Рождественский лейтмотив

Как часто нам удаётся показать кому–либо свои истинные чувства и мысли? Как часто мы имеем возможность сделать это? Как часто мы хотим показывать свой мир? К сожалению, каждый из нас прошёл множество миль, преодолевая все препятствия и трудности, в одиночку. Многие теряют себя, переставая отличать, где они настоящие, а где очередная маска. Нет ничего хуже, чем заблудиться в собственном лабиринте масок и костюмов.

***

      Ли Юна уже несколько недель возвращалась домой далеко за полночь. Работа стала её основной прерогативой на протяжении всех этих дней. Дней одиночества.       Их график с Чаном практически перестал совпадать примерно месяц назад. После рождественских праздников накопилось столько дел. Нужно было встретиться со многими людьми, имеющими большое влияние в агентстве, назначить расписание выступлений и выхода программ. Необходимо было сориентировать мемберов по их собственным графику. Поэтому Юна и Чан обходились лишь односложными сообщениями и короткими телефонными звонками, чтобы удостовериться в том, что оба живы и здоровы.

***

Чан устал. От и до.       Его смелости хватало лишь на то, чтобы из подлобья наблюдать за своей девушкой, которая раз за разом ловила его томный взгляд и дарила ему самые нежные улыбки в мире. Как ему сейчас было тошно знали только стены его воспаленного сознания, где он проводил часы самобичевания, пока его тело неустанно трудилось наяву. Бан Чан ещё с малых лет, когда он был стажёром, привык справляться со своими внутренними демонами самостоятельно. Поэтому ему было стыдно.       Ему было стыдно перед Юной, когда вечером он попросил её уйти из студии. Ему было стыдно и через пару дней, когда он отказался провести один из немногих вечеров вместе. Ему было стыдно и тогда, когда она смотрела на него с непониманием и, чёрт бы его побрал, сожалением.       Ли Юна была умной девушкой, но она не была телепатом. Она просто не могла, как бы не хотела, залезть к нему в голову и понять, что там за катастрофа произошла. Юна за свой долгий путь менеджера работала со многими людьми. Ей пришлось повидать многое, начиная с истерических припадков, заканчивая глубокой депрессией. Ни в одном из этих случаев она не могла оказать кому–либо нужную специализированную помощь. Единственное, на что она была способна, — это подставить свое плечо. Она могла слушать людей длинными ночами, а утром сделать вид, что ничего не помнит, ведь многим так было лучше. Так было проще. Никто не хотел казаться слабым или одиноким. Все держат маску, ощущая себя пустыми без кого-то или без чего-то.       Чан просто не представлял, как сильно она хотела сделать хоть что-то. Именно поэтому приходила раз за разом, пока дверь в его сердце окончательно не закрылась. Тогда было принято решение просто ждать. Ждать его возвращения. Ждать, что он хотя бы попытается объясниться. На работе они придерживались строгой субординации. Но как же этого было ничтожно мало. Юна чётко ощущала этот край лезвия ножа, по которому ходила, начиная один и тот же разговор с одной и той же глупой фразы: «Покажи мне, Чан» «Покажи мне свой мир» «Покажи, что ты чувствуешь» Пока она не взяла себя в руки и не дала ему пространства. Поэтому следующие тоскливые для них дни она была аккуратна и сдержана, несмотря на зияющую дыру в груди.

***

Телефон засветился в пятом часу утра. «Детка, я заснул с Ханом в студии» «Спи сладко» И так почти каждую ночь. Менялся только мембер, с которым он засыпал.

***

      В студии звукозаписи за стеклянной стеной распевался Хан, а Чанбин с Чаном сидели за пультом. Ребята пришли сюда сразу после танцевальной практики. Такие разгорячённые и готовые к работе дальше.       Время летело быстро. Парни успели перекусить и снова сесть за дело. Они старательно вносили правки к новому альбому уже битый час и, кажется, всё шло к своему завершению. Оставалось записаться только Чанбину. Он уже мысленно готовился встать и занять место Хана за микрофоном, когда случилось это: Ли Юна влетела вихрем в студию, прижимая телефон плечом к уху. Чан аж подпрыгнул на месте и повернулся в сторону шума с вытаращенными глазами. Чанбин вскрикнул: — Ай, чёрт! Менеджер Юна была раздосадованна чем-то очень серьезным. — Пусть засунут свое сраное предложение в свою сраную задницу. Мои подопечные не будут танцевать в таких костюмах. Они вообще в своем уме? На улице десять градусов тепла. Дживон, я сказала, отмена, и не доводи меня до греха, — проговаривая свою тираду, она быстро кинула три папки на стол. После девушка подошла к Бину и в его тетрадке для нот написала новое время завтрашних съёмок для журнала, добавляя от себя сноски, чтоб он не забыл. Сердце Чана ухнуло.       Оно пропустило несколько гребанных ударов, потому что Юна не обратила на него никакого внимания. Будто его нет. Она как–будто посмотрела сквозь него. И последнее, что она сделала, — это посмотрела на прислонившегося носом к стеклу Джисона. Он медленно спускался туловищем вниз, делая из аккуратного носика очаровательный пятачок. Юна ему улыбнулась и таким же вихрем исчезла за дверью, громко захлопывая её. — Подопечные? — Джисон скривил мордочку.— Давно ли мы стали подопечными? — Нет, не так. Это было «мои подопечные», — он сочно проговорил каждую букву, повышая голос и подражая манере речи своего менеджера. Слегка приукрашивая. Чан тяжело выдохнул. Ему понадобилось ровно три секунды, пока парни пародировали её фразу, чтобы сорваться с места и пойти за ней. Ему понадобилось три секунды, чтобы его плотина рухнула. Ли Юна имела над ним слишком много власти. Слишком многое от неё зависело. Она значила для него слишком много. Всё это было слишком для него. Эти дни его чёртового заточения. Всё это слишком. Он бежал по коридору в поисках знакомого силуэта. Пустота. Почему в этот будний день в одном из самых оживлённых коридоров было так мертвенно тихо?       Ещё пару минут, и он настиг нужного кабинета. Дверь была слегка приоткрыта. Ли Юна была одна. Она сняла пиджак, оставаясь в шикарной черной блузке и брюках клёш такого же цвета.       Нельзя было больше терять времени. Бан Чан рывком открыл дверь и влетел в комнату таким же вихрем, как несколькими минутами ранее она сама. Девушка и глазом не повела. Выражение её лица оставалось холодным и непробиваемым. Глаза, словно лёд, пронзали насквозь. — Не делай этого. Не надо так вести себя со мной, — лидер схватил её за плечи. — В чём дело, Чан? Чего не делать? — она нахмурила брови. — Ты сделала вид, что не замечаешь меня пару мгновений назад, когда чуть не снесла дверь с петель, — его руки всё ещё сжимали её плечи. Глаза Чана такие тёплые и тёмные прожигали девушку насквозь. — Мне просто нечего было тебе сказать в тот момент. Я зашла исключительно по работе. Ни больше ни меньше. — И дело не в.. — он попытался проглотить ком в горле. — И дело не в ? — Во мне? — Бан глазами искал прежние мягкие черты лица. Он искал в её глазах прежнее тепло. И нашёл. Всё тепло было скрыто за едва заметной пеленой усталости и измученности. — Прости, я… — он прижал Юну к себе так близко, насколько позволяло её хрупкое тело. — Прости за то, как вёл себя последние дни. Просто я… Юна попыталась отстраниться от него, чтобы посмотреть тому в глаза. Но Бан Чан, будто испугавшись её упустить, прижал пуще прежнего. — Чани, — мягко перебила его она. — Тебе не за что извиняться. Ты ничего мне не сделал. Перед кем тебе нужно извиниться, так это перед самим собой. Тогда Бан немного ослабил хватку, чтобы Юна могла увидеть его лицо. Его прекрасные кудрявые каштановые волосы, его пухлые губы и немного покрасневший нос. Его глаза, полные грусти. Его сердце, полное тоски без неё. — Юна, ты даже не представляешь, как я ошибался, думая, что с твоим появлением в моей жизни ничего не поменяется. Он усмехнулся, и губы девушки в тот же момент тронула лёгкая улыбка. — Покажи мне, Чан. Я не смогу тебя понять, не зная… Он перебил её бестактно, напористо и сильно. Чан въеслся в сладкие губы со вкусом греха. Он поцеловал её так, что биение её сердца перешло на галоп. И она отвечала. Отвечала на поцелуй. Отвечала на каждое сладкое прикосновение. Чувствовала каждой клеточкой своего тела его большие объятия и жар между ними. Чувствовала их единение после долгих дней ожидания. Она бы хотела остаться в этом моменте ещё ненадолго. Как и он. В моменте, где они предоставлены сами себе. Там, где были лишь они. Чан с мычанием прервал их поцелуй, смотря Юне в глаза. — Я клянусь, что покажу тебе всё. Расскажу тебе всё, но не сейчас. Я знаю, что ты понимаешь меня, ведь и сама такая же. И она понимала, как никто. Понимала его, как себя, пусть и не знала истинной причины тех или иных его переживаний. Поэтому ждала. Покорно ждала, пока снежный ком свалится с горы терпения лидера.       Путь, что они выбрали, был тернист и сложен. Но только они знали, как сладко и ярко вознаграждались их небольшие шаги по этой непростой дороге жизни. Бан Чан топил любимую в объятиях и страстных поцелуях, а она отдавалась порыву и течению, которое так яростно уносило её еще ближе к нему. Глубже в его сердце.

***

За развернувшейся картиной совершенно бессовестно, через щелку, наблюдали две пары глаз друг под дружкой. Чанбин и Хан пошли за лидером сразу после вопроса Бина: — Нам это надо? — Надо! — Хан уже выходил из студии. Они щурили глаза и приоткрыли щёлку чуть больше, когда Юна опустила свои руки Чану на упругие ягодицы и начала их немного сжимать. Джисон и Чанбин одновременно открыли рты. — Какого хрена вы тут делаете? Парни резко обернулись и зашикали на хёна. Минхо выпучил глаза и закатил рукава. — Я вам сейчас шикну. Хан дёрнул его за руку вниз, чтобы тот увидел картину сладострастия. Глаза Ли Ноу расширились, он нагнул голову в бок, наблюдая за целующейся парой молодых людей. По велению судьбы сквозняк захлопнул дверь с невероятным шумом. Парни врассыпную кинулись по коридору и скрылись за стеной. — Извращуги, не могли меня раньше позвать?