Боль не безлика

Иногда Кей-Леи доказывают, что имеют право на жизнь. Саато Таар заставляет доказывать, что они имеют право на большее. Еженедельные прикладные проходят в прежнем режиме — группа ранее из двенадцати, ныне из девяти человек собирается в зале для тренировок в то время, когда он пустует, привычно рассаживается в одном его угле на плоские мешки, забитые утрамбованной старой соломой, и дожидается никогда не опаздывающего Таара. Он всегда бегло пробегается взглядом по уголку, считая макушки, и начинает занятие без каких-то особых приветствий. В прошлом году стоило одному пареньку не явиться на прикладные дважды, и Саато исключил его с позором — выведя на середину зала, смерил взглядом с головы до пяток перед вынесением приговора: «ты не слишком хорош для того, чтобы за тобой бегали и приводили сюда насильно, убирайся». А после и не взглянул в сторону уходящего, потеряв к нему всяческий интерес, и продолжил как ни в чем не бывало. Этого оказалось достаточно для того, чтобы пропусков больше не было. Наверно, тот исключенный искусал все локти, как стало известно о будущем переводе Атриса — событие, которому каждый второй успел позавидовать. Прикладные начинались с того, что Саато неспешно прогуливался по дуге от одной стены к другой, рассказывая то, о чем не говорили учителя на всеобщей теории способностей — о неравномерном распределении частиц Ао в разных областях Клерасса, о том, сколько их даровано каждому — такие исследования могли провести только в Академии. На самих занятиях ученики ничего не записывали, всё запоминалось многократным повторением одного и того же, а после... после начиналось самое интересное. Когда количество учеников сократилось, мужчина стал уделять чуть больше времени каждому по отдельности, задания стали разнообразнее — уже не бесконечное оттачивание одного и того же. Уследить за всеми — Мэри не ставила себе такой цели, сосредотачиваясь на своей способности весь отведенный на практику час. Господин картограф дал интересную задачку, казавшуюся на первых порах невыполнимой — принёс из лекарских запасов один запечатанный восковой печатью пузырёк «с излишками» и такой же пустой, велел поудобнее устроиться на полу и сосредоточиться на опустошении одного и наполнении другого. — Я не смогу, — вывод спустя час, проведённый неподвижно и с закрытыми глазами в попытке притянуть мутную жидкость обратно. — Сможешь, — Таар не выглядел недовольным, как никто зная, как нелегко «расшевелить» способность, заставить её работать хотя бы на треть от возможного. — Тренируйся в свободное время, если будешь делать это подальше от школы, разрешаю открыть колбу. И собственноручно сломал печать, вручая Кей-Лею его собственный яд. Это было в конце января, когда учебный год только-только начался после зимних каникул. Принимать содержимое колбочек, подсвечивающих кожу различными оттенками зелёного, направляющий заставлял уже не раз в месяц, а каждую неделю, чтобы точнее замерить результаты. Спустя три недели Саато сократил количество учеников до восьми — распрощался с тем, чей цвет побледнел с конца декабря. Направляющий чётко дал понять, что не станет тратить своё время на тех, кто ленится и не желает работать на результат, а также намекнул (не за какую-то провинность, а для ее предотвращения), что если Атрис и Мэри решат повторить ошибку изгнанного, то и с дополнительными часами картографии они попрощаются. Пугающе, но справедливо. Что один, что вторая проверку за проверкой показывали неплохие результаты, продвигаясь по цветовой палитре к более тёмным оттенкам зелёного, но в конце февраля господин картограф впервые отметил у себя в журнале тот же оттенок, что на прошлой неделе — Кей-Лей не продвинулась. Её цвет при первом замере — неоднородный бледно-зеленый с пробелами и вкраплениями более тёмного, со временем стал не таким «рябым», все пробелы поисчезали, тёмные пятна увеличились в размерах, но в один момент все замерло. — Разочаровываешь, — задумчиво произнесет направляющий, повторно сверив оттенок кожи с палитрой и не найдя ни малейшего изменения. — Тебе нужно тренироваться больше. Трёх часов в день критически мало. ...Властвовать над болью, переводить её из чего-то абстрактного в абсолютно реальное — мутную полупрозрачную жидкость, по консистенции такую же, как вода, одной каплей которой можно напиться на всю жизнь — вот, чему она научилась и чему учится до сих пор. Господин картограф твердит, что этого недостаточно. У Мэри ушло дня четыре на то, чтобы прислушаться к яду в открытом флаконе и заставить его превращаться в пар — исходное состояние. И около тридцати часов самостоятельных тренировок для того, чтобы справиться с заданием Таара — мучительно долгим, выматывающим и заставляющим ещё больше разочароваться в своей способности и отсутствии полного контроля над ней. Это настолько сильно заняло все её мысли, что даже совместное «собрание» узников Крепости прошло как-то мимо — да, присутствовала, да, сидела на кровати Айлара, указательным пальцем расправляя складочки на его одежде, но не вникала в обсуждения. Все впятером не сразу, но решили, что лучшее, что они могут сделать — написать Господину, чтобы сам разбирался с картографом. Или не разбирался — как ему будет угодно. Писать, конечно, должен был Джеймс, потому что письма Айлара мужчина сжёг бы, едва завидев его почерк, а троих младших не воспринимал всерьёз. А старший Стиллорд обычно уведомляет Господина письмами об их прибытии, так пусть и о возможном переводе Катриин сообщит... Джеймс ругался и почему-то демонстративно игнорировал Кэтти, не реагируя на её слова, а потом вовсе выставил всех младших из их с братом комнаты, говоря, что ему рано вставать. Интересно, для чего?.. Чтобы успеть с заданиями? А когда они волновали Джеймса так, чтобы не спать из-за них? Он хорошей учёбой не мог гордиться, в отличие от брата... В общем, непонятно, а может, это просто первый пришедший в голову предлог, чтобы выставить всех за дверь. Мэри не знает, и ей не до этого. Упражнение с колбами мучало Кей-Лея долгий месяц — Саато заявил, что должен увидеть процесс «переселения жидкости» за один час, отведенный на практику под его присмотром, но тридцать часов сократились едва ли до четырнадцати. Естественно, не подряд — столько времени ей не выделить. И не выдержать — тело заледеневает из-за бледно-голубого пара, впитываемого каждой порой, отнимаются пальцы, радужка становится всё водянистее, пугающе бледнеет. Это замечают Айлар да Астарвент, оба осторожно просят прекратить, греют в руках ледяные ладони, но отказаться от прикладных нельзя. Иначе Кей-Лей потеряет все. В день, когда проверка не показала никакого результата, в мысли Мэри впервые прокралась мысль — не справится. Потеряет и место на прикладных, и занятия картографией, которые могут обеспечить лучшее будущее. Тогда что? ...не осядет в другом конце Клерасса. ...не сможет вырваться из Крепости. ...не сбежит от Господина. Каждая мысль обжигает пощёчиной, отвешенной самой себе — Кей-Лей не имеет права не справиться. Нужно просто... последовать совету и тренироваться больше. Отказаться от чего-то, выкроив время на две проклятых колбочки. После каждого занятия прикладными за дверями зала Мэри ждет Астарвент, только он и их ставшие обыденными недолгие прогулки — всё ещё первое, от чего она откажется, выкраивая драгоценное время. Прости, Астарвент.

***

Глотая безвкусную жидкость в первых числах марта — спустя ровно неделю, Мэри крепко зажмуривается, не смотря на свою кожу — боится. Боится не увидеть прогресса. И боится громкого выдоха господина картографа, никак не комментирующего результат. Он молчит до тех пор, пока Кей-Лей не находит в себе силы встретиться с ним взглядом. Ну, почти — даже с небольшого расстояния Мэри едва ли видит чужие глаза из-за покрывающей взгляд пелены — издержки проклятой способности. — Взгляни, — касается ледяных пальцев, вкладывая в них оценочный лист с новой галочкой и стоящей под ней сегодняшней датой. Между прошлыми и нынешней разница в один оттенок, почти невидимая нетренированному глазу, но она есть. Сдвиг к тёмному краю. От черно-зелёного конца листа Кей-Лея отделяет какое-то непреодолимое расстояние. Длиной в несколько жизней, наверно. Ей удалось уменьшить время до десяти часов и повторить это дважды за неделю благодаря сокращению сна и времени на приём пищи, но будет ли этих же сокращений достаточно для прогресса на следующей неделе?.. Выражение лица картографа — то, что с поджатыми губами и взглядом, мажущим по рукам Кей-Лея, красноречивее слов: Нет. ...это определённо изматывает. ...заставляет спуститься по винтовым лестницам в подземелья самой души в попытке лучше понять себя и то, как выжать из способности большее. ...раздирает внутренности холодными когтями поднявшей голову способности — она как живой организм, запертый внутри хозяина и возжелавший выбраться из него любой ценой. Но какая разница, какой ценой, если на следующей неделе вновь виден небольшой сдвиг ближе к черно-зелёному?..

***

А в один день приезжает он. Тот, кто наглядно показывает, что способности развивают по-разному. Стремительно приближается время объявления дат битв на озёрах, до них самое большее — месяц, в школьных коридорах тут и там услышишь вопросы, главный из которых — «когда?..», и тысячи слов, скрашивающих томительное ожидание. Их ждут так же сильно, как и побаиваются. Приезд незнакомца из Академии не останется незамеченным — уже небось вся школа осведомлена или видела его несмотря на учебный час. «Он объявит даты» — всеобщее предчувствие. Да и господин Таар торжественно заявляет, что сегодня «важный день», только не спешит раскрывать подробности. Он не называет своего имени — говорит, не считает нужным, одет вызывающе в чёрное, но с серебряными крыльями на шее — вот и разбери, Кей-Лей или нет. Мэри, ловя на себе пренебрежительный взгляд чёрных глаз, склоняется к последнему — Кей-Леи друг друга не презирают, равнодушны к таким же, как сами, и просто пытаются выжить. В Академии их ни во что не ставят. Там свысока смотрят на всех, кто не преследует высшей цели — службы на благо Аогари и Клерасса, всех не стремящихся к большему и живущих в своём маленьком уютном мирке без желания его покинуть. Таким «мирком» считается и Горная школа. С каких пор в неё «переселяется» Академия? Картограф, Таори, теперь этот — безымянный. Не говорит имени — значит, надолго не задержится. Он появляется на прикладных в двадцатых числах марта с небольшой поклажей, запирает за собой дверь в зал, обменивается поклонами с Саато Тааром, а после наблюдает за учениками все то время, что они слушают теоретическую часть, позволяя разглядывать себя украдкой — мужчине около сорока, но жгуче чёрные короткие волосы не тронуты проседью. Средний рост, идеальная выправка — самый обычный человек, только по какой-то причине аура от него исходит тяжёлая, к нему не хочется подходить, наоборот — сбежать бы, да дверь закрыта. Можно подумать, что он с юго-востока, но уж больно бледная для этих мест кожа, испещренная, кстати, многочисленными шрамами, из которых самый заметный — круглый по обеим сторонам правой ладони. Темно-бордовый — получен не так давно, может, во время стычки с Клезаком, но никаких подтверждений догадкам не будет — мужчина разговаривает только с картографом, когда приходит время каждому заниматься своим делом. В случае Мэри это все ещё две колбочки.

— Прикладные занятия вместо картографии тебе понравятся, не переживай. — Кей-Леев до них не допустят.

«Лучше бы не допустили» — проносится в мыслях ученицы, когда перед ней оказывается третья колбочка. Думаете, она для более извращенного варианта её задания? Нет. Нужно быть готовой ко всему, верно? Из всех присутствующих приезду гостя рад только Саато — наконец не снисходительная улыбка, а весьма довольная, из его коротких фраз ясно, что он давно просил направить Академию кого-то из... идеологов? в Горную школу, и вот, наконец, дошла очередь до его прошения. Рад он и новым склянкам — не тем, что для подсвечивания кожи в разные оттенки зелёного и кратковременного усиления способностей, а каким-то совершенно иным, чьё содержимое не глотают, а вкалывают — из дорожной сумки появляются металлические шприцы. Это... напрягает. Особенно Кей-Лея, которого все детство искалывали, изучая яд, но сегодня вещество не делят на «для Кей-Леев» и «для остальных», а вкалывают каждому. Лекаря не зовут — незнакомец прекрасно справляется со всем сам, предварительно обильно смочив пальцы из какой-то фляги. Странно, что не пахнуло спиртом. Объяснений не следует. — Ч-что это? — один из учеников прячет за спиной руки, завидев, как после первого введения чего-то в плечо морщится Катриин, закатывая глаза и корча недовольную рожицу. — Еще один вопрос или попытка сопротивления, вылетишь отсюда, — идеолог не собирается протягивать руки или упрашивать, и лишнего шага к трусу не сделает. — Его способность весьма ценна, как и у всех здесь присутствующих, — вставляет свое слово Таар, а после обращается ко всем восьмерым ученикам, и голос его сквозит строгостью. — Попрошу не задавать лишних вопросов. «Вы никто, чтобы их задавать» — слышится это так. Сильные пальцы оставляют на бледной коже мокрые красные отметины, когда удерживают руку Кей-Лея, чтобы не дернулась. Мэри старается внешне расслабиться, но все сильнее напрягается внутренне — нехорошее предчувствие от третьей колбочки. «Что это?» — не лишний вопрос, и хорошо бы, дай хоть кто-то на него ответ, но, видимо, в Академии преподаватели привыкли к безропотному послушанию учеников и их слепому выполнению всего, что потребуется, поэтому не спешат объяснять. Это не для усиления способностей — никто бы не вколол это Кей-Лею, и Мэри надеется, что особо не почувствует действие жидкости. В последнее время из-за резкого увеличения нагрузки, возрастающей из недели в неделю, ее постоянно мутит, иногда горит тело — кажется, поднимается температура, но походы в лекарскую отняли бы слишком много времени, особенно если бы там её решили понаблюдать, отстранив от занятий. Мэри просто не может себе этого позволить, её результаты хуже, чем у остальных семи человек, и Саато это прекрасно видит. Скоро выгонит?.. Пока об этом не заикался, но выставить за дверь в один миг без права вернуться может — уже видели. Когда кожа привычно подсвечивается зеленоватым, Кей-Лей облегченно выдыхает. Громче, чем следовало, чтобы не привлекать лишнего внимания — картограф поджимает губы, отводя от неё взгляд на оценочные листы. — Рассаживайтесь по порядку, — один за другим называет имена и указывает места на небольшом расстоянии друг от друга у длинной стены зала, вдоль которой все усаживаются, выжидающе смотря на мужчин снизу вверх. Идеолог (или стоит звать его лекарем?..) сверяется с наручными часами, замирая посередине зала. Во время прикладных у какой-нибудь стены обязательно найдётся стул, который кто-нибудь из учеников приносит для Саато, чтобы тот не стоял целый час во время практики, вот и сейчас он одиноко темнеет в уголке — мужчины его игнорируют. Картограф выглядит оживленнее обычного, его взгляд ни на чем не задерживается, бегая от бумаг к лицам, от них — к часам, с которыми в очередной раз сверяется его знакомый. — Да простят нас Ао за своеволие. Ладони сложены треугольником в молитве, кончики пальцев касаются лба — так ненадолго замирают что идеолог, произнесший часть одной из молитв Ао, и Саато Таар, прикрывший глаза — не хочет смотреть на то, что будет дальше. Способности развивают по-разному. Способность — что это? Великий дар? Великое проклятье. Ао не терпят своеволия, не терпят людских попыток вмешаться в то, что сами создали, не терпят Академию за её многочисленные эксперименты. Не будь её стены защищены перьями нескольких поколений Аогари, не проживай в них фееры — величественные горы сровняли бы Академию с землёй за то, что идут против природы. Против самих Ао. Ао не прощают. Не важно, что дверь заперта (теперь кристально ясно, почему), Мэри рефлекторно дёргается к ней, как только приходит время. Сбежать — обманчивая мысль, будто это спасёт. Никто не знает, что там, в этих колбочках, было, но сдвинуться с места не выходит не из-за их содержимого — из-за идеолога. Его невидимой, но ощущаемой и пригвождающей к месту аурой пропитывается все помещение. Не выходит даже подняться — куда там до побега. Тело не лишено сил, напротив, переполнено ими настолько, что оторвалось бы от земли без крыльев — одним взмахом рук. В первые секунды это даже приятно — исчезает слабость, мучающая Кей-Лея вот уже несколько недель, но ещё немного, и от ощущения собственной силы становится больно. Хочется выплеснуть её как угодно, хоть выплюнуть, но во рту предательски пересыхает — ни капельки слюны на приоткрытых потрескавшихся губах. Хочется поймать взгляд картографа, но тот стоит, не открывая глаз — много раз видел подобное и больше не хочет, пресытился зрелищем? Знает ли сам, каково это? Пробовал добровольно или так же — насильно укол в руку без единого слова объяснений? Гадал так же, как гадают они, когда это кончится?.. Это. ...когда внутренности увеличиваются в размерах, пульсируя, сталкиваются друг с другом, ужимаются из-за нехватки места, толкают ребра, раскрывая их наружу. ...когда поток боли больше не контролируется, проникает даже в голову, откуда сосуд её обычно прогоняет, не разрешая завладевать разумом и разрывать изнутри виски ледяными иголками. ...когда убивающему изнутри яду становится так невыносимо тесно, что он готов разорвать эти вены, мышцы, кожу, разлететься с их ошметками по всему помещению и вцепиться в каждое живое существо. ...когда слышишь собственный скулеж, перерастающий в вой, и несмотря на чужое внушение начинаешь двигаться, но не к двери — корчишься на полу, изгибаешься так, чтобы пополам переломиться и высвободить из себя взбесившиеся частички Ао. ...когда в побелевшем мире возникают темно-зелёные пятна-тела, а собственные пальцы, сжимающие череп так, чтобы треснул, видятся бледно-зелеными полосами. Это длится бесконечно и одновременно нисколько — время исчезает, когда тело разом расслабляется не от потери сознания. Просто расслабляется, а потом... А потом возвращается слабость — ощущение, не имеющее ничего общего с вывернутыми рёбрами и проломленным пальцами черепом. Та слабость, что владеет телом Кей-Лея вот уже несколько недель, уживаясь в нем вместе с ядом. Тот беспрекословно подчиняется сосуду. Это всё... иллюзия? Иллюзия или нет — Мэри осторожно распластывается по полу, наслаждаясь его прохладой. Кажется, температура снова поднялась. Она могла бы встать и сбежать — вернувшееся в обычное состояние тело ей бы позволило, но морально на это нет никаких сил. Нет сил ни на единую мысль — абсолютная пустота в голове. — Это называется «выявлением граней», — негромкий голос Саато обволакивает стенки опустевшего сознания, он — единственное, что сейчас в нём. Над словами не хочется думать — в них безвольно вникаешь. — Частицы перемолотых перьев фееров и вода из первозданных озёр — основные составляющие эссенции, есть и другие, но их названия знакомы одним лекарям, а вам они ни о чем не скажут. Её всегда вкалывают, чтобы не было возможности извлечь из тела раньше времени. Всего несколько минут действия, но ощущения незабываемые — распирающая изнутри энергия из-за перьев и нейтрализующая любые способности вода. Её же нанесли на вашу кожу для предосторожности. — Кей-Лею можно было ещё больше, уж больно буйная, — на слова идеолога Мэри не реагирует, всё, что сейчас получается — прислушиваться к собственным ощущениям. Лёгкое жжение кожи лица говорит о том, что во время приступа она его сильно расцарапала. Это не было иллюзией. — Извивалась больше всех. — Мой коллега немного применил внушение, чтобы вы себя и друг друга не искалечили, — Кей-Лей тихо хмыкает, лениво переводя взгляд на свои пальцы. Под короткими ногтями запеклась кровь. — Мэри, конечно, отличилась. Возможно, эти слова Таара приковывают все взгляды к Кей-Лею, но она не знает, не знает и не хочет ни на кого смотреть, продолжая лежать в одной позе. Что хотите делайте — не встанет. Не сейчас. Не после такого. Как там господин картограф выразился перед прикладными? Сегодня «важный день», да? Так у него называются проверки на живучесть? Или что это? Итоговая тренировка, которую кто переживёт, тот молодец и всё в том же духе?.. Потихоньку мысли заполоняют голову, что не может не радовать — приходит в себя. — Как это действовало? Я ничего не почувствовала, — подаёт голос Кэтти. Всегда такая, всегда находит смелость задавать вызывающие вопросы, на какие у остальных не хватит духа. И не важно, кто перед ней — учитель, направляющий или идеолог. Да хоть феер. Способность Катриин никак не ощущается — пустота, которую она передаёт прикосновением при желании. Ничего не чувствовать — иногда Кей-Лей едва сдерживается от просьбы подержать её так за руку, чтобы хоть ненадолго сбежать от всех этих ощущений, от яда, вымораживающего изнутри. Пустота и опустошение — как же она завидует тем, чья способность никак не ощущается... Кто бы знал! — Спросишь потом у кого-нибудь, — обрубает попытку разговориться идеолог. Он бы, может, сделал выговор за вопрос, заданный без проявления уважения, но Таар продолжает объяснения, а перебивать его неэтично. — Вы могли заметить, что ваш цвет потемнел. Естественно, это всего лишь кратковременная реакция на эссенцию, — дальше Мэри едва ли вслушивается, чувствуя накатившую слабость, из-за которой сильно клонит в сон; прилагает немало усилий, принимая сидячее положение, чтобы не заснуть на полу тренировочного зала, но в общих чертах суть улавливает — целью эксперимента являлась замерка времени, за которое цвет изменился до черно-зелёного. Чем больше времени для этого потребовалось, тем больше потенциал. Кажется, идеолог что-то буркнул о прощании с теми, кто почернел в мгновение ока, а Таар попросил его не делать поспешных выводов и повременить с решением... Кей-Лею это неинтересно, к ней это не относится — лучше скажите, что делать тем, кто черно-зеленого вовсе не достиг, оставшись при обычном цвете?.. Даже если Мэри выгонят, сейчас ей не кажется это страшным — эмоции временно притупились. Когда им приказывают встать и построиться, ученица привычно встаёт возле неугомонной Катриин и не слушает, что им говорят — переспросит позже у соседки. Голова забивается обыденными вещами — нужно закончить до завтра ненавистное шитье, которым они занимаются последний год, сменить постельное белье и не забыть утром сдать свое и Катриин, если та ускачет раньше всех к строителям, проведать Айлара, снова выкроить время на тренировки с двумя склянками... Поскорее бы только убраться отсюда. — Да ты меня слышишь или нет? — в сочетании с ладонью, тормошащей костлявое плечо. А?.. Их же отпустили, ученики всей шеренгой откланялись Саато и его коллеге и поспешили на выход, Мэри в том числе. Почему её останавливают? Видимо, в слегка мутном взгляде читается яркое непонимание, раз картограф повторяет. Не без своей снисходительной улыбки. — Зайдем ненадолго в мой кабинет. Прямо сейчас. В первые дни знакомства с господином Тааром она никак не могла определиться, относится ли мужчина к Кей-Леям по-человечески или нет. Ответа нет до сих пор — и да, и нет. Открытой неприязни не выказывает, прикасается (да к тому же плечу), зовёт не безлико, а по имени — это по-человечески. Обсуждает по пути к кабинету с идеологом повторение сегодняшней пытки исключительно для Кей-Лея, говорит о ней так, будто Мэри нет рядом и права выбора не имеет и иметь не может — а вот это — нет. Господин картограф больше добродушный, нежели злой, но ведёт себя довольно противоречиво, и... Размышлять о нем можно много, только без толку это, лучше бы придумать, как совместить тренировку с колбочками и шитье, в противном случае о сне сегодня Кей-Лей может забыть. А ещё придумать бы, как рассказать о «выявлении граней» Астарвенту, напрасно прождавшему подругу за дверью — сегодня не он составит ей компанию в небольшой прогулке после прикладных.

***

— Послушай, — это уже в кабинете. ...а ещё господин картограф может быть мягким, отогревать ледяные пальцы в своих ладонях и говорить без раздражения и излишней строгости. Последние кабинеты-комнаты вплоть до шестьдесят первого пустовали, поэтому мужчина с жутким шрамом на ладони дошёл с ними до пятьдесят восьмого, а после скрылся за соседней дверью, оставляя картографа и его ученицу одних. Весь путь прошёл для Мэри в лёгком тумане — кружилась голова и подташнивало, но она не подавала вида. И сейчас, сидя напротив Таара за его столом, тоже молчит, не прося отпустить поскорее. Слушает. — Твой результат весьма любопытен, цвет едва ли поменялся, — заходит издалека, если собрался объявить об отчислении. Как-то это... мучительно, поэтому Кей-Лей позволяет себе дерзость, заканчивая прелюдии. — Вы отчислите меня? Скажите сразу, а завтра я верну Вам краски и... остальное, — запинается. Саато давным-давно забыл о них, да и не нужно ему ничего возвращать — не бедствует. И материалов, которыми он снабжает Кей-Лея, никогда в глаза ничего подобного не видевшего, у Таара навалом. Раздаёт всем, чтобы не захламлять кабинет. — Не перебивай, — отмахивается, расцепляя руки и отстраняясь. — Хочешь информацию в лоб — тогда знай, что для тебя «выявление граней» повторится в ближайшее время. С большей дозировкой. ...а ещё господин картограф может раздражённо барабанить пальцами по столу, выжидающе молчать, смотря глаза в глаза, и считывать всю гамму вызванных им эмоций. — Я н-не хочу, — выходит жалко. «А я спрашивал?» — рвётся с губ, но поджимаются они как никогда вовремя. Таар привык разговаривать с учениками Академии, обязанными выполнять его требования, а здесь... Чёртова окраина. Совершенно другие ученики, и разговаривать с ними следует иначе, ведь даже угрозы не всегда действуют. Почему? — Н-не приду, — а это совсем тихо. Точно. Им ведь есть, куда сбежать, Горная школа не стоит на отшибе, отгороженная от всего мира высокими охраняемыми стенами. Здесь вон — с одной стороны горы, а так безграничные поля и холмы до лесной кромки, и ни единого целого забора, только загоны для лошадей — сбегай не хочу. И тут дело не только в отсутствии высоких стен — этим детям есть, к кому сбегать. У Кей-Лея, вон, есть опекун, и этого Саато слегка опасается — ему не хочется, чтобы талантливая ученица куда-то скрылась. Поэтому с ней нужно... осторожнее. По этой причине он достаёт два граненых стакана и наливает в них что-то холодное, напоминающее сладкий травяной чай — это почти он и есть. Мэри смотрит на поставленное перед ней с опаской, пробовать не спешит, даже когда мужчина подаёт пример, отпивая — мало ли... После сегодняшнего доверие ко всяким незнакомым жидкостям сведено к нулю. — Ты очень бледная, сладкое тебе не помешает, — объясняет, звонко постукивая по стакану. И пока что молчит, собираясь с мыслями, чтобы подать их в более мягкой манере. Тут как получится, конечно, но. Таар преподносит это так, как может, пробегаясь по мысленно намеченным пунктам и озвучивая их. Это не приказ, а соглашение, договорённость, взаимное согласие с несколькими условиями, где первое — повторному «выявлению граней» быть; второе — в целях безопасности оно пройдёт у первозданных озёр; третье — если Кей-Лей не явится туда, о дополнительных может забыть; четвёртое — взамен на молчание о неприятной процедуре Таар выпишет ей приглашение в обсерваторию, при которой есть и картографическая мастерская. Последнее — на летних каникулах и не от широкой души, просто в обсерваторию Саато вхож как в дом родной (как в Академию, то есть), потому что только с одним Таори бывал там не один десяток раз. В обсерватории будет, кому присмотреть за девочкой, которая вне тренировок вполне неплохо держит себя и свою способность в руках — следовательно, не сильно опасна, можно выпускать «в люди» за пределами школы. Если повторное «выявление граней» покажет хорошие результаты, за Кей-Леем нужно будет пристальнее наблюдать — будет лучше, проведи она летние каникулы не у опекуна, а под присмотром. Если не покажет... Тогда... тогда Саато тоже сдержит обещание, ему оно ничего не стоит, так, написать и отправить одно-единственное письмо, на которое ему не ответят отказом. И Мэри ему не ответит отказом — видит же, как прикипела к этим картам, как старается, что-то там сама вычитывает, как корпит над каждой черточкой и непонятными словами, значение которых всегда осторожно уточняет. Если Саато её прогонит, так и продолжит сидеть, только одна в какой-нибудь библиотеке. Не сможет ведь прекратить занятия, верно? Не захочет. Впереди у нее перспективы получше, чем просиживание часов в библиотеке, только чутка болезненные. И то, проклятье-способность Кей-Лея поможет ей это повторно пережить. Таар не просчитывается — условия приняты. — Вы просто не оставили мне выбора, — и с грустной улыбкой заправит непослушные пряди за уши. Из-за тёмных волос бледная кожа кажется ещё более нездоровой. Осунулась за последние пару недель, это сильно бросается в глаза. Один стакан сладкой воды здесь не поможет. — Я могу идти? Вы только скажите, когда мне снова явиться. — Мы обговорим это, — кивком укажет на стенку, за которой находится гость из Академии. Никаких имён не называется. — Не раньше чем через пару дней, лучше бы подождать недельку, но не думаю, что мой коллега сможет задержаться здесь так надолго. Я сообщу тебе накануне, а пока что иди отдохни. И никаких упражнений с колбами! Знаю, что ты сидишь над ними в любое свободное время, но до «выявления граней» воздержись, чтобы не сделать себе хуже. Господин картограф, Вы наблюдательны. Только первый будете ругать за отсутствие результата?.. — Если не буду тренироваться, мой цвет посветлеет, — да, Ваши слова приняты, нет, им не собираются следовать — не та ситуация. — Даже если так, на следующей неделе я закрою на это глаза, — уговоры на уговорах. Хорошо, что взаимные — ученица мнется у дверей, скусывая ранки на губах, и нерешительно кивает, после желая хорошего вечера и скрываясь за дверью. «Вы просто не оставили мне выбора» — Саато Таар поступил так, как учили в Академии.