Мой генерал

Колдун действительно слишком часто сбивался, откашливался, в горле постоянно першило. Впервые за всё время пребывания в мире людей и в доме Штальбаумов конкретно Дроссельмеер волновался, но волновался совсем не из-за мальчишки-Фрица. Точнее, не совсем из-за Фрица. А из-за того, как реагировал на него запертый в щелкунчике Эрик.  Магическая связь, сформировавшаяся за годы наложенного проклятия, впервые была настолько активна. Дроссельмеер ощущал каждой клеточкой своего магического существа своего племянника. У Эрика за долгие три года пребывания в игрушке по-человечески забилось сердце! Нет, этому дядя был рад, просто планировалось, что его заставит забить Мери Штальбаум, а не Фриц, и любовью, а не благоговейным ужасом.  Когда Дроссельмеер рассказывал историю, он был впервые сосредоточен не на самом повествовании, от чего и рушилась стройность нарратива, а на том, как вёл себя Эрик. Нет, внешне он лежал игрушкой в руках новой хозяйки и механически раззявил рот, который сам собой не закрывался. Но внутри заточённый принц точно так же приоткрыл губы и уставил взгляд на сидящего напротив Фрица.  От Эрика исходило две сильные и, на взгляд Дроссельмеера, противоречащие друг другу эмоции. Первая — страх. Она была вполне объяснима, ведь Щелкунчик с первого взгляда не понравился мальчику, а что мальчики делают с нелюбимыми игрушками? Правильно, мучают. Мучают, пока те не сломаются.  Дроссельмеер запоздало подумал, что каждая поломка деревянной оболочки будет отражаться на человечком теле племянника. Почему он не подумал об этом, когда зачаровывал принца? Да потому что даже злые колдуны, вроде коллеги из Страны Самоцветов, творя чары, не берут в рассвет мелкое хулиганство и жестокость детского характера!  С перепугу колдун запутался, сказал, что заклинание на принца накладывала Крысиная Королева. В классической человеческой сказке это выглядело логичнее, чем сомнительный способ спасти племянника в исполнении родного дяди.  А вторая эмоция, исходившая от Щелкунчика, потрясла Дроссельмеера так, что он не сразу нашелся что сказать на выпад Фрица, и Мери пришлось защищать его, пока сам колдун слушал и разбирал погаммно исходящую от принца эмоцию. Это было восхищение.  Дроссельмеер в начале не поверил, решил что рехнулся. Но вокруг принца образовывался яркий золотистый ореол, направленный на сидящего напротив злого мальчишку. Он был так же явственно различим, как тёмно-фиолетовый, топкий как омут, ореол страха.  Страх и восхищение. Такие сильные человеческие эмоции, и направлены на того, кто не достоин ни первого ни второго! Колдун был абсолютно уверен: Фриц такой бравый солдат только когда противник деревянная безответная игрушка, а от огромных волосат чёрных крыс с красными глазами и мерзкими голыми хвостами, Фриц завизжит как девчонка.  Как? Почему? Чем он мог тронуть Эрика так, что разбудил его человеческое сердце? И, главное, как его уберечь от него же самого? Вот о чём думал Дроссельмеер, пока Штальбаумы воевали друг с другом, а Эрик, заточённый в дереве, сложив руки на груди снова и снова прокручивал речь Фрица об английской короне. Как разбить этот второй, ярко-золотой ореол, разгорающийся с каждым мгновением всё ярче? Верно ли ждать, чтобы он разбился сам? Вот какие дилеммы мучали колдуна. Дроссельмеер сидел в своем часовом магазине, вставив в глаз монокль. На первый взгляд, он ремонтировал дамские наручные часы с очень маленьким циферблатом, инкрустированным брильянтами. Работа была тонкая, прямо ювелирная, какую не каждому доверят, но после спасения семейной реликвии Штальбаумов у Дроссельмеера не было недостатка в заказах. Пожалуй, он даже не возражал бы поделиться десятком клиентов со своими коллегами, тем более, что он и без того испытывал перед ними вину. Они-то действительно усердно учились своему делу, а потом, затрачивали усилия на работу. А он исправлял поломки при помощи магии. Не совсем честно, верно?  Конечно, его магия не бесконечна, и именно поэтому, а не чтобы не вызвать лишних вопросов, он работал медленно. Буквально капал в немагическую вещь магию и смотрел, что с ней дальше случится. Судя по тому, что никто из клиентов не возвращался, зато присылал по рекомендации своих друзей и знакомых, все работало. Внешне работая над дамскими часиками, Дроссельмеер рассматривал в брильянтах все возможные варианты исхода событий с племянником.  Из имеющегося у него был воинственный и по натуре жестокий мальчик Фриц Штальбаум, с первого взгляда не взлюбивший колдуна и всё, что с ним связано. Презирающий свою нежную ласковую сестру Мари именно за её хрупкость. Любящий военную тематику настолько, что не может жить не в состоянии войны. Ему просто необходим противник и необходима победа над ним, а потому он выбирает тех, кого заведомо победит.  Самым разумным и простым вариантом было, конечно, подождать, когда мальчик столкнется с противником как минимум равносильным, а лучше сильнее и побежит с поля боя, чтобы выместить обиду на тех, кто слабее. Эрик бы увидел это и ореол восхищения пропал бы. Но как быть со страхом?  Оба чувства достаточно сильные, но ни одно из них не разрушит чары, а одного любящего сердца девочки, похоже, мало, потому что Эрик до сих пор Щелкунчик. «Или она его любит как игрушку?», задался вопросом Дроссельмеер. В самом деле, Мери девочка, девочка не влюбляются в идею. Чтобы сердце наполнилось любовью, они должны знать о своем предмете любви чуть больше, иначе чувство не разгорится.  «Надо попасться ей на улице, как бы случайно, поговорить. Или…», не столько увидев, сколько почувствовав племянника, колдун напрягся и совершил еще раз то, что раньше никогда себе не позволял. Послал девочке мысленный импульс зайти в магазин. — Фройляйн Мери! — послышался сразу за колокольчиком голос строгой фрау. — Куда вы? — Я на минуточку, няня! — бросила Мери. — подождите на улице, пожалуйста! Я только пожелаю дяде доброго дня, а если он занят, я сразу же выйду! Дроссельмеер показательно еще подержал часы, и как только девочка подошла к прилавку, положил их. Одного взгляда на Щелкунчика было достаточно, чтобы его сердце содрогнулось. Это сейчас Эрику не больно. Что же с ним будет потом? Как он это переживет, если это потом будет? — Это Фриц! — всхлипнула девочка, искренне жалея игрушку. — Он закрасил ему глаз маркером. Я попробую оттереть, но боюсь снять глаз совсем. Как мне быть? Если я сотру ему глаз, он же не потеряет его по настоящему?  — Лучше оставь как есть, — заставил себя ответить колдун, хотя все внутри кричало оставить племянника здесь. Девочка озвучила его мысли: — Может я лучше оставлю его у тебя? Здесь он будет в безопасности от Фрица! Но это было не правильно. Это помешает Эрику разбудить Мери ночью и показать королевство.  — Мери, милая, тебе придется научиться отстаивать себя, — мягко сказал он.  Неужели он всё-таки ошибся в ней? Неужели ошибся шар? Она испытывала к Щелкунчику жалость! Какую любовь можно построить из жалости? Ведь любят равных! А она не видит в ней равного, хотя, вроде бы, верит в волшебство.  Девочка кивнула, пообещала быть храброй и выскочила на улицу. Дроссельмеер взглянул на часы. Он же починил их! Так почему не работают? Или он только подумал? Ночью он впервые проснулся: из идущих по им одним ведомому времени напольных часов вылетела кукушка. Она была с открытым клювом, и потому колун впервые заметил, что птицы живут и горланят среди ночи совершенно без зубов.