Желать, нуждаться, любить

Эймонд не мог сказать точно, с чего все началось. Он жил собственной размеренной жизнью: тренировался, учился, летал на драконе. В общем, делал все возможное, чтобы угодить своей семье, в особенности матери. Подсознательно, скрыто, глубоко внутри себя он хотел быть замеченным. Хотел, чтобы его хвалили так же, как хвалили Хелейну каждый раз, когда она вышивала. Хотел, чтобы о нем заботились так же, как об Эйгоне, холили, лелеяли. Каждый раз ожидая похвалу или хотя бы скупые объятия, Эймонд получал сухой материнский поцелуй в щеку или лоб. Луны за лунами, шли года. Эймонд вырос в статного, самодостаточного и гордого юношу. Он идеально владел Валирийским, был всадником самого большого и свирепого дракона в мире и лучшим мечом при королевском дворе. Вместе с ним росли и его племянники, сыновья Рейниры, которая после смерти Визериса стала законной королевой. Отреченный, одинокий и замкнутый Эймонд упустил из внимания, как так вышло, что один из веснушчатых, кудрявых и заносчивых сыновей его сестрицы стал все чаще и чаще крутиться возле него. Сначала это были тренировки — Люцерис с восторгом в больших карих глазах наблюдал за Эймондом. Затем полеты на драконе — Люцерис все чаще просился летать с Эймондом и Вхагар. Затем библиотека — единственное место, где Эймонд мог насладиться тишиной, перестало быть убежищем, когда Люцерис следовал за ним попятам и там. Он, словно преданный пес, ходил за Эймондом по залу, с любознательностью изучал любую книгу и с интересом смотрел в единственный глаз. Эймонд еще в детстве лишился левого глаза, неудачно скатившись с крыла Вхагар и напоровшись прямо на жесткую ветвь, кажется, Магнолии. Первую луну Эймонд молчаливо терпел присутствие назойливого племянника, игнорируя его улыбки и попытки заговорить. Вторую луну Эймонд сам начал обращать на него внимание, контактируя с ним пронзительным, любопытным взглядом. На третью луну Эймонд сдался сам. Они оба были в библиотеке. Люцерис сидел напротив Эймонда и упорно делал вид, что читает о рыцарях прошлого. — Твоя книга, — Эймонд первым обратился к Люцерису, устало выдыхая в тишину. — Учишься читать слова наоборот? Переверни ее хотя бы. — Что? — Люцерис не сразу спохватился. Переведя взгляд с пожелтевших страниц на единственный глаз своего полумистического визави, он неловко улыбнулся и стыдливо покраснел. — А я-то думал, почему так сложно читать! Спасибо, дядя. На правом виске Люцериса выступила капля пота. Эймонд криво усмехнулся. Глупость и самоирония племянника разбудили в нем непоколебимое любопытство. — Не верю, что ты в принципе способен читать на Валирийском. Я даже не слышал, как ты говоришь, — Эймонд, хмыкнув, откинулся на деревянную спинку стула и скрестил руки на груди, горделиво задирая подбородок. — Я вот с детства говорю. — Я знаю! — Люцерис вдруг подскочил на месте. Его внезапная инициативность была Эймонду чужда. С чего это вдруг племянник так взбодрился? — То есть… Мы не особо общались друг с другом, но я знаю, что ты говоришь на Валирийском даже лучше моей матери. Люцерис деликатно прочистил горло и постучал пальцами по деревянной поверхности старинного стола. Неужели завязавшийся диалог с Эймондом настолько взволновал его? Эймонд был заинтригован и польщен. Он снисходительно улыбнулся уголком губ: — Тебе что-то нужно от меня, м? Впервые за долгое время Эймонд был заинтересован в общении, пусть даже его собеседником был глуповатый, неуклюжий, но симпатичный сын его старшей сестры. — Как ты догадался? — Люцерис прикусил нижнюю пухлую губу и встал со своего места, чтобы подойти к Эймонду. Он будто бы боялся произнести свою просьбу громче шепота. — Это немного неловко, дядя. Но… Не мог бы ты научить меня Валирийскому? С мудрецами скучно, мама занята королевскими делами, а Джейс все чаще… — Ты слишком много говоришь, — Эймонд потер переносицу и устало выдохнул. Он уже успел утомиться от собственного любопытства. — Если я соглашусь, учти, ты будешь мне должен. — Понимаю, — Люцерис улыбнулся настолько очаровательно, что Эймонд перестал моргать, глядя на него. Подсознательно он уже был согласен стать для Люцериса учителем, но виду не подал. Он лишь задумчиво хмыкнул, возвращаясь к своему прежнему занятию. Люцерис мимолетно коснулся его руки, шепча тихую благодарность, и радостный, будто бы съел все лимонные пирожные Красного Замка, покинул библиотеку. В тот день Эймонд так и не смог сосредоточиться ни на чтении, ни на тренировке.

***

Люцерис был бездарным учеником. Эймонд убедился в этом на вторую луну. Не мог же он быть бездарным учителем, в конце концов! Люцерис часто просился на воздух, делал перерывы на сладкие перекусы, болтал невпопад, забивая умудренную голову Эймонда россказнями об Арраксе, дружбе Джекейриса с Эйгоном или о походе с Хелейной в лес. Вот уж о чем точно Эймонд не хотел слушать, так это об очередных букашках, которые его сестра и племянник ловили под сосной или камнями. За прошедшую луну Люцерис успел выучить только пару ругательств, которыми Эймонд не пренебрегал пользоваться каждый раз, когда монолог Люцериса затягивался. Самым странным аспектом бессознательного продолжения «отношений» Эймонд считал самого себя. Он мог бы прекратить беспощадные попытки втолкнуть в Люцериса знания, мог бы улететь на Драконий Камень к Эйгону, да хоть в Дорн! Но он, испытывая доселе неизвестное тепло к Люцерису, продолжал общаться с ним даже вне уроков. Эймонд даже подумал, что он болен — настолько часто билось его сердце иногда, а на бледных тонких губах все чаще расцветала нелепая улыбка. Вечерами, лежа на мягком ложе, он читал о своих симптомах. Частое сердцебиение, улыбка, желание сблизиться, кровь, приливающая к щекам… Все вкупе говорило, нет, даже кричало о том, что Эймонд бессознательно и бесповоротно влюбился. Он даже подумал, что его племянник мог опоить его зельем с дальних земель, но все-таки сделал вывод, что тот недостаточно для такого плана сообразителен. Люцерис был самим собой, прикасаясь к Эймонду невзначай, обнимая его при каждом удобном случае и смотря на него как на снизошедшего с самих небес бога мудрости. Люцерис буквально не сводил с Эймонда взгляд, слушая его Валирийский, растекался как вино по кубку от его голоса и мечтательно вздыхал. Шестнадцатилетний мальчишка был околдован и справедливо боготворил Эймонда. Эймонд, все чаще пребывая в светлых грезах, был раздражен. Его собственные чувства казались ему помехой, слабостью, посмешищем. Да как он вообще мог влюбиться в это маленькое, вездесущее недоразумение? Да как он, великий и могучий меч Королевской Гавани, мог в принципе влюбиться? Да, ему с детства не хватало материнской заботы, ласки, любви, но ведь он давно должен был перерасти свои страдания. Вместо того, чтобы ступать по проложенному пути к зениту славы дальше, Эймонд обзавелся новыми переживаниями и страхом. Страхом безответности. Как Эймонд выучил из книг, этому самому страху лучше смотреть в глаза. В случае Эймонда — в блестящие, большие карие глаза. Он решил признаться. Лучше сделать это до того, как чувства пустят корни глубже в его и без того израненном сердце. — Давай, повторяй. Jorrāelagon, — Эймонд осмелился попытать свое счастье, воспользовавшись уроком. — Это легко. Он и Люцерис сидели на скамье в саду, скрываясь от солнца под беседкой. Как же мил был племянник в своей непосредственности, обласканный теплыми лучами дневной звезды. Эймонд практически не моргал, не сводя внимательный взгляд с веснушчатого лица, мужественно умиряя собственный пыл прикоснуться к округлым щекам губами. — Jo… Jorallogon, — Люцерис приложил палец к пухлым губам, мгновенно позабыв озвученное слово. — Неправильно. Jorrāelagon, — вслед за поцелуем Эймонд отвесил бы смачный подзатыльник Люцерису. — Погоди, я слышал это слово из маминой спальни, когда мимо проходил, — Люцерис часто захлопал пушистыми ресницами и прищурился, глядя на побледневшего Эймонда. — Не отвлекайся, иначе я отправлюсь к Неведомому раньше, чем ты выучишь Валирийский, Люк, — Эймонд закатил глаз. Попытка была пыткой. Он вновь приложил усилия, намекая теперь более прозрачно. — Nyke jorrāelagon ao. Сердце или то, что от него осталось, пропустило один громкий удар. Эймонду показалось, что он умер, но нет, увы, он все еще был на земле, сгорая от нетерпения, стыда и обреченности. Его ладони мгновенно взмокли, а единственный глаз задергался. — Это значит, что ты меня хочешь? Ты меня хочешь, дядя? Именно это я слышал в маминой спальне! — Люцерис то ли со страхом, то ли с надежной посмотрел на Эймонда. Да как вообще его можно было понять, когда его рот был постоянно приоткрыт, а карие глаза блестели? Эймонд впервые в жизни испытал когнитивный диссонанс. — Почему сразу хочу? Это слово значит, — Эймонд сжал челюсти, выдохнул и сосредоточился. — Это слово многогранно. Желаю, нуждаюсь, люблю. Семеро, Люк, ты правда такой mittys или прикидываешься? — Я не глупый! Видишь, я даже запомнил это слово!.. — Потому что я тебе его часто говорю, — Эймонд провел ладонями по лицу. Справедливости ради Эймонд признавал, что вне уроков Люцерис был вполне смышленым, одаренным и интересным. Любознательный и юный, он стремился узнать этот мир, прикоснуться к каждому аспекту жизни самостоятельно и выбрать собственный путь. Эймонда восхищала его мечта стать путешественником. Люцерис на полном серьезе хотел облететь все семь континентов на драконе. — Хорошо-хорошо. Nyke jorr… Эймонд, мне слишком тяжело произносить такие длинные и громкие слова, да еще в присутствии тебя. Неловко как-то. Вдруг ты подумаешь что-то не то, — Люцерис, раскрасневшись, отвел взгляд в сторону, прикусил нижнюю губу и снова повернулся к Эймонду. — Все в порядке? Эймонд больше не мог. Он буквально слышал, как его выдержка трещит по швам. Люцерис обеспокоенно приложил ладонь к его бледной, впалой щеке. Его нежность обожгла пуще драконьего огня. Эймонд, мгновением ранее желавший встать и укрыться в своих покоях, смягчился. — Зато ты выучил все команды для дракона, — пришлось отстраниться, чтобы племянник раньше времени не надумал лишнего. Они оба были молоды, горячи. Эймонд не мог ручаться за себя. Его тело реагировало на прикосновения Люцериса слишком остро. — Да! Арракс стал послушнее, — Люцерис и сам отстранился, отвлекаясь на кубок с вином. — А еще я лучше стал писать. Прости, что говорить у меня получается хуже. Вот оно. Писать! Эймонд победно усмехнулся. Почему он сразу не додумался выразить свои чувства рукописью? Все-таки Люцерис не был до конца безнадежным. — Может, еще пару лун, и ты достигнешь хотя бы, хм, уровня Эйгона, — Эймонд хмыкнул и постучал ногтями по своему кубку. Он, как и Люцерис, не особо жаловал красное вино при свете дневной звезды. Люцерис улыбнулся Эймонду настолько тепло, что измученное сердце опять пропустило громкий удар.

***

С рассветом в Королевскую Гавань пожаловал Эйгон. К пиру в честь его прибытия замок готовился еще вчера, и только Эймонд предпочел запереться в покоях с пергаментом и чернилами. Шаблоном для первого и, Эймонд надеялся, последнего любовного письма, служила книга о великих королях древности и их возлюбленных. Эймонд фыркал, хмыкал, корчил нос, но читал, как именно они выражали свою любовь. Конечно, смелые и откровенные варианты он опустил, хоть и запомнил. Мало ли, вдруг Люцерис ответит ему взаимностью, и они уединятся в свободных и скрытых от любопытных глаз покоях. Эймонду, конечно же, не хотелось бы пасть в грязь лицом. Не без интереса он читал и попутно писал свое многострадальное письмо, между прочим, красивым почерком. Не хотелось бы, чтобы старания были напрасными, и самым правильным вариантом Эймонд счел самостоятельно просунуть письмо под дверь покоев племянника. Пока весь замок суетился и готовился к пиршеству, Эймонд сделал свое дело и отправился на тренировку. Несладко пришлось его оппонентам — в этот раз они испытали на себе весь гнев одноглазого принца. Вымотанные, побитые и испуганные, они возвращались в замок под удовлетворенную ухмылку Эймонда. — Это ты! Эйгон, ты же знаешь, как тяжело мне приходится! Эймонд, протирая меч, напряг свой слух. — Я? Люк, я только прилетел, как это мог быть я? — Ты прилетел на рассвете, сейчас уже закат. У тебя было время подшутить надо мной! Эймонд спрятался за импровизированным врагом из сена, укрытого железной броней. — Да я даже напиться не успел, чтобы шутки отпускать. Слушай, Люк, это мог быть кто угодно, но точно не я и не мой брат. Неужели и в этот раз план Эймонда потерпел крах? И почему только не он? Да знали бы они!.. Эймонд поджал губы и раздраженно прорычал. — Это не смешно, правда не смешно. Даже жестоко! Это письмо слишком красиво и идеально, чтобы быть правдой. — Дай взглянуть! Нет-нет-нет. Эймонду пришлось выйти из своего укрытия и обозначить свое присутствие. Не хватало еще впутывать брата-пьяницу в свои неудачливые любовные дела. Эймонд был готов провалиться сквозь землю, но держался стойко, достойный своей гордости и имени. — Брат. Племянник, — он кивнул обоим, делая вид, что собирается вернуться в замок. Люцерис предсказуемо остановил его на полпути: — Подожди, qȳbor. Эйгон хитро прищурился, глядя, с какой легкостью Люцерис подхватил Эймонда под локоть. Что бы он там себе ни выдумал, Эймонд виду не подавал, скрывшись за маской напускного безразличия. Тон голоса Люцериса мгновенно смягчился, а на смену пассивной агрессии пришло разочарование. — Вот вам бы не помешало напиться. Скоро пир, не задерживайтесь, — Эйгон выразительно усмехнулся и отправился в замок. Темнело. Люцерису и Эймонду тоже разумнее было бы покинуть тренировочную площадку. — Не хочу это признавать, но Эйгон впервые в жизни прав, — Эймонд хмыкнул, опустив взгляд на руку Люцериса. — Прости, — Люцерис ослабил хватку, но отходить на более безопасное расстояние не стал. — Я так расстроился из-за шутки с любовным письмом, что опоздал на твою тренировку. Хотел посмотреть и поучаствовать. Эймонд почувствовал себя потерянным, но не смел сдаваться. Да он еще сто таких писем написать может! Обидно было лишь то, что его чувства, скрытые за ментальной броней и маской безразличия, показались Люцерису шуткой. Наверное, Эймонду стоило быть мягче, покладистее, а значит, проводить с Люцерисом время вне Красного Замка: — Слушай, Люк, полетаем завтра, а? У Эймонда уже назрел новый план. Точнее, он решил действовать по обстоятельствам вдали от назойливых родственников, лордов и прислуги. — Конечно! Только обещай, что твоя драконица не посмеет и кончиком ногтя задеть моего мальчика. Арракс до сих пор боится ее, — Люцерис зачем-то прикоснулся к тыльной стороне ладони Эймонда мизинцем. Что это за знаки такие? Эймонд мгновенно увяз в мыслительном процессе. Никто никогда раньше не прикасался к нему невпопад. — Обещаю, что буду сдерживать и ее, и свои порывы, — Эймонд в экспериментальных целях решил повторить за Люцерисом, точно так же коснувшись его ладони. Ток пробежался по коже, и Люцерис вдруг засиял. Эймонд подозрительно прищурился. Что он только что сделал? — Идем, нас уже ждут. Или ты не хочешь на пир? Может, мы… Люцерис отошел от Эймонда на пару шагов, как только открылись ворота, и во двор вошла королевская свита. Эймонд замер на месте и даже не поклонился. Что? Что «мы»? Вопрос так и стучал в его в висках до конца пира.

***

Как же Эймонду не хватало полетов! Вхагар и Арракс не отставали друг от друга, даже будучи на достаточном расстоянии. Молодой жемчужный дракон, как и его всадник, стремились к победе в безоговорочной гонке за первенство. Эймонд только самодовольно усмехался, наблюдая за их ничтожными попытками обогнать его вместе с грозной Вхагар. Рассекая облака, они пролетели над Красным Замком и держали путь к горам, возвышающимся вблизи Драконьего Камня. Арракс взревел, и Эймонд мог видеть, как Люцерис любовно его погладил, призывая к спокойствию. Как же Эймонд хотел оказаться на месте молодого дракона. Люцерис сидел бы на нем и гладил бы точно так же, а потом… — Эймонд, направо! — Люцерис пролетел в опасной близи от Вхагар и таки обогнал ее. — Седьмое пекло! — Эймонд прорычал, коря себя за несвоевременную, но такую сладкую слабость. Люцерис смеялся, и Эймонд смеялся бы вместе с ним, если бы умел. Люцерис приземлился вместе с Арраксом первым, успокаивая его: — Lykirī. Спокойно, Арракс, — Люцерис прижался к своему дракону щекой, когда неподалеку снижалась Вхагар. Она была настолько тяжела, что земля содрогнулась под ногами. Арракс мог зарычать, если бы не объятия его друга-всадника. — Sōves! Люцерис позволил Арраксу свободно взлететь, пока Эймонд спускался со спины Вхагар. — Отпустил своего малыша полетать? Не боишься, что оставит тебя одного? —он подошел к Люцерису, подставившему лицо под теплые солнечные лучи. Эймонд щурился от солнца, желая скорее найти тень. Зеленый простор, как и очаровательный Люцерис, мгновенно вскружили голову. — Он не оставит меня, а если вернется поздно, я могу полететь с тобой обратно на Вхагар. Правда же? — Люцерис будто бы светился изнутри. Будто бы свет дневной звезды исходил от него самого. Вхагар, услышав свое имя из чужих уст, напряглась и приподняла голову. Она была знакома с Люцерисом, но еще не доверяла ему. Эймонд, поддавшись мимолетной слабости, прикоснулся к вьющимся волосам Люцериса. Они отросли до плеч, были густые, но мягкие. Эймонд выдохнул и на секунду закрыл глаз. Последнее время ему все тяжелее было находиться подле Люцериса. Стоять напротив него, смотреть в доверчивые карие глаза и… И ничего не делать. Он заправил темную прядь за ухо Люцериса и собрался с силами. — Слушай, Люк… Люцерис, — Эймонд смотрел ему в глаза, стараясь сосредоточиться. Люцерис только портил момент, привычно приоткрыв губы. — Я те… Они оба вздрогнули, когда Вхагар злобно прорычала. Момент был прерван безбожно и внезапно. С другой стороны, Вхагар вовремя отвлекла Эймонда, потому что его язык перестал слушаться. Эймонд забыл, как дышать, впервые в жизни пытаясь произнести заветные слова. Они буквально застряли комом в горле. Эймонд прокашлялся. Такими темпами он никогда не сможет признаться Люцерису вербально. Никогда! Эймонд вымученно сел на траву, снова виня в своих же бедах только себя. Как так вышло, что он, умудренный древними знаниями молодой мужчина, не мог совладать сам с собой? Люцерис сел, а затем лег рядом с ним. Он будто бы чувствовал, что Эймонду было необходимо короткое затишье. Он искренне улыбался, снова касаясь подушечками пальцев его ладони: — Ты хотел, чтобы я вспомнил ту фразу, что никак не могу запомнить? Эймонд, знал бы ты, что я сам могу тебя многому научить. Например, как правильно общаться с людьми. Эймонду, несомненно, пригодился бы этот навык, а еще послужил бы очередным предлогом для признания и встреч. Правда еще немного, и он сойдет с ума не только от очарования своего племянника, но и собственного бессилия перед ним. Невесомые прикосновения были приятны, и Эймонд, успокоившись, лег рядом с Люцерисом. Теперь они оба касались пальцев друг друга. — И что значит вот это? — Эймонд взял Люцериса за руку. — Я видел, что так делают мама и Деймон, когда переживают или волнуются. Я волнуюсь за тебя, Эймонд, ты последнее время слишком странный. Ну, ты и так всегда был странный, — Люцерис снова смотрел на Эймонда с восхищением. — Я могу считать наш полет свиданием? Если бы Эймонд признался и получил взаимный ответ, он бы тайно полетел с Люцерисом на Драконий Камень, сделал бы его своим по Валирийским обычаям, консумировал бы брак и… Какие, седьмое пекло, свидания! — Мы два принца, мужчины, хм, если ты забыл, — конечно же, Эймонд сам помнил об этом, но он, по крайней мере, читал, что были в истории случаи в Дорне и старой Валирии, например, когда брак заключали двое мужчин. Да, тайно, да рискованно, но ни о каких свиданиях речи не было. — Повсюду шепчутся шпионы, Люк. Если кто-то узнает… — Ты прав, — Люцерис отвернулся и прекратил прикасаться к Эймонду. Он мечтательно смотрел на облака и не переставал улыбаться. — Я, наверное, переслушал истории от Хелейны. Она читала мне про историю любви одной принцессы и принца, которые встречались в тайне от двора. Красивая такая история. Знаешь? — Нет. Меня больше интересует настоящая история, а не выдуманные сказки, taoba, — Эймонд, как и Люцерис, тоже считал облака. — Зато ты не сказал мне нет, qȳbor, — о чем думал Люцерис, Эймонду не дано было узнать, потому что в этот момент он был слишком умиротворен, чтобы спрашивать.

***

— Эймонд, открой сейчас же! — Люцерис пьяно смеялся, стучась в покои Эймонда. Ночная звезда уже давно взошла над Королевской Гаванью. Эймонд, конечно же, не спал, занятый изучением карт. Почему не спал его племянник, было тоже ясно. По его веселому тону и заплетающемуся языку. Они не виделись пару дней. Люцерис летал с Эйгоном на Драконий Камень, чтобы повидаться с прибывшими туда кузинами. Встреча, судя по его состоянию, прошла успешно. — Ao sagon mittys (ты правда глупый), taoba, — Эймонд, открыв деревянную дверь, конечно же, впустил племянника в покои, оглядевшись по сторонам. — Совсем спятил? — Nyke emagon nykeā irudy syt ao, qȳbor! (У меня для тебя подарок) — Люцерис протянул Эймонду книгу, пряча за ней свое покрасневшее лицо. Да, он был пьян, и ему было стыдно. Быть может, он просто стеснялся смотреть на Эймонда в ночной рубашке. — Я рад, что мои уроки не прошли даром, и ты запомнил хотя бы такое простое предложение, но ты не мог подождать до рассвета? — Эймонд цокнул, но подарок принял, заставляя Люцериса все-таки взглянуть на себя. Пусть смотрит и знает, чего может лишиться в случае своего отказа. В конце концов, как решил Эймонд за прошедшие два дня, он бы заставил его полюбить себя. Он гордо выпрямился, разглядывая книгу. — Я помню, что ты говорил про историю и нашел эту книгу в тайном хранилище на Драконьем Камне. Тут про старую-старую Валирию. Я бы прочел, но мне слишком сложно понять все эти заковыристые слова, — Люцерис хихикнул и подошел к Эймонду ближе. — Может, вместе прочитаем на наших с тобой уроках? — Если ты настаиваешь, — Эймонд хмыкнул и улыбнулся Люцерису одним лишь уголком губ благодарно. Он был в восторге от подарка, слишком давно и упорно искал подобную книгу здесь, в библиотеке Красного Замка. Внешне Эймонд был непоколебим, но внутренне ликовал. Люцерис точным выстрелом попал ему в самое сердце. Эймонд только хотел озвучить свои чувства, как… Люцерис прильнул к его губам, вставая на носочки. Он все еще был ниже Эймонда, зато смелее и задорнее поддавался любому своему порыву. Эймонд опешил, выронив книгу. Губы Люцериса были мягки и сладки от выпитого им вина. Эймонд еле слышно простонал и, на мгновение отпустив разум, обхватил его талию, прижимая к себе и целуя по-настоящему — интуитивно, чувственно, скользя языком между губ. Люцерис дрожал в его руках, казалось, еще немного, и он лишится чувств и упадет к ногам Эймонда безвольно. Это был их первый поцелуй, кто-то должен был вести. И Эймонд вел плавно, чередуя ласку с трепещущей страстью. Не так должен был закончиться их вечер, не так Эймонд представлял себе первый поцелуй, но уже не мог оторваться от манящих губ. Люцерис обвил руками его шею, отвечая податливо, еще неуверенно. Эймонду хотелось верить, что со временем он привыкнет. Он пришел в себя только тогда, когда Люцерис отстранился, шепча ему в губы: — Sȳz bantis(спокойной ночи), qȳbor. Спасибо за поцелуй. Люцерис будто бы протрезвел, улыбаясь теперь одним лишь взглядом. Похоже, он был способен говорить на Валирийском только в исключительных случаях. Вместо него пьянел Эймонд. Пьянел случившимся поцелуем, до сих пор ощутимым на губах, пьянел невысказанными вслух чувствами и теплом тела Люцериса. — Sȳz bantis, taoba, — Эймонд нехотя позволил Люцерису покинуть свои покои. Он не придумал ничего лучше, кроме как снова воспользоваться Валирийским. По крайней мере, слова на родном языке Таргариенов не застревали в горле.

***

Эймонд специально пригласил Люцериса пройтись с ним по берегу. За шумом моря, вдали от лишних глаз и ушей Эймонд чувствовал себя в безопасности. Уж здесь-то точно не появится никакой придворный шпион. На всякий случай Эймонд все же сомкнул пальцы на рукояти меча. — Эймонд, ты привел меня сюда, чтобы мы снова поцеловались? Я согласен, только если ты обещаешь, что… — Да, то есть нет. В смысле… — Эймонд обессиленно прорычал. Он сам запутался и не знал, с чего и как начать. Все его попытки признаться в любви к своему племяннику были жалкими, тщетными, непродуманными. Он уже жалел, что в принципе после урока в библиотеке позвал Люцериса сюда, а не в сад. Он самостоятельно загнал себя в ловушку безопасности и лишился путей отступления. Сейчас или никогда. Пока Эймонд, хмыкая и пиная камни под ногами, размышлял, Люцерис смотрел в небо. Он радостно улыбнулся и взял Эймонда за руку: — Смотри, Арракс! Не зря я его выпустил полетать. Дракону нужна свобода, ведь так? Как же Люцерис был прав. Дракону действительно нужна была свобода. — Люк, помнишь я пытался научить тебя фразе тогда в саду?.. — Да, — Люцерис снова светил как дневная звезда, созданная богами лишь для Эймонда. — Я честно старался ее запомнить и уже за… — Я так больше не могу! — Эймонд развернул Люцериса к себе и вобрал в легкие воздух, что вымолвить уже наконец заветные слова на выдохе. — Nyke… — Nyke jorrāelagon ao, qȳbor, — Люцерис опередил его, обезоруживая и обескураживая счастливой улыбкой и идеальным произношением фразы, которую он не мог изначально запомнить. — Nyke jorrāelagon ao, — Эймонд не злился. Как мог? В один момент он получил все, чего хотел. Все, о чем мечтал последние луны под дневными и ночными звездами. Наверное, он слишком много думал. Наверное, ему все же стоило бы поучиться у Люцериса правильной манере общения. Все еще впереди, а пока… Эймонд, облегченно выдохнув, притянул Люцериса к себе и прильнул к его губам. Он целовал его, не клеймя, но обжигая. Зародившиеся чувства, обретя желанную взаимность, получили долгожданную свободу. Дракон расправил свои крылья. — Эймонд, все это время ты пытался сказать мне об этом? — Люцерис так и продолжил стоять на носочках, запустив пальцы в серебристые волосы Эймонда, преданно глядя в его единственный глаз. — Мог бы не бояться. Я же… Я же подавал тебе знаки. Да какие еще знаки? Эймонд покачал головой. Нет, сейчас ему точно было противопоказано думать. Он обнял Люцериса за талию, соприкасаясь с его лбом своим: — Я ничего не боюсь, Люцерис. Завтра мы летим на Драконий Камень, и ты становишься моим мужем. Согласен? — Но ты же сам говорил… — Я слишком много думал. А теперь я хочу желать, нуждаться и любить, — Эймонд улыбнулся одними лишь уголками губ, прежде чем снова поцеловать Люцериса.