Последствия

      Гинтоки сидел на краю постели и держал в руках кожаный ремень, обычно придерживающий его кимоно, которое он никогда не носил правильно. Кимоно на нем больше не было, оно валялось где-то на полу, но остальную одежду Гинтоки снять не успел. Он посмотрел на ремень, потом на Хиджикату, напряженно расхаживающего по маленькому номеру очередного дешевого отеля. Саката подозрительно улыбался, пытаясь этим взглядом на что-то намекнуть.       — Хиджиката-кун, что такое? Ты сегодня еще более нервный, чем обычно.       Еще бы Тоширо не был нервным. Горничная явно спасибо не скажет, когда завтра обнаружит в этом номере пепел сигарет, втоптанный в ковровое покрытие. Не то чтобы Хиджиката хотел обидеть ни в чем неповинную женщину с маленькой зарплатой, но он не мог перестать курить, а место в пепельнице уже закончилось, да и не стал был он ее с собой носить, пока мерил комнату шагами.       Это была их первая встреча с того момента, как Хиджиката решил, что поговорит с Гинтоки обо всем, что случилось за последнее время. Настроен он был твердо, но вот успокоиться все никак не получалось. Он не знал, с чего начать.       — Иди сюда, — позвал Гинтоки, потянувшись к нему обеими руками, ремень он положил на кровать. — Тебе нужно расслабиться, хотя… я думал ты будешь не против немного развлечься, — ремень опять оказался в его ладони, — как насчет использовать это?       Тоширо резко остановился и гневно затянулся сигаретой.       — Знаешь что? — начал он. — Да пошел ты, Гинтоки! Я не хочу развлекаться таким образом! Мне с самого начала это не нравилось!       Выражение лица Сакаты переменилось, он свел брови к переносице и посмотрел с недоумением. Минуту, может больше, он провел в тяжелой задумчивости. После ему будто бы даже стало жаль.       — В смысле? — переспросил Гинтоки. — Что тебе не нравилось?       Хиджиката швырнул окурок в переполненную пепельницу и тут же взял следующую сигарету. Несмотря на его огромный опыт в этом деле, он чувствовал, что еще немного и его точно начнет тошнить от передозировки никотином.       — Все, что ты затеял! — пояснил Тоширо, злясь на себя за неспособность говорить спокойно и без претензий. — Какого хрена? Все было нормально, а потом ты просто взял и заявил о своих ненормальных фантазиях. Как, по-твоему, я должен реагировать на то, что ты не можешь трахаться без боли? Что это вообще такое?!       Гинтоки пожал плечами и посмотрел вниз, скрывая глаза за челкой.       — Сразу не мог сказать? — спросил он с долей явной обиды. — Я бы никогда не стал заставлять тебя делать то, что ты не хочешь. Но, — Гинтоки повысил голос, — все выглядело так, будто ты не против!       — Я… я думал, что ты просто хочешь поменяться ролями или вроде того, — Хиджиката подавил приступ кашля, царапающий горло изнутри, но продолжил курить, — но я не хотел причинять тебе боль. Что б ты знал, меня такое не возбуждает.       — Хорошо. Давай просто забудем это, — предложил Саката.       — И? Ты найдешь кого-то другого, кто согласится потакать твоим больным фетишам?       Гинтоки вновь пожал плечами.       — Уже нашел?       — Хиджиката-кун, ты ревнуешь что ли? — спросил Гинтоки, невесело улыбнувшись.       Может Тоширо и ревновал, но дело было совсем не в этом. Идея все забыть казалась заманчивой, но Хиджиката знал, что у него не получится. Он никогда не забудет красное освещение и то, каким был взгляд Гинтоки, когда чужие пальцы сжимали его шею. Хиджиката должен был разобраться во всем, чтобы сохранить ту связь между ними, которая уже давно стала слишком крепкой, чтобы безболезненно ее разорвать.       — Нет, я не ревную! — возразил Тоширо. — Я просто хочу понять, почему тебе это надо и почему именно сейчас ты решил сказать об этом!       — Подумал, что могу, — ответил Гинтоки. — Но это всегда было, я раньше не говорил, потому что не убедился в том, что могу тебе доверять.       — Теперь убедился? — недовольно спросил Хиджиката, вновь вытаскивая сигарету из пачки.       Ему было приятно, что Саката буквально прямым текстом заявил о том, что доверяет ему, но только вот доверия эти слова не вызывали. Может он и доверял достаточно, чтобы попросить реализовать свои желания, но это доверие так и осталось где-то на смятых простынях. Во всем, что выходило за рамки секса, Гинтоки Тоширо точно не доверял.       Саката утвердительно кивнул.       — Тогда скажи, почему тебе нужна боль, — потребовал Тоширо, решившись на прямой зрительный контакт.       — Да просто так, — Гинтоки усмехнулся, но это было наигранно. — Не у всего должны быть причины, Хиджиката-кун.       — У всего есть причины, — возразил Тоширо. — Наши желания — это последствия того, что произошло в прошлом, разве нет?       — Последствия того, что произошло в прошлом? И что же со мной произошло в прошлом?       «Я не знаю. Но я догадываюсь, что с тобой произошло много плохого. Возможно, ты сделал что-то плохое, и до сих пор хочешь наказать себя за это. Я понимаю, я тоже иногда чувствую вину за то, что убиваю, пусть и делаю это по долгу службы. Ты сожалеешь о том, что было на войне, да, Белый Демон? Или… может, с тобой делали что-то плохое, и теперь ты бессознательно хочешь повторения этого опыта? Или… Я не знаю! И разве это не я должен у тебя спрашивать?» — подумал Хиджиката, выпуская дым изо рта.       Они с Гинтоки не ссорились, но у Тоширо было такое ощущение, что еще немного и они точно начнут. Он не жалел о том, что они встретились сегодня, он сам предложил и был намерен довести начатое до конца, но атмосфера в комнате угнетала.       Так и не дождавшись ответа, Гинтоки потребовал:       — Сядь.       Хиджиката повиновался, занимая место на кровати рядом с Гинтоки, но он сохранил между ними дистанцию.       Саката выхватил недокуренную сигарету из его пальцев и отправил ее в пепельницу.       — Прекращай, тут и так дышать нечем.       — Могу окно открыть, — предложил Хиджиката.       — Скорее всего, они тут не открываются. Ты слышал, что самоубийцы часто выбирают отели, чтобы отправиться в последний путь?       Тоширо ни в какой последний путь отправляться не собирался, но все равно чувствовал себя самоубийцей. Почему-то осознание того, что прямо сейчас он рискует разрушить все, что было между ним и Гинтоки, ощущалось как самоубийство. Если все закончится, дальнейшая жизнь пусть и не исчезнет, но уже никогда не будет прежней.       — Ты ответишь, если я спрошу о личном? — осторожно поинтересовался Хиджиката, игнорируя высказывание про самоубийц.       — Это допрос что ли? — усмехнулся Саката и сказал: — Зависит от того, что ты спросишь.       Первое правило любого допроса — расположить допрашиваемого к себе. Никогда не стоит начинать с того, что действительно хочешь узнать. Но и не по теме болтать не следует. Первый вопрос должен быть отвлеченным, но важным.       — Как ты понял, что тебе нравятся мужчины? — спросил Хиджиката.       Гинтоки рассмеялся. Кажется, он раскусил Тоширо раньше, чем тот рассчитывал.       — Хочешь узнать, как я докатился до такой жизни? Что ж… на самом деле, женщины мне тоже нравятся. Мне все равно на пол человека, просто с некоторыми людьми я люблю спать больше, чем с другими. С тобой вот мне почему-то понравилось, хотя твоя любовь к майонезу и сигаретам меня по-прежнему бесит.       Хиджиката был польщен таким откровением, но это было не то, что он хотел услышать.       — Кто был до меня? — спросил Тоширо, сомневаясь в том, что имеет право такое спрашивать. — Ты помнишь свой первый раз с мужчиной?       — А ты?       Требуя честности, стоит отплатить такой же честностью. Хиджиката ответил, потому что ему особо нечего было скрывать.       — Да, когда я только попал в Эдо, я познакомился с каким-то парнем в баре и… ну все собственное. Мне понравилось больше, чем с женщинами.       — Эх, скучно, — вздохнул Гинтоки, беззаботно закинув руки за голову, — я вот попал в плен к аманто, когда мы проиграли битву, и они насиловали меня двое суток, а потом я сбежал.       До того, как Тоширо успел переосмыслить услышанное, Саката звонко рассмеялся и сказал:       — Шутка.       Хиджиката рассержено ударил его локтем в бок.       — Идиот, я пытаюсь серьезно с тобой поговорить! И как ты вообще можешь шутить о таком?!       — Ладно, — Гинтоки тяжело вздохнул, — если тебе так интересно, то это был Зура.       Для Хиджикаты данная информация открытием не стала, он всегда подозревал что-то подобное, но в груди все равно неприятно кольнуло. Он спросил:       — Вы с Кацурой были вместе?       — Возможно.       — А теперь?       — Что теперь? — Саката снова рассмеялся. — Не, мы с Зурой разошлись во взглядах. Кстати, когда вы уже этого террориста за решетку отправите?       Хиджиката умолчал о том, что на прошлой неделе был как никогда близок к этому. От сердца отлегло, но легче ему не стало. Курить Тоширо больше не мог и теперь, из-за желания хоть чем-то занять руки, сжимал пальцами ткань собственных брюк. Плевать, что Гинтоки увидит его напряжение.       — Только поэтому?       Хиджиката чувствовал, что дело не только в том, что Кацура и Гинтоки, как сказал последний, «разошлись во взглядах». Этого будто бы недостаточно. Отношения (если они, конечно, были), построенные на кровавом поприще войны, вряд ли разорвутся из-за разногласий. Гинтоки, будь на то его воля, заставил бы Кацуру оставить идеи о возрождении свободной Японии, Хиджиката почти не сомневался в этом. Однако Гинтоки этого не сделал. Почему?       Саката опять улыбался, но теперь как-то иначе.       — Можешь считать, что я ему изменил с… не важно.       Хиджиката напрягся еще сильнее. Он выпрями спину и внимательно посмотрел на Гинтоки. Он замолчал слишком резко. В голову Тоширо закралось подозрение: он собирался сказать о том, с кем именно изменил Кацуре, но передумал. Если он собирался назвать имя, значит, Хиджиката, скорее всего, знал этого человека. Хотя, возможно, Гинтоки сделал это с какой-нибудь продажной женщиной, но это не было похоже на правду. К тому же в самурайской среде это вроде как считалось нормой, и даже женатые мужчины без всякого презрения пользовались услугами проституток. Нет, тут явно что-то куда более серьезное.       Первые годы службы в Шинсенгуми Хиджиката потратил на то, чтобы узнать как можно больше информации о Джои времен войны. Поимка ее участников тогда была приоритетной задачей. Но Тоширо мало чего узнал, почти все свидетельства событий тех лет были уничтожены, а те, что сохранились, ничего особо не давали. Однако кое-что Хиджиката все же знал. Ему удалось выяснить, что Кацура Котаро связан с тремя людьми. Одним из них был Белый Демон, другой сбежал куда-то в космос, с третьим Тоширо был косвенно знаком.       — Шинске Такасуги, — тихо произнес Хиджиката.       — Ты угадал, поздравляю.       Гинтоки привычно усмехнулся, но ничего привычного в этом не было. Тон его голоса был острым, как меч, и холодным. Тоширо не помнил, чтобы слышал этот тон раньше. Взгляд Гинтоки резал и обезоруживал, и как бы предупреждал: «Не лезь в это». Но, вот незадача, Хиджиката уже нырнул в омут с головой.       — Почему ты это сделал?       Тоширо не ожидал, что Саката ответит, но тот ответил:       — Потому что Такасуги оказался способен на то, на что Кацура не был. Я никогда ему особо не нравился, а после того, как я… после, он меня возненавидел. Когда-нибудь он снова придет, чтобы убить меня и, когда это произойдет, я хочу, чтобы ты оставался в стороне. Ты меня понял, Тоширо?       Хиджиката не понял. Все его мысли закончились на фразе «после того, как я…». После. После чего?       Кажется, это было оно. Тоширо чувствовал, что максимально близко подобрался к причине всех страданий Гинтоки. Мурашки пробежали по спине, вдруг стало очень холодно. Хиджиката закусил губу, пытаясь игнорировать стук сердца в ушах. На висках выступили капли пота. Он ощущал что-то, похожее на опасность, тело отчаянно пыталось выбрать одну из трех реакций: бей, беги или замри.       Хиджиката решил бить.       — Ты просил Кацуру о том же, о чем попросил меня? — спросил он.       Гинтоки долго молчал. Он смотрел в пустоту, чуть опустив голову и, кажется, даже не дышал. На мгновение Тоширо показалось, что это конец. А потом…       Саката вдруг улыбнулся, совершенно нормально. Чувство опасности исчезло также быстро, как и появилось.       — Вы с ним похожи, Зура тоже думал, что мне нужна его помощь, но я никогда в ней не нуждался. Поэтому, Тоширо, прошу тебя, перестань. Не надо ворошить прошлое, оно ушло и больше никогда не вернется. Я отрекся от него давным-давно, и я надеюсь, что ты с уважением отнесешься к моему выбору. Не разрушай то, что у нас есть. Я не хочу потерять тебя так же, как потерял его. Не хочу, понимаешь? — голос Гинтоки дрогнул. — Есть вещи, о которых я никогда не расскажу тебе, потому что я не смогу быть с тобой, если ты узнаешь. Но они больше не имеют значения, поверь. — Гинтоки выждал паузу, необходимую для смены темы. — Мне жаль, что между нами возникли недопонимания. Прости, что заставил тебя делать то, чего ты не хотел. Такого больше не повторится, обещаю. Между нами все будет по-прежнему. Так ведь?       Гинтоки обхватил лицо Хиджикаты обеими руками, стер каплю холодного пота с его виска. Он смотрел с надеждой, но мольбы в его взгляде было куда больше. Это была та мольба, с которой приговоренные к смерти опускаются на колени перед своими палачами и молчаливо просят сохранить им жизнь.       Тоширо слишком хорошо был знаком с этим взглядом. Он всегда оставался непреклонен перед ним, но теперь он проиграл. Он сдался. Он знал, что больше не будет спрашивать ни о чем. Он принял чужие условия и на мгновение поверил в то, что все действительно может быть по-прежнему. Но уже тогда он понимал, что по-прежнему не будет.       Гинтоки наклонился к Хиджикате, словно для поцелуя, но он не поцеловал. Точнее поцеловал, но в уголок губ. В этом жесте имелось что-то очень трепетное и по-детски наивное. После Саката обнял Тоширо, крепко обвил его обеими руками и положил голову на его плечо.       Хиджиката почувствовал, что Гинтоки едва ощутимо трясет. Эта дрожь передалась ему. Он обнял в ответ, вдруг понимая, что они никогда до этого не обнимались, не считая тех ночей, когда засыпали, прижавшись друг к другу. Это было так просто. Просто объятия. Но это было чем-то куда более глубоким, чем секс, чем поцелуи, чем что угодно другое. Что-то очень хрупкое и важное. Просто объятия.       — Мне все равно, что было в твоем прошлом. Но ты можешь мне рассказать. Я тебя не оставлю, — прошептал Хиджиката.       — Пожалуйста, не говори больше ничего об этом, — попросил Гинтоки.       И Тоширо не говорил. Он лишь обнял Сакату крепче и погладил по спине.       Неизвестно, сколько времени они так просидели. Много, наверное. По крайней мере достаточно, чтобы успокоиться. Но не забыть. Хиджиката никогда не забудет этот разговор, даже если когда-нибудь их пути разойдутся навеки и Саката Гинтоки из реального человека превратится для него лишь в теплое воспоминание о последний годах молодости и весне, пришедшей в Эдо вместе с солнечным светом и цветущей сакурой.       Когда Гинтоки выпутался из его объятий, Тоширо снова хотелось курить, но он не стал.       — Эх, уже двенадцать, что-то спать захотелось, — сказал Саката, потянувшись.       Он снова был самим собой, словно ничего и не было. Этот талант у него не отнять.       Хиджиката спать не хотел, но чего-то другого он не хотел вдвойне.       — Ты останешься на ночь? — спросил Гинтоки.       Едва ли Тоширо мог поступить иначе. Он сомневался, что уснет, но все равно согласился. Ему не хотелось оставлять Гинтоки ни этой ночью, ни на рассвете. Никогда. Возможно, если бы не Шинсенгуми, он бы предложил Сакате уехать из этого шумного города, купить домик где-нибудь в горах и прожить в нем остаток жизни. Идея, конечно, звучала как откровенный бред, но почему-то вызывала исключительно приятные ассоциации.       Сказав, что он останется, Хиджиката быстро принял душ и вернулся в постель. Свет в номере уже не горел, но, из-за того, что неоновая вывеска расположилась прямо над окнами, в комнате не было темно.       Тоширо забрался под одеяло, но так и не решился прикоснуться к Гинтоки. «Могу ли я обнять его?» — проскользнул вопрос в голове. Очень хотелось, но что-то останавливало Хиджикату. Сегодня он и так уже пересек все границы дозволенного. Теперь ему казалось, что у него нет права даже на те вещи, которые никогда не облагались запретом.       В итоге Гинтоки сам обнял его со спины. Хиджиката нашел его руку под одеялом и осторожно сжал ее. Тоширо думал, что уснуть не получится, но он провалился в забытие на удивление быстро. Однако у него не получилось проспать больше пары часов.       Хиджиката проснулся, услышав какое-то бормотание позади. Гинтоки больше не обнимал его, ничто не помешало повернуться и посмотреть.       — Простите, я не хотел, простите, — неразборчивый шепот сорвался с губ Сакаты.       Он спал, но его мучал кошмар.       Неоновая вывеска продолжала освещать комнату голубоватым светом. Он был достаточно ярким, чтобы Хиджиката все увидел. Ресницы Гинтоки дрожали, крупные прозрачные капли возникали под ними и кривой дорожкой скатывались на подушку.       Тоширо замер. Он многое повидал в своей жизни и, казалось, был готов к чему угодно, но только не к этому. Он и раньше пару раз становился свидетелем ночных кошмаров Гинтоки, но… слезы? Такого никогда не было. Хиджиката не ожидал, что Белый Демон может плакать. Только вот Гинтоки был всего лишь человеком, и он мог.       Клинок вины вонзился в сердце. Это ведь Тоширо заставил Сакату вспомнить о прошлом сегодня. И, что намного хуже, он исправил ситуацию исключительно для самого себя, но никак не для Гинтоки. Добившись своего, Хиджиката так и не помог ему с тем, что заставляло его желать боли, пить слишком много саке и позволять кошмарам тревожить свой сон.       Тоширо, опасаясь разбудить, придвинулся ближе, обнимая бережно и аккуратно. Он запустил пальцы в пушистые волосы Гинтоки и оставил поцелуй на его щеке, соленой от слез. Скоро эти слезы прекратились, но Хиджиката совсем не почувствовал себя лучше. Наверное, впервые в жизни, он совсем не понимал, что ему делать дальше.