявляет. «Саато Таар, 58 комната. Жду письменного ответа: 1. Детальное описание способности (с указанием «врожденная/приобретенная»). 2. В каком возрасте стала «Кей-Леем»; причина; конкретное событие, если было (также указать, где хранится решение комиссии). 3. Черкани пару слов о причине ходить на дополнительные (не так коротко, как: «так нужно»). Ожидаю в течение двух дней» Дата, подпись. Как официально, даже неловко за вид листика. Хорошо, что решение комиссии о присвоении нелестного класса «Кей-Лея» хранится в школе, а не в Крепости — справится с письмом за день-два, может, сядет сразу после обеда, если нет срочных уроков на завтра. Мэри возвращается через ту же аллею, направляясь в столовую, чьи стеклянные двери вот-вот откроют для учеников. Через усиливающиеся неприятные запахи пробивается яркий обеденный — жареного лука и какой-то каши.

***

«Да как вообще можно приобрести такую способность?» «Не подходи, не хочу, чтобы больно было и мне». «За грехи родителей расплачиваешься? А кто они, кстати?» «Кей-Леям запрещено переступать порог учительской». «На месте твоих братьев я бы отказалась от тебя». «Жду, когда тебя убьют на озёрах». Подобное преследует её всю жизнь, иногда прорываясь из воспоминаний. Эмоции — как волны моря, которого Кей-Лей никогда не видела, они накатывают, а стоит им один раз с головой накрыть, и тут же утягивают, с ног сбивают, заставляют под своей тяжестью захлебываться. Стоит им взять верх, и смертоносная жидкость обратно превращается в пар, выделяющийся из каждой клеточки тела, образует вокруг него некий барьер без чётких границ, сквозь который и руку не протянуть — её тут же судорогой сведёт, боль распространится по организму того, кто с ней играть вздумал. Чёртова способность. Эмоции накрывают Мэри на выходе из столовой после невинного детского лепета одного совсем маленького Кей-Лея: — Можно я заберу твою бумагу? Мне сказал господин, что ты можешь скоро нас покинуть и с собой вещи не заберёшь. А можешь сейчас отдать? Не хочу без спроса потом брать. И тетрадки, из них самые прыгучие лягушки получаются, смотри, видишь, она прыгает? Лягушки, да. Прыгучие. Оригами из листиков. Прыг. Малышка любит рисовать, её родители не отказались от своего чада и всячески её поддерживают, лучшие краски-кисточки из города присылают. Видимо, изрисовала свои блокноты и попросила у кого-то из учителей бумагу... Таких «господинов» везде полно — Кей-Леев не терпят, боятся их, но свою ненависть открыто не демонстрируют. Зачем? Когда можно... так. Видимо, шестилетнюю малышку послал к Мэри кто-то из тех, кто часто видел, как она забирает из классов бумагу, давно не спрашивая на это разрешения, без которого девочке вот не дали на чем рисовать. Местный «господин» уверен, что Кей-Лей не доживёт до своих первых озёр? Пусть мечтает и дальше. Ее первые озера в следующем учебном году, а до тех пор... О, Мэри даже переживёт озёра, будьте уверены, на крайний случай прячется подальше от академцев, а в прятках ей нет равных — Господин не находит, а будет ли кто-то другой искать ученицу столь же яростно?.. Об этом бы вспоминать чаще, но. Самовнушение в нужный момент не срабатывает, эмоции накрывают так некстати. Паршивый денёк. — Я дам тебе несколько старых тетрадок, но попозже. И я никуда не уйду, это неправда, потом сможешь у меня взять ещё листов, хорошо? — собственный голос слышен сквозь шумы в голове, аккуратно заплетенные косички где-то на уровне своего живота и клетчатая лягушка в детских ручках — как сквозь туман. — Много лягушек получится? Если много, подарю тебе одну! — как мало тебе нужно для радости, маленький Кей-Лей. Доживешь до выпуска, и дальнейшая жизнь не покажется горькой благодаря любящим родителям. Только бы... Не как Арх... ему каких-то пару дней оставалось... — Много, много, — девочка увязалась хвостиком по лестнице, которую Мэри преодолевает так быстро, как может, чтобы добраться до своей комнаты на втором этаже, выгнать соседку, если она там, и запереться до вечера. Кей-Лей чувствует, как при воспоминаниях об Архе из каждой поры... каждой клеточки... — Всё дам позже, а сейчас уйди. Пара минут — открыть пустующую комнату и провернуть ключ два раза. Малышка отстала и ушла, получив обещание и не заметив ничего подозрительного, а Мэри подозревания себя ой как не нужны. Её комната крошечная, по ночам их с соседкой конечности часто соприкасаются из-за вплотную стоящих узких кроватей, с обеих сторон за стенами слышны голоса соседей — Кей-Лей не имеет права выпустить свою способность за пределы помещения. С этим справится. Научилась за годы, за все те разы, что Айлар рядом был и подсказывал, как успокоиться и не бояться происходящего — в её силах обуздать себя же. Ласковый голос брата повторяет одни и те же слова, Мэри прислушивается к ним, идущим из воспоминаний, расслабляется, выпуская больше голубоватого тумана на свободу, и мысленно с силой притягивает, заставляя впитываться обратно. Ледяные иголочки пронзают все тело. Какой же позор. Айлару стыдно рассказывать. Приступ отпускает, ученица открывает окно, не вставая с кровати, впускает свежий воздух, закашливается. Проветривает, чтобы ни следа от фантомного голубого сияния не осталось, хотя знает прекрасно — он весь внутри, превратился в капельки мутной смерти. Она не опасна — Айлар верил сам и заставлял в это верить, пока подолгу согревал объятиями сестричку. Тогда эта искренняя вера в неё спасала, а сейчас кажется такой наивной... Крепость. Астарвент. Арх. Письмо. Кей-Лей с лягушками. Все это — причины, а последствия сейчас расхлебываются в вынужденном одиночестве. Самая страшная причина — первая. После посещения Крепости, именуемой домом, контроль теряется чаще от каких-то... мелочей? Их можно так назвать? В каждом шаге за дверью комнаты Мэри невольно выслушивает узнаваемую поступь Господина, и ночью, когда в коридорах пусто, если вдруг раздаются шаги... Как перестать вжиматься в угол? Как заставить себя поверить, что его здесь нет? Господин мерещится в каждом лице, расплывающемся из-за падающего зрения... Мэри сделает все, чтобы в один день выйти из Крепости, не оглядываясь, с чётким осознанием — никогда больше не вернётся. Никогда. Однажды все это останется позади, однажды, однажды, однажды... Нужно больше тренироваться в лекарской, чтобы дожить до этого призрачного «однажды». Блуждающий взгляд падает на подушку соседки, из-под которой торчат насколько тетрадок — то ли спит с ними, то ли так наводит порядок на единственном столе. Тетрадки. От клянчившего их маленького Кей-Лея удушливо несло кровью вперемешку с чем-то кислым, голова кругом. Жалко. Жалко ребёнка, это она пока совсем маленькая — не понимает, как к ней относится большинство, с годами будет все горче, и Мэри ничем не сможет ей помочь, но если сейчас девочку сделают чуть счастливее эти лягушки из старых тетрадок... Прыг. Та лягушка забавно прыгнула, перевернувшись в воздухе и упав на клетчатую спинку. Мэри давится поднявшимся к горлу обедом, судорожно дыша и массируя шею одной рукой, будто бы это чем-то поможет от накатившей тошноты. Снова. На столе чужой стакан, Кей-Лей хватает его, мысленно извиняясь, набирает в рот воды, пару секунд гоняет её и глотает, борясь с мерзостью вкуса и ситуации. Пытается продышаться. — Спокойнее, пожалуйста, спокойнее, — просит саму себя, кладя заледеневшие ладони под бедра. Лечь бы спать, легче станет, только на часах... Четыре? Начало пятого? Шесть? Стрелка двоится и расплывается — во время приступов и после них взгляд мутнеет, будто плёнкой покрывается, из-за неё не разобрать цвет радужки. Он между голубоватой и светло-зеленой. Из-за этой пелены хуже видит, но это временно, нужно лишь успокоиться. Но мысли, эти чёртовы мысли. Если Кей-Лей не может находиться рядом с людьми, не сдерживает свою опасную способность, его... — Спокойнее, — с нажимом. Можно представить тёплый голос Айлара и всю ту нежность, что он дарит ей при каждой их встрече, и станет легче. Спокойнее. Саато Таар просил детальное описание способности и её проявлений, но Мэри не уверена, что хочет прописывать сегодняшний день. Приступы застают врасплох всё реже, может, это и вовсе последний?.. На мыслях о картографе ученица забирается под одеяло, решая немного поспать за закрытой дверью. В обессиленном теле потихонечку выравнивается дыхание, и проваливается в сон Мэри с одним вопросом: почему мужчина коснулся её пальцев? Пальцев незнакомого Кей-Лея.

⚔️⚔️⚔️

— Проводишь меня после до мельницы? Хочу отправить письмо, — Сенора, почувствовав негласную взаимную симпатию, с недавних пор все больше проявляет инициативу. Сотни раз одна вечерами ходила до мельницы, но сегодня игриво просит составить ей компанию. Айлар с этого только посмеивается, сидя на одну парту впереди брата, чтобы быть ближе к учителю, а Сенора привычно устраивается за партой у стены. Такая грациозная в новом розовато-оранжевом платье с тёплой подкладкой, такая очаровательная в своей привычке подвязывать пшеничные косы лентами-бантиками на кончиках. — Угу, — не «конечно», «буду только рад», «с удовольствием», нет. Угу. Младший Стиллорд цокает, не сдержавшись — нет, ну серьёзно? Угу? Джеймс из-за этих двоих, выглядящих с иголочки даже под конец учебного дня, чувствует себя идиотом — невыспавшийся, всколоченный, постоянно потирающий лицо и глаза. Красные. Красные от долгого сидения за книгами и перечитывания писем при освещении в каких-то пять свечей посреди кромешной тьмы библиотеки. Сначала составлял компанию Айлару, корпевшему над новым перелётом рассыпающейся любимой книги доброй старушки библиотекарши, а потом задержался там в одиночестве до утра. Зря. Эта краснота даже к вечеру не проходит. Стоит завязывать. И стоит... Стоит нормально реагировать на ту, что нравится, ту, что готова сама вытаскивать долго думающего юношу на полуночные прогулки с неминуемыми долгими разговорами. Стоит хоть немного думать перед тем, как буркнуть первое пришедшее на ум «угу». Чем же Стиллорд так приглянулся очаровательной девушке с миловидными чертами лица, ни один из братьев не знает. Джеймс очень, крайне, слишком далёк от идеала, предпочитает скрючиваться за столом или расползаться по нему руками и грудью, закидываясь сверху какими-то учебниками, чтобы лицо закрывали и можно было подремать на какой-нибудь истории Клерасса или ботанике — тех предметах, что числятся обязательными к изучению. Джеймс всегда садится позади брата, а не рядом, чтобы не мешать — Айлар всегда был серьёзен, даже на свободных искусствах, на которых можно и не внимать каждому слову и наставлению. Приходить к кабинету одним из первых, широко улыбаться даже на самом раннем утреннем занятии, кивать своим мыслям при записи заданий — вот он, Айлар. Из тех, кого представляют как «лучший ученик». Болезнь на долгие полгода отняла у Стиллорда возможность присутствовать на всех занятиях, из-за слабости он порой не выходил из комнаты даже чтобы поесть. В дни мнимого улучшения состояния Айлар упрямо шагал на занятия и неизменно являлся на них с улыбкой и со всеми переписанными конспектами. Глядя на него, Джеймсу иногда становилось за себя стыдно. Сегодня все профильные занятия прошли с утра, обязательные остались на вечер, а до последнего доползла лишь половина учеников. Может, чуть больше. Школа напоминает вытянутый крест, настолько длинный из-за пристроек к жилой северной части, что до тридцать седьмого западного оттуда идти не меньше семи-восьми минут — непреодолимое под конец дня расстояние. К последнему уроку все друзья Джеймса (обычно такие же потрепанные, как он сегодня) «расползлись по комнатам», как любили выражаться учителя, а Стиллорд... да не знает он, что здесь забыл; лежит на парте, уставившись в спину брата. И новый картограф его не интересует. — Приветствую всех, кто дошёл, — с этих слов начинается их урок, «а лучше бы не начинался вовсе», думается Джеймсу, открывающему какой-то первый попавшийся атлас, чтобы получше скрыться за ним и немного отдохнуть перед предстоящей прогулкой. Четырёх слов с него достаточно — погружается в дрему в привычных стенах. Тридцать седьмой западный всегда вселял в мысли Стиллорда покой — просторное, но заваленное всяким учебным хламом помещение с высокими окнами со множеством деревянных, где-то позеленевших перемычек, образующих вытянутые прямоугольники. Сейчас за ними темнота, занятия идут по вечерам благодаря чьим-то огненным способностям, обеспечивающим всё здание светом. В детстве Стиллорд обожал вместе с друзьями втайне от старших исследовать этот класс: под толстыми столешницами парт из цельного дерева находились шкафчики, заставленные всякой всячиной — лекала, угольники и циркули соседничали с тонкими веревочками, привязанными к карандашам и обернутыми вокруг них, и рябыми чертежными досками, истыканными остроконечными кнопками. В дальнем углу десятилетиями стоит «наказанная» неподъемная пыльная подзорная труба с прислоненными к ней высоченными табуретками с перекладинками на длинных ножках. У них явно есть какое-то название, но Стиллорд так и не запомнил. Их использовали вместо лестниц, когда нужно было снять и протереть очередную безделушку с настенной полки (пустячков и диковинок здесь великое множество из-за традиции: каждый странствующий учитель оставляет в классе нечто, привезенное из экспедиций в неизученные части Клерасса). Или когда меняли некоторые карты — по обе стороны от учительского стола столи древние шкафы с натянутыми между ними нитками-лесками; каждая прогибается от тяжести карты, подвешенной к ней на маленьких железных колечках. Потянешь за краешек карты, скрывающейся в одном из шкафов, и она выскальзывает с громким шорохом и поскрипыванием на всеобщее обозрение, колыхаясь посередине. За хорошее поведение учителя позволяли их доставать любопытным детям. Математика, астрономия, география Клерасса и маршруты его торговых путей, лесные и подсобные хозяйства, общая теория картографии, мелкомасштабное картографирование... чего здесь только не изучалось. В случае Джеймса — весьма и весьма поверхностно. — Что могут дать эти «прикладные», если мы уже в профильных классах? Как-то поздновато, мы не способностями здесь, как в Вашей Академии, м-м-м... а руками и мозгами работаем, — на одноклассника громко шикают друзья, Стиллорд даже выныривает из сна, приподнимая голову от парты. Когда там конец?.. Еще двадцать минут. В глазах неприятно рябит, циферблат переползает золотой огонек в попытках подобраться ко второму такому же. Приходится надавить костяшками больших пальцев на глаза и проморгаться. — До тех пор, пока у вас есть возможность перейти в Академию, всё имеет смысл, — последовавшая напряжённая тишина оглушает. — Вы далеко не на последнем году обучения. «...возможность перейти в Академию...» — красивые слова. Пустые, правда. Академия. Сонный мозг медленно-медленно начинает работать, и на красивых словах в нем щёлкает. Картограф... как там его? Хотя не важно, кто он, главное — откуда. Интересно, он учил Итори? Надо бы... надо бы расспросить друга и хоть немного прислушаться к словам учителя, что ли?.. Не проспал бы сорок минут, уже бы знал, что учителем мужчина называть себя запретил. — А Вы здесь для того, чтобы проследить за этим? — брошено в шутку, и с разных парт действительно слышатся смешки. Забавно. Этой весной они все без исключения приняли участие в битвах на озёрах, и лишь троим из пары сотен удалось обратить на себя внимание, доказать, что достойны большего, чем просиживание штанов в пыльных классах Горной школы. Доказали, что могут служить на благо Клерасса, после чего исчезли отсюда, оставив после себя полные зависти взгляды в спины и сотни размышлений и сплетен на разные лады. «Перейти в Академию», ха-ха, как же наивно звучит. Если у тебя нет невероятной способности и ты не гений (а то и другое желательно совместить), ты на озёрах — единственном способе выделиться — как дичь на охоте. «Перейти в Академию» — теоретически под силу каждому, только на кой черт это сдалось? — Скорее указать нужный путь. Вот оно как. Втройне забавнее. Оставшиеся двадцать минут Джеймс тихо шуршит пером под завалами из атласов и учебника и добавляет к шуму на уроке тихий стеклянный звон — наконечник пера бьётся о чернильницу. Картограф ничего не диктует под запись, и Айлар понимает по звукам, не оборачиваясь — брат не из рисующих чернилами, значит, опять пишет свои письма, адресованные лишь одному. Видимо, заодно с Сенорой отнесет их на мельницу. Уставший класс отпускают на десять минут пораньше, все спешат расползтись по комнатам, Стиллорд тоже с удовольствием сходил бы умыться и лёг пораньше, но вместо этого давит из себя улыбку, выходя на улицу вместе с закутавшейся в лёгкое пальто девушкой. Прохладно. Нет, даже холодно. — Ты пишешь родителям? — Сенора такая живая, её жизнерадостности хватит на двоих, она чуть убегает вперёд по неосвещенной дорожке, чтобы развернуться вперёд спиной и увидеть отрицательное покачивание головы. — Нет? Тогда кому? Кому?.. Итори. И-то-ри. Ит-тори. У него на шее кулончик с птицей, высоко поднявшей крылья, и на ладонях и пальцах веснушки, он ими растирает мяту себе в чай, неизменно чёрный. У него мыслях горы, далёкие вершины, далёкие королевства с невиданными травами и диковинками, он все их в книжках находит, что вслух зачитывает, как и стихи свои, и все они — Джеймсу, только для его ушей; ему же письма отправляет, не отвечая ни на один вопрос Стиллорда, но рассказывая свою историю. У него в карих глазах отражаются окровавленные очертания собственной души, скованной, бьющейся, трепыхающейся и не находящей спасения ни в ком и ни в чем. Ему, ему Джеймс запечатывает письмо за письмом, вкладывая в большинство сухоцветы. Но как объяснить, кому Стиллорд пишет, пачкая бумагу строчкой за строчкой, если всё, что он может сказать, для спрашивающих не имеет значения?.. Джеймс в своих мыслях теряется, оставляя Сенору без ответа и не замечая этого. Они молчат остаток пути до мельницы, где в закутке неизменно стоит сейчас до половины набитый письмами большой дорожный сундук. Еженедельно его с громким хлопком закрывают, перетягивая кожаными ремнями, закрывают на несколько замков, чтобы довезти до ближайшего города — Крайнего — в сохранности. Оттуда письма разлетятся по всему Клерассу. Мельница гудит и в такой поздний час — водяное колесо приходит в движение от узкой, но быстрой речки, бурлящей на искусственном перепаде высот. Время исчезает, поглощаемое ни к чему не обязывающими разговорами во время прогулки; к зданию школы выдвигаются ближе к одиннадцати. В учебном крыле свет давно не горит, окна встречают слепой чернотой. И только два из них на самом-самом верху освещены, с улицы видны неподвижные силуэты. Лучше бы эти окна Стиллорду были не знакомы, но из-за Айлара в лекарскую часть он заглядывал ежедневно и по несколько раз в день, и во время прогулок всегда оглядывался на них, терзаемый переживаниями. В последнее время Айлар всё чаще упоминает сестру в разговорах, рассказывает, что Мэри постоянно в этих комнатах вечерами задерживается, оттачивая свое мастерство. Джеймса каждый раз передергивает от этих слов.

⚔️⚔️⚔️

Эти стены повидали многое. Многих. Сегодня в них четверо, они появляются здесь в разное время и по разным причинам — кто-то работает, кто-то пришёл отвлекать от работы, предлагая вместо неё чай посреди ночи, кто-то по назначению — пытается облегчить неприятные ощущения, по возможности избавиться от них, а кто-то... — Здесь поспокойнее тебе? — с улыбкой интересуется Саато, не найдя ничего примечательного за тёмным окном. Оно слегка приоткрыто, проветривает помещение, но запах лекарственных трав от этого не исчезнет — здесь всё, даже облезающая со стен краска, пропахло ими. — Намного. Парочка вечнопроблемных экземпляров, а так как везде. Не работа, а сплошной отдых, — мужчина посмеивается и тянется к трубке, приютившейся на одной из длинных прибитых к стене полок, заставленных колбочками с засушенными растениями. — Будешь? Да, лекарь, но любит травить себя согревающим дымом и предлагает то же старому знакомому, молча протягивающему руку. Они знакомы лет пятнадцать точно, но мужчина выпустился, когда Саато был ещё на середине обучения, и с тех пор перебирался из одной глубинки в другую по распоряжению Аогари, по нему же пару месяцев назад оказался в Горной школе. Кто бы мог подумать, что им, переведённым из Академии в это заброшенное местечко, суждено будет встретиться вновь. Оба, безусловно, рады. — Скоро я тебе прибавлю работы с этими прикладными, не переживай, такой пустоты больше не будет, — днем двух выздоровевших отпустили, а юноша со сломанной ногой предпочёл валяться на кровати в общей комнате, а не здесь в одиночестве. ...а кто-то осторожно проскальзывает в сквозное помещение, предшествующее палатам, мимолетно замечая, как картограф — неожиданный гость — закуривает, облокачиваясь об оконное стекло, а после плотно и бесшумно закрывает за собой дверь, молча проходя дальше. — Там никого нет, — Кей-Лей вздагивает, услышав чужой голос. Сегодня смена не у её любимого лекаря, без вопросов запускающего ученицу к больным — этот в школе работает пару месяцев, но уже наслышан о Мэри и том, что она здесь делает и о её способности, вот и предупреждает. Но Кей-Лей в лекарской сегодня не для того, чтобы практиковаться, забирая больше боли — наоборот. — Да, я знаю, — дышится свободно, потому что нет никого за дверью. — Я в класс. — Тебе нужна моя помощь? — Нет... нет, спасибо, — Мэри благодарно кивает, чуть кланяясь лекарю, а запинается из-за взгляда картографа. С расстояния в пару метров черты его лица размыты, глаз тоже не видать, но этот взгляд ощущается кожей. Он изучающе пробегается от лица к рукам, и ученица не придумывает ничего лучше, чем шмыгнуть в палаты, быстро закрыв за собой дверь. — Вот он — один из проблемных экземпляров, — лекарь открывает окно пошире, выдыхая в него горьковатый дым. — Ты не подумай, здесь не проходной двор, но она может приходить сюда, когда вздумается. Способность у неё такая. Проклятая. — Увижу на прикладных, — Саато отвечает нехотя, не хочет говорить о работе в перерывах между затяжками. — Так она же Кей-Лей, где ты собрался анализировать её способность? — был бы способ у них, проклятых самими Ао, отнять способности, его бы использовали повсеместно, истребляя Кей-Леев как класс и тут же создавая новый — «без способностей». Лучше так, чем перманентно нести в себе опасность для окружающих. — Вот я и говорю, работы у тебя прибавится...

***

От палаты налево — неприметная, окрашенная в цвет стены дверь в «чуланчик», вернее сказать — старый класс. Когда-то давным давно в Горной школе можно было выучиться на лекаря, профильные занятия проходили в нем. Здесь чисто, пусто и неуютно, это просто белое пространство с низкими шкафчиками вдоль стен и неровно поставленными партами и стульями, на которых давно никто не сидит. В углу рукомойник, к которому девочка подходит первым делом, оттирая руки мылом от невидимой грязи до скрипа. Долгоиграющий дневной приступ — причина, по которой Мэри привстаёт на цыпочки, доставая с полки в конце класса колбы с пометкой «для опасных образцов». Их здесь лично для нее хранят несколько десятков. С Кей-Леем строгий договор: не имеет права забирать или выносить пустые или наполненные ядом колбы за пределы этих дверей — наполняет и оставляет все здесь. Мэри соблюдает правила неукоснительно, не думая нарушать — ей нет никакого дела до «излишков» и их дальнейшей судьбы. Утилизируют или всё ещё продолжают исследовать, где-то хранят — какая разница? У Кей-Лея этого яда столько, сколько пожелает. Иногда даже сверх. Процесс избавления всегда одинаков — Мэри поудобнее усаживается на пол, игнорируя наличие стульев, прислушивается к собственным ощущениям: внутри хаос, распирающий, так и норовящий вырваться на свободу. Будет ему эта свобода — Кей-Лей перемещает хаос из режуще-колющей, острой и пульсирующей боли, норовящей расползтись по всему телу, как и пару часов назад, в стремительно заледеневающую левую руку, и делает небольшой разрез на тыльной стороне ладони близко к сгибу запястья — так удобнее всего, правда, на нем живого места не осталось, тонкая кровавая линия прорезает огрубевшую от неоднократных порезов кожу. Нет, ни выплюнуть, ни выплакать свое проклятье Мэри не может, как не в силах полностью и навсегда от него избавиться. Тонкая линия замирает, не ползя дальше, вместо крови в плотно приставленное к ранке горлышко колбы падают мутновато-белые капли по консистенции чуть гуще воды. Мгновенно становится легче. Правда, лоб взмок, ещё немного, и капли пота покатятся по щекам и носу. От этого — от себя — мерзко, и Мэри молчаливо благодарна комнате за отсутствие зеркал. «Это в последний раз», — успокаивает себя. Нужно снизить в организме концентрацию яда, повысившуюся после дневного всплеска эмоций, до состояния собственной лёгкой слабости. Это проклятье, настоящее проклятье — если весь яд покинет тело, с ним его покинет и душа. Чёртова способность. Боли от пореза нет — растворилась в тысячах чужих неприятных ощущений, дерущих, выскребающих местечко получше в её теле, пробегающихся холодными крохотными лапками от головы до кончиков пальцев на ногах. Лягушки. Прыгучие. Прыг. Черт бы тебя побрал, маленький Кей-Лей. И Астарвента. И письмо еще не написанное. И Господина. Всех. Мутная жидкость стекает с заледеневшей кисти, освобождая сосуд. Это даже расслабляет, по всем мышцам пробегает какая-то волна, после которой ничего больше не чувствуется, блаженное ничего. Как сон. Прекрасное забытье. Хватит. «Прекрасное забытье» обернётся смертельным, если уснуть прямо на этом полу, разнежившись, или потерять сознание — Кей-Лей не знает, ближе к чему сейчас. Две наглухо закрытые колбы, наспех нетуго перемотанное запястье и рассеивание боли обратно по всему телу. Обратно ученица так же бесшумно открывает и закрывает за собой двери, спеша поскорее уйти — слышит же, что при её появлении разговоры взрослых прерываются, мешать им не хочет. Перед глазами двоятся огоньки на стенах коридора, стоящий посреди него Астарвент — тоже. Кей-Лей почти врезается в него, желая уйти поскорее, но вовремя останавливается, спешно делая несколько небольших шагов назад. Опять он. «Поговорим? Ты два дня меня избегаешь», — у тебя, Астарвент, больше нет права искать встречи по этой причине, ты свой единственный дневной шанс уже истратил, позорно убежав в конце от гнева учителя. После освобождения от части яда обоняние ненадолго притупилось, ухудшилось, как и зрение, вернётся назад только под утро — хороший он выбрал момент, чтобы покрасться так близко и остаться незамеченным. — Зачем пришел? Обычно тебе неплохо и за окном, каждый день там сидишь, что, наконец надоело? Равнодушие и вежливые фразы — и то, и другое у Мэри заканчивается. — Прости меня. Серьёзно?.. — Пропусти меня, — Астарвент отзеркаливает попытки ученицы обойти его, но коридор слишком узкий, она в тупике, позади дверь, за которой их могут услышать двое мужчин, поэтому Мэри говорит шёпотом. Смысла громче нет — даже если будет кричать, Аст её не услышит. — Нет, пожалуйста, дай мне все нормально объяснить хоть один раз. Ещё один раз, — парень выглядит взволнованным, растрепан. Переживает? Пусть. Его «переживания» — одна тысячная из пережитых Кей-Леем за этот день разрушающих эмоций. Мэри бы выпить горячего чая с сахаром, но такой роскоши нужно ждать до утра. Кажется, у неё в комнате в картонной шкатулке, сделанной Айларом из старых перелётов, ещё лежат пару кусочков этой сладости. Потеря двух пузырьков мутной жидкости ощущается как потеря двух больших пузырьков крови — весьма и весьма. Ещё немного, и Астарвент начнёт троиться. —...хочешь... по весне... сх... — шум в ушах нарастает, нет, Аст, молчание — не знак готовности слушать тебя. — Твоя повязка... Это не простое «ободряющее» касание — самая настоящая хватка чуть выше нетуго перемотанного запястья. Повязка с одной стороны промокла, и ладно бы, если кровью — просто промокла. От чего-то прозрачного. ...эмоции — как волны моря, которого она никогда не видела, они накатывают, а стоит им один раз с головой накрыть, и тут же утягивают, с ног сбивают, заставляют под своей тяжестью захлебываться. Стоит им взять верх, и... От резкого движения с ещё не сильно промокшей ткани капля, мутная такая, скатывается по коже и... Вскрик. Правая ладонь зажимает рот. ...юркает в щель в деревянном паркете, растворяя несколько пылинок. Остается там навсегда и хорошо, если при испарении... а может ли она вообще испариться?.. над ней никто не пройдёт... Конечно, одна капля — ничто для здорового организма, но... но... От ударившего осознания на пару мгновений даже сознание проясняется, и Астарвент один, как и полагается. Третий приступ тошноты за день — это ненормально. Всё происходящее ненормально. — Что тут у вас? — вскрик не остался незамеченным, за дверь выглядывает лекарь с зажатой в руке трубкой. В другой — до боли знакомая колбочка с мутным содержимым. Хмурится — отвлекли от приятного разговора, за которым коротается ночная смена. — Я напугал её, извините, в коридоре темно и... — мужчине не важен рассказ, он не вслушивается, пробегаясь взглядом по обоим, особенно по Кей-Лею. Темнота скрывает её повязку и, хвала Ао, с неё пока больше не капает. — Вам заняться нечем? Марш по комнатам. Скрип. Они вновь наедине. Пожалуйста, Астарвент, молчи, пожалуйста, уйди, пожалуйста, лишь пара шагов назад, пожалуйста, пожалуйста, ты видишь, тебя мысленно на коленях просят, пусть и молча, но каким взглядом... — Хочешь, провожу до комнаты? — осознает, что проводит в любом случае, но не может не спросить. Ни в чем не уверен. Мутные светлые глаза краснеют, правая ладонь вновь прижимается к губам, чтобы ни единого звука. Чтобы не было заметно, как она дрожит. Астарвент добивает этим шёпотом, но добивается своего — Кей-Лей соглашается. Этот же вопрос он задал днем, но совсем при других обстоятельствах... Чёрная плотная рубашка с длинным рукавом свободно болтается на грудной клетке с сильно проступающими костями, не греет совершенно. Мэри не знает температуру в коридорах и на лестнице, но чувствует, как замерзает изнутри. Она захлопывает дверь перед носом Астарвента, не считая нужным благодарить — за что? Пару раз по пути поддержал, не дав вписаться в стены, но это... Это... Не то, что достойно благодарности. Соседка давно спит, отвернувшись к стенке, и на хлопок двери не просыпается — счастливый здоровый сон. Мэри ещё долго будет ворочаться перед сном, почти в него проваливаясь, но оставаясь в сознании — этакая пытка с пульсирующим без остановки напоминанием самой себе: — О письме не забудь.