Последствия

      Хиджиката, что удивительно, быстро пошел на поправку. Голова продолжала болеть, но, по сравнению с первым днем, боль казалась почти незаметной. Возможно, жизнь с Гинтоки пошла на пользу, хотя логика подсказывала, что это не так.       Гинтоки считал, что все болезни лечатся клубничным молоком. Уже к середине второго дня пребывания в его доме, Тоширо больше не мог смотреть на эту сладкую розовую субстанцию, и наотрез отказался его пить. Гинтоки также пытался отбирать у Хиджикаты сигареты, запрещал ему есть слишком много майонеза и заставлял весь день лежать в постели. Хиджиката всячески сопротивлялся, что приводило к мелким конфликтам. В общем, вряд ли его состояние улучшилось благодаря жизни с Гинтоки, скорее, это произошло вопреки.       В любом случае, к концу своего больничного, Тоширо чувствовал себя почти что хорошо. И лишь понимание того, что уже завтра придется вернуться к работе немного расстраивало. Странно, ведь раньше, Хиджиката жил исключительно работой и был уверен в том, что она — единственное, в чем он нуждается. Однако с недавних пор нуждаться в Гинтоки он стал намного сильнее.       Так-то Хиджиката не планировал у него оставаться, но оно само собой вышло. Точнее, Саката просто его не отпустил. Пришлось позвонить Кондо-сану и соврать о том, что он уехал в горы дышать свежим воздухом и лечить свою бедную голову. Командующий от всей души похвалил его за то, что он наконец-то поступил благоразумно и решил отдохнуть от работы.       С Гинтоки, несмотря на все раздражающие факторы, вроде клубничного молока и беспорядок в доме, было хорошо. Тоширо нравилась непринужденная атмосфера, царящая вокруг Сакаты, и все же он так и не смог полностью расслабиться. Он постоянно наблюдал за Гинтоки и думал больше положенного, хотя, вроде, уже все для себя решил. Неуверенность стала главным врагом Хиджикаты, он сомневался в том, что у него получится осуществить задуманное. Сбивало с толку еще и то, что Гинтоки был в порядке. Если задуматься, то он всегда был в порядке, если не считать пустого взгляда и тех ненормальных желаний.       Гинтоки больше не снились кошмары, и ни о чем подозрительном он больше не просил и, сдержав свое слово, к Хиджикате не приставал, почти заставив того поверить, что их действительно связывает не только секс. Саката заботился о Тоширо, не требуя ничего взамен (хотя, скорее всего, когда-нибудь потребует), он много улыбался и шутил и, кажется, был рад жить эту жизнь. Однако Хиджиката не обманывался этим, понимая, что где-то в глубине призраки прошлого продолжают терзать его.       Тоширо знал, что легко не будет, и реализация абстрактного плана под названием «убедить Гинтоки в том, что он достоин любви» займет ни один день, ни одну неделю и ни один месяц. Но, в любом случае, нужно было с чего-то начинать.       Решение внезапно пришло к Хиджикате вечером третьего дня. Они с Гинтоки сидели перед телевизором и смотрели какое-то дурацкое телешоу, участникам которого приходилось преодолевать полосу препятствий. Саката комментировал каждую их неудачу и утверждал, что, будь он на их месте, то запросто выполнил бы все задания. Хотя, окажись он на том телешоу, повторил бы судьбу других участников.       Тоширо мало заботило происходящее на экране. Он постоянно переводил взгляд на Гинтоки и боролся с навязчивым желанием взъерошить его и без того пушистые волосы. А еще он хотел его поцеловать. За последние дни они этого почти не делали. Но если и делали, поцелуи не заходили дальше чего-то невинного и милого. Однако Хиджиката, признаться честно, соскучился по ласкам другого толка.       Гинтоки продолжал насмехаться над участниками телешоу. Он облизнул пересохшие губы, проглотил слюну, от чего его кадык дернулся и чуть откинул голову назад. Примерно тогда же Хиджиката решил, что пора отблагодарить его за все эти дни.       Если задуматься, все ведь началось именно с секса. Не только их взаимоотношения, но и проблемы. Тоширо всегда знал о том, что Саката скрывает свое темное прошлое, но, не попроси он причинять ему боль в постели, Хиджиката оставил бы это на его совести. Но с того момента, как это произошло, проблемы Гинтоки перестали быть исключительно его проблемами. Учитывая то, что начались они с секса, то и начать их решать, возможно, тоже стоило через постель.       Хиджиката не был силен в разговорах. К тому же, как показывала практика, разговоры ничего не дали. Однако Тоширо мог кое-что сделать, хотя бы попытаться.       Он не думал долго и ни в чем не сомневался. Хиджиката взял со стола пульт и нажал на красную кнопку. Экран телевизора резко сделался черным, а Гинтоки возмущенно толкнул Тоширо локтем и сказал:       — Эй, какого хрена? Я хочу узнать, кто победит!       Хиджиката не стал пытаться убедить его в том, что это неважно и не утешать тем, что повтор шоу можно будет посмотреть завтра утром. Он прильнул к Гинтоки, целуя его в губы. Саката напрягся и замер, но на поцелуй лениво ответил.       Тоширо не стал терять времени, сразу запустив пальцы под воротник Гинтоки, тем самым касаясь его груди. Второй рукой он принялся расстегивать застежки. И вот тогда Саката ненавязчиво оттолкнул его.       — Полегче, — усмехнулся он. — На что ты намекаешь, Хиджиката-кун?       Гинтоки зачем-то сделал вид, что не понимает.       — Я соскучился, — признался Хиджиката.       — Как ты мог соскучиться, если мы три дня были вместе? — скептически поинтересовался Саката. — Вообще-то ты мне даже надоел. Ты просто невыносимый, знаешь ли. Я был готов пожертвовать тебе все свое клубничное молоко, а ты отказался! Как так можно?       — Хватит издеваться, — попросил Тоширо, — ты прекрасно понимаешь, о чем я.       Руку Тоширо не убрал, продолжая вырисовывать на груди Гинтоки хаотичные узоры кончиками пальцев. Хиджиката предпринял еще одну попытку поцеловать чужие губы, но Саката выставил ладонь вперед, от чего поцеловать вышло не его губы, а его пальцы.       — Уверен? Голова не болит? — достаточно серьезно спросил Гинтоки.       — Нет, — заверил Тоширо, — мне хватило пары стаканов клубничного молока, чтобы все прошло. Позволь отблагодарить тебя. Но…       — Но? — переспросил Саката, когда реплика Тоширо оборвалось на полуслове.       — Но у меня есть одно условие.       — Ага, то есть я тут лечил тебя все эти дни, а теперь ты еще условия ставить будешь!       — Не в этом смысле, — возразил Хиджиката, — я просто хочу кое-что попробовать.       — Мне уже страшно.       — Ничего страшного не будет, наоборот…       Тоширо было трудно сформулировать свои мысли, потому что он пока сам толком не понимал, что именно собирается сделать. У него не имелось конкретного плана, но имелось одно желание — показать Гинтоки, что нежность может быть ничуть не хуже грубости. Не то чтобы он умел быть нежным, но все однажды случается впервые. Может, конечно, у него ничего и не получится, но попробовать стоило.       — Ты говорить разучился? — спросил Гинтоки, заправив прядь волос Хиджикаты за его ухо.       Тоширо не собирался ничего ему объяснять из-за подозрений, что Саката откажется.       — Может ты передумал насчет моих желаний? — предположил Гинтоки. — Было бы неплохо.       — Нет, — ответ Тоширо был твердым и непреклонным.       Он не передумал и никогда не передумает. Вместо этого он собирался сделать с Сакатой что-то, являющееся полной противоположностью его желаний.       — Так какое у тебя условие? — спросил Гинтоки немного разочарованно.       — Доверься мне, — попросил Хиджиката, заглянув в вишнево-алые глаза напротив.       — Мне надо стоп-слово придумать? — с наигранным волнением произнес Саката.       — Не надо, просто ответь, ты мне доверяешь или нет?       — Допустим.       — Да или нет?       Гинтоки задумался и ответил лишь спустя несколько секунд, но ответил уверено.       — Да.       Хиджиката опять поцеловал его, и теперь Гинтоки этому не стал препятствовать. Он разомкнул губы, чем Тоширо тут же воспользовался, скользнув языком в его рот. Внутри постепенно начал разгораться огонь. Хиджиката действительно соскучился по близости. Быть рядом с Сакатой три дня и не иметь возможности коснуться его по-взрослому, было не так и просто.       Утонув в глубине поцелуя, Тоширо окончательно разобрался с застежками на кофте Гинтоки и теперь очерчивал пальцами кубики его пресса. Чужая кожа была теплой и очень приятной на ощупь, бархатистой и мягкой. Раньше Тоширо никогда не замечал, что она такая. Его начало немного вести от этих прикосновений.       Сердцебиение Гинтоки участилось, он оторвался от губ Хиджикаты на мгновение, чтобы глубоко вздохнуть, и после вновь дотронулся своими губами до его губ. Тоширо чувствовал, как где-то внизу живота, начинает завязываться узел. Ему было слишком много лет, чтобы возбудиться от одного только поцелуя, но поцелуя с Гинтоки видимо было достаточно.       Хиджиката не мог позволить произойти всему в гостиной на диване. Он нехотя отлип от чужих губ и, взяв Гинтоки за рукав кимоно, пробормотал:       — Идем.       Саката, надо полагать, ожидал, что они переместятся в спальню, поэтому расстроился, оказавшись в ванной. Он недовольно вздохнул и покачал головой, но, что поделать, врожденная чистоплотность Хиджикаты не давала ему заняться сексом, предварительно не приняв душ, каким бы сильным не было желание и предвкушение.       Тоширо принялся избавлять Гинтоки от одежды. Расстегнув ремень, он спустил штаны вместе с бельем и провел руками по бедрам, оставил короткий поцелуй где-то в районе нижней части живота. Член Сакаты, постепенно наливающийся кровью, коснулся его щеки. Не сдержавшись, Тоширо обхватил его рукой и поднес к губам, невесомо дотрагиваясь ими до головки. Он все еще считал необходимым принять душ, но никакой брезгливости не испытывал.       Гинтоки отшатнулся к стене, уперевшись в нее спиной и, тяжело дыша, спросил:       — Твое желание — это потрахаться в ванной что ли?       Хиджиката нехотя отстранился и, пока Гинтоки пытался выпутаться из своих штанов, разделся догола. Он толкнул Сакату под душ, включив воду. Пока она не стала нужной ему температуры, Тоширо несколько раз поцеловал Гинтоки в шею и мочку уха, его чувствительное место, от чего у них обоих возбуждение стало еще более явным.       Дрожащей рукой Хиджиката вылил гель для душа на мочалку. Гель для душа с запахом клубники. Кажется, Гинтоки и все вокруг него пахло ей. И пускай клубничное молоко Тоширо не особо нравилось, от этого запаха он медленно сходил с ума в хорошем смысле.       Приказав Сакате ничего не делать, Тоширо прошелся мочалкой по чужой коже. С верхней половиной тела проблем не возникло, с нижней, впрочем, тоже, пусть для этого Хиджикате и понадобилось опуститься перед Гинтоки на колени. Сделав это, он ощутил внутри какое-то будоражащее незнакомое чувство. Оно стало сильнее, когда Хиджиката дотронулся мочалкой до ягодиц Гинтоки, а рукой, покрытой ароматной пеной, до твердого члена.       — Мда уж, — беззлобно усмехнулся Саката, — не ожидал я от тебя такого, замкомандующий Шинсенгуми.       В настоящий момент Тоширо забыл о том, что он замкомандующий Шинсенгуми, да и не был он им теперь. Теперь он был самим собой. Реальная жизнь осталась где-то в другом месте, здесь же были только истинные чувства Хиджикаты и его любовь к Гинтоки.       — Заткнись, — приказал Тоширо, продолжая водить мочалкой по коже Сакаты.       Закончив, он поднялся и поцеловал Гинтоки в губы. У мыльной пены был горьковатый привкус, но поцелуй все равно казался сладким. Хиджиката обнял Сакату обеими руками, чувствуя твердый член, упирающийся в бедро, и чуть было не забыл о том, что ему тоже не мешало бы помыться. Ради этого, к сожалению, пришлось разорвать контакт, но о себе Тоширо позаботился быстро. После он смыл пену с них обоих и выключил воду. Взял полотенце и бережно промокнул волосы Гинтоки, их он старался не мочить, но влага все равно попала.       Тоширо немного трясло от нетерпения, но он не давал себе окончательно потерять контроль над ситуацией и сорваться. Каждое его действие было отражением его чувств, но он также понимал, что забываться не стоит. Хиджиката хотел, чтобы все прошло идеально.       Спальня встретила их все тем же запахом клубники. Тоширо быстро расстелил футон и подготовил все необходимое. Свет он включать не стал. В комнате не было темно, благодаря полной луне, низко висящей посреди безоблачного неба в окружении блестящих звезд. Сумеречный полумрак создавал уютную атмосферу.       Гинтоки, не в силах больше сдерживаться, захотел перетянуть инициативу на себя. Он увлек Хиджикату в глубокий поцелуй и, закончив его, попытался уложить Тоширо на футон, но тот остановил его, возразив:       — Гинтоки, можно я позабочусь о тебе сегодня?       Тихая просьба прозвучала слишком трогательно.       Саката задумчиво посмотрел на него, словно до последнего не решаясь, но после все же согласился.       — Я остановлюсь, если что-то пойдет не так, просто скажи об этом, ладно? И… постарайся расслабиться и ни о чем не думать, прошу. Я знаю, что это не то, чего ты хочешь, но… давай хотя бы попробуем.       Саката по-прежнему выглядел нерешительно, но, когда Тоширо опустил руки на его плечи и потянул вниз, он покорно сел на футон. Он перенес свой вес на одну руку, а другую положил на затылок Хиджикаты, притягивая его к себе.       Тоширо посмотрел на него в последний раз, поражаясь тому, насколько же Гинтоки красивый. В лунном свете его волосы выглядели как самое настоящее серебро, а глаза ярко блестели. Хиджиката опустил веки, постепенно проваливаясь в бездну вожделения, и обхватил мочку чужого уха губами, скользнул языком по щеке.       — Ты невероятный, — прошептал он.       Саката почему-то вздрогнул, немного напрягаясь. Хиджиката поспешил это исправить, переходя от уха к шее. Руками он гладил каждый миллиметр кожи Гинтоки, до которого только был способен дотянуться. Дыхание сбилось, сердце бешено колотилось в груди.       У Тоширо опять было это странное, но приятное чувство, вызванное тем, что он стоит перед Гинтоки на коленях. Будь на месте Сакаты кто угодно другой, Хиджиката счел бы такое положение вещей крайней степенью унижения, но с ним он не испытывал ничего, кроме безмерного восхищения. Тоширо был готов сколько угодно раз опуститься перед Гинтоки на колени, лишь бы тот понял, что он почти боготворит его, действительно восхищается им, его силой, мужеством и самоотверженностью и… вообще всем. Хиджиката ни капли не соврал, сказав Гинтоки о том, что он невероятен.       Дорожкой влажных поцелуев Тоширо опустился к паху Сакаты и взял его член в руку. Рот непроизвольно наполнился вязкой слюной. Хиджиката, начиная с того момента, как они поцеловались, сидя перед телевизором, сдерживался уже достаточно много для того, чтобы сдержаться сейчас. Он наклонил голову и провел по нежной головке кончиком языка. Гинтоки шумно выдохнул. Даже член у него был красивый, длинный и аккуратный, но у Тоширо не осталось сил думать об этом.       Хиджиката подозревал, что не очень хорош в этом. Признаться честно, он делал подобное всего пару раз в жизни, но он твердо решил постараться. Он осторожно взял головку в рот, пытаясь ни в коем случае не задеть тонкую кожу зубами. Получилось. Рука Гинтоки легла на его затылок.       Тоширо вообще не думал о собственном удовольствии, но ему все равно было до одури приятно, будто это ему сейчас отсасывают. Не забывая ласкать член Сакаты языком, он сильнее склонил голову и, дав себе небольшую передышку, принял всю длину, коснувшись кончиком носа таких же серебряных волос, как и на голове. В уголках глаз выступили слезы. Хиджиката был не в состоянии пройти против рвотного рефлекса и последствий сотрясения мозга, проявивших себя легкой болью в висках, но он, по возможности, не обращал на это внимания.       Немного привыкнув, он плавно поднял голову, но так и не выпустил член изо рта полностью, потом опустился вновь. Рукой Тоширо прикоснулся в мошонке Гинтоки, легонько сжимая. Саката простонал. У них больше не было необходимости беспокоиться о постояльцах соседнего номера, дома они были одни, а в баре, расположенном этажом ниже, их все равно никто не услышит.       Хиджиката напомнил себе о необходимости дышать через нос и попробовал ускорить темп. Стало до невыносимого жарко, капли пота стекали по лицу, слюны было слишком много, и голова кружилась, но все это ощущалось, как высшая степень удовольствия. Им руководило не столько сексуальное желание, сколько безмерное обожание по отношению к Гинтоки, и каждый его жест, каждое ловкое движение языка и рук, стали его наглядным олицетворением.       Саката крепче сжал волосы Тоширо, но руководить процессом он не пытался, просто держал, словно пытаясь найти точку опоры. С каждой секундой Хиджикате все больше и больше начинало казаться, что он медленно умирает, но он был готов довести начатое до конца. Он зажмурился, взяв особенно глубоко, потом отстранился, рукой перехватив член у основания. Хиджиката старательно облизал головку, поцеловал ее несколько раз и, глубоко вздохнув, снова опустил голову.       Очень скоро Тоширо почувствовал, что Саката тянет его наверх за волосы. Он предупредил:       — Я сейчас…       Хиджиката, не задумываясь, перехватил запястье руки, держащей его волосы, и не дал Гинтоки отодвинуть себя от него. Прошло еще пару секунд, и Тоширо почувствовал, что Саката дрожит. Солоноватая жидкость растеклась по языку.       Периферийным зрением Хиджиката заметил коробку салфеток на полу возле футона. Он сам же ее туда и поставил, когда подготавливал комнату. Однако Тоширо не стал брать салфетки. Он выпустил член Гинтоки изо рта и проглотил сперму. Перед тем, как окончательно отстраниться, Хиджиката сцеловал последние пару капель с головки.       Тяжело дыша, он принял сидячее положение и неуверенно посмотрел на Гинтоки. Губы хотелось вытереть тыльной стороной ладони, но Тоширо не стал.       Саката выглядел немного ошарашенным, но довольным. Даже света луны было достаточно, чтобы заметить, как покраснело его лицо, блестящее от пота. Он дышал через раз, его зрачки расширились, ресницы едва заметно дрожали.       — Зачем ты.? — попытался спросить Гинтоки.       Хиджиката и сам не знал, просто это показалось чем-то правильным и нужным. Однако он ответил, выругавшись сперва:       — Черт! Потому что я хочу тебя, всего тебя.       Саката прижался своими губами к его губам. Понимание того, насколько это грязно, сделало ситуацию еще более будоражащей. Хиджиката целовал Гинтоки до тех пор, пока силы окончательно не покинули его. После он обнял его, дотронувшись своей щекой до его щеки, и попытался вернуться в реальность. Еще ничего не было закончено, но Тоширо нуждался в небольшой передышке.       — Все хорошо? — шепотом спросил он.       — Да, — с небольшой задержкой ответил Гинтоки.       — Мы можем продолжить?       Вместо ответа Саката запустил руку между их телами и хотел было дотронуться до члена Хиджикаты, но тот обнял его крепче, лишая возможности это сделать.       — Не надо, — попросил он, — я сам.       Гинтоки не стал спорить, спокойно позволив Тоширо уложить себя на спину. Нависая сверху, Хиджиката в очередной раз поцеловал его, параллельно с этим разведя его ноги и погладив внутреннюю сторону бедра.       — Ты же не против, если я…       — Не против, делай, что хочешь, — перебил Гинтоки, улыбнувшись.       Он произнес это беспечно, так, будто бы ему все равно, но сердце Хиджикаты пропустило удар от осознания того, что Саката ему доверяет, кажется, всецело.       Губы уже изрядно опухли и немного болели, но Тоширо это совсем не останавливало. Он, пока медленно и лениво, провел языком вдоль ключицы Гинтоки, также лениво обхватил губами один сосок, а другой подразнил кончиками пальцев. Саката простонал и Хиджиката, пусть и не видел его лица, знал, что он улыбается.       Ближайшие минут пять или даже десять ушли на эти неспешные ласки. Тоширо заметил, что у Гинтоки опять стоит. Его собственное возбуждение его не оставляло, но сил теперь явно стало больше, он был готов продолжить. Хиджиката попросил Гинтоки перевернуться на живот и взял вторую подушку, ту, на которой он сам спал все эти три дня (он ее запомнил, потому что цвет наволочки отличался). Подушку он подсунул под бедра Сакаты удобства ради, и потянулся к его шее, почти накрывая его собой.       Хиджиката осыпал кожу россыпью поцелуев. Немного позже они стали более осмысленными. Он провел губами по линии каждого шрама, который только мог рассмотреть в темноте. Но и те, что не мог, тоже без внимания не оставил. На самом деле, Хиджиката уже давно запомнил расположение шрамов на теле Гинтоки. Он не забывал о том, что когда-то каждый из них был кровоточащей раной, но теперь они являлись лишь причиной для разгоряченных прикосновений и напоминанием о том, зачем Хиджиката все это делает.       — Ты слишком медленный, — пробормотал Гинтоки, не понимая головы с подушки, от чего его слова звучали приглушенно.       — Нам некуда спешить, — ответил Тоширо, подозревая, впрочем, что это не совсем правда.       Ему все больше и больше хотелось коснуться себя, возбуждение отдавалось жаром в паху и некоторым дискомфортом. Решив, что можно перейти к более настойчивым действиям, Хиджиката опустил руку на ягодицу Гинтоки, но еще долго просто касался, иногда сжимая пальцы, потому что это казалось чем-то слишком заманчивым.       Тоширо сполз чуть ниже, потому что стало неудобно. Он по очереди поцеловал каждую из ямочек на пояснице. Кожа там была чистая, без шрамов.       Гинтоки нетерпеливо дернул бедрами, и Хиджиката все же сжалился над ним и запустил пальцы в ложбинку меж ягодиц. А потом он убрал их, заменяя их языком. Стоило его языку коснуться Гинтоки там, как тот непроизвольно вскрикнул и напрягся.       — Что ты делаешь? — спросил Саката.       Тоширо придержал его за спину, не давая подняться. Он лизнул еще раз, для уверенности, и, чувствуя, что Гинтоки вновь начинает расслабляться, убрал руку. Все нормально. Хиджиката сам этого хотел.       Он понятия не имел, как дошел до такого, но происходящее совсем не казалось чем-то неправильным. Тоширо развел чужие ягодицы в стороны, чтобы было удобнее, и прижался еще теснее. Провел языком вокруг перед тем, как медленно проникнуть внутрь сквозь сжатые мышцы.       Хиджиката не особо расслышал стон Гинтоки, потому что стук собственного сердца в ушах заглушал собой все прочие звуки, но он знал, что Сакате приятно, и осознание этого стало для него лучшим чувством на свете. Он правда любил его и искренне хотел ласкать его так, как никого не ласкал до этого и не будет после. Тоширо был готов отдать Гинтоки всего себя, потому что Гинтоки этого заслуживал. И это не могло свидетельствовать ни о чем, кроме самой светлой и бескорыстной любви.       Дышать вновь стало тяжело и, спустя время, Хиджиката отстранился. Он взял тюбик смазки, той самой, с запахом клубники, ради которой краснел на кассе магазина несколько недель назад, и обильно полил ей пальцы. Подождал, пока она нагреется от тепла его кожи.       Тоширо внимательно наблюдал за реакцией Гинтоки. Он видел, что ему хорошо, и это внушало надежду. Значит не только от боли Саката способен получать удовольствие, но и от чего-то диаметрально противоположного ей, нужно лишь постараться. Что ж, Хиджиката был рад стараться.       Он осторожно проник пальцем внутрь, пока только на одну фалангу, оставил еще пару поцелуев на спине Гинтоки, и только после углубил проникновение. Саката часто дышал, капли пота текли по его коже. Он не проявлял каких-либо признаков дискомфорта, и вряд ли проявит, но, в любом случае, Тоширо пообещал себе сделать все возможное, чтобы свести его к минимуму.       Спустя несколько поступательных движений пальцем, Хиджиката на время убрал руку, вновь заменяя ее языком. Оказалось, что смазка не только пахнет клубникой, но и на вкус как клубника. С губ Гинтоки сорвался новый стон.       Тоширо не спешил, придумав какую-то систему чередования языка и пальца. Добавлять следующий он тоже пока не планировал. Всеми силами он добивался того, в голове Гинтоки даже не возникло слово «боль». Пускай он думает о чем угодно, но только не о ней.       Саката действительно думал о другом, о том, что он больше не может терпеть.       — Я сейчас умру, — пробормотал он, — хватит медлить.       Хиджиката все же прислушался и осторожно добавил второй палец. Смазки он не жалел, ничего страшного, если придется опять пройти через муки ее покупки. Внутри от нее было влажно, а еще там было очень жарко. Тоширо попытался добраться до чувствительной точки, сожалея о том, что раньше, когда они практиковали подобное, не нашел ее, потому что мысли были заняты другим. На этот раз получилось. Из Гинтоки вырвался очередной стон, теперь слишком явно свидетельствующий о том, что он уже на грани. Хиджиката продержал его в этом состоянии еще какое-то время и снова заменил пальцы на язык, вылизывая теперь уже расслабленные мышцы.       Наверное, подготовки было достаточно, но Тоширо так не считал. Он игнорировал свои желания, пеленой тумана окутывающие разум, и стремился к идеалу. Конечно, ничто в этом мире не идеально, но Хиджикате хотелось верить, что он сможет к нему приблизиться и сделать для Гинтоки что-то, что он никогда не забудет.       Пальцев уже было не два, а три. Иногда Тоширо намеренно задевал простату и единовременно дотрагивался губами до спины и поясницы. Процесс стал долгим и тягучим.       — Блять, Тоши, я реально сейчас умру. Давай уже, пожалуйста, блять!       Почти мольба, но мольба не о чем-то плохом, не о наказании, как это было раньше, а об удовольствии.       Хиджиката плавно убрал пальцы, только сейчас заметив, насколько сильно дрожат его руки. Он взял презерватив и с трудом раскатал его по своему члену, уже давно истекающему естественной смазкой. От одного только прикосновения к твердому органу, по телу прошелся электрический разряд. Тянуть действительно больше было нельзя, иначе Хиджиката рисковал закончить слишком рано.       — Я вхожу, — предупредил он.       Гинтоки в приглашающем жесте шире развел ноги.       Почему-то Тоширо нервничал. Он вылил на член еще смазки, кажется, ничего больше не оставляя в тюбике, и осторожно, придерживая член рукой, толкнулся вперед. На миг у Хиджикаты сложилось впечатление, что он кончит прямо сейчас, но он приказал себе успокоиться. Тоширо погрузил головку внутрь, пока только ее, давая Гинтоки привыкнуть.       Внутри вспыхнуло чувство, похожее на нежность, что-то очень трепетное. Хиджиката был с Гинтоки. Был в нем. И… от этого на душе становилось так тепло и спокойно. Не от близости, не от физической близости, но от той, что находится на совершенно ином уровне. Хотелось верить, что Гинтоки испытывает то же самое.       Кажется, только что Тоширо понял разницу между сексом и занятием любовью.       Хиджиката вошел на всю длину, погладил Сакату по ягодице, и спросил:       — Все в порядке?       Вместо ответа Гинтоки уверенно подался навстречу. Его движения были рваными и нетерпеливыми, и Хиджиката чуть было не сдался собственному желанию перейти от нежности к страсти, но он устоял. Тоширо крепко взял Сакату за бедра обеими руками, лишая его возможности руководить процессом, и начал череду плавных поступательных движений. Каждый новый толчок отзывался тихим стоном со стороны Гинтоки. Хиджиката и сам хотел стонать, но пока только кусал нижнюю губу почти до крови.       Тоширо знал, что долго не продержится, и так терпел слишком много. От того времени, что у него еще осталось, хотелось взять абсолютно все. Он вышел, чем вызвал у Гинтоки разочарованный вздох, и, откинув подушку в сторону, перевернул его на спину. Хотелось видеть его лицо.       Хиджиката закинул одну ногу Гинтоки на свое плечо, обхватил его член рукой и вошел опять. Саката улыбался и завороженно смотрел на него снизу вверх. Капли пота очерчивали рельеф его мышц, волосы растрепались, в полуприкрытых глазах отражался свет полной луны. Невероятно. Он действительно был невероятным.       Тоширо начал двигаться, теперь уже более уверенно. Гинтоки схватился за него обеими руками, так сильно, будто он падал куда-то. У Хиджикаты кружилась голова, но не из-за сотрясения мозга, а просто потому, что было слишком хорошо. Будь его воля, он бы навсегда предпочел остаться в этом моменте, чувствовать, как Гинтоки сжимается вокруг него и протяжно стонет от каждого его движения. Его реакция не могла быть фальшивой, Сакате правда нравилось. Он явно был недостаточно хорошим актером, чтобы это скрыть.       С одной стороны, Тоширо не сделал ничего особенного, но, с другой, он не причинил Гинтоки ни капли боли. Вместо этого он подарил ему наслаждением и, признаться честно, гордился этим.       Несмотря на сильное желание не заканчивать примерно никогда, Хиджиката ощущал, что он близок к завершению. Он замедлился, крепче сжал член Гинтоки и начал водить по нему рукой, задерживаясь на головке, чтобы обвести вокруг нее большим пальцем. Саката закрыл глаза, кажется, начиная задыхаться.       Наверное, Тоширо мог бы продержаться еще немного, но терпение окончательно покинуло его. Он вошел особенно глубоко, не оставляя межу их телами ни единого миллиметра и ощутил, как Гинтоки дрожит под ним. С протяжным стоном он кончил в руку Хиджикаты, выгибаясь навстречу.       Тоширо не думал этого говорить, а когда сказал, не рассчитывал на то, что Гинтоки его услышит или поймет. Но он ни о чем не сожалел.       Оргазм накрыл его волной примерно тогда же, когда это произошло с Гинтоки. Хиджиката, видя россыпь ослепительно ярких звезд перед собой, прошептал:       — Я люблю тебя…       Гинтоки распахнул глаза. Быть может, Хиджикате лишь показалось, но в них читался ответ: «Я тоже».       Следующую минуту или две, или намного больше, ничего не было. Мир словно перестал существовать, сжавшись до какой-то крохотной точки в пространстве, где не было ничего, кроме чувств и тягучего удовольствия.       Очень нескоро все начало проясняться. Тоширо опомнился и плавно вышел из Гинтоки, сбросил его ногу со своего плеча и хотел было отстраниться, но ему не дали. Саката притянул его ближе, поцеловал в губы. После Хиджиката положил голову на его грудь, Гинтоки погладил его по влажным растрепанным волосам.       — Ну и что это было? — сбившимся голосом спросил Саката.       Тоширо ничего не ответил, просто был не в состоянии не то что говорить, но и просто ровно дышать. И все же у него имелся ответ.       Что это было?       Любовь, наверное.