Крылья Икара

            «Любовь моя, я тоскую по тебе, болит каждая клеточка, а когда дышу, болит горло, ведь я вдыхаю пустоту, и она заполняет мне грудь, потому что там уже нет тебя.»

      В зале царила лёгкость, наполненная смехом, музыкой и тихими, полными предвкушения переговорами выпускников, которые чувствовали себя на пороге чего-то нового. Прощальный вечер обволакивал всех мягким сиянием неонового света, который мерцал на лакированном паркете и проскальзывал в счастливых, пьяных взглядах. Шум голосов, перешёптываний, тостов перебивал музыку.       Пэнси Паркинсон, как всегда, выделялась среди толпы. Её костюм сидел безупречно, подчёркивая хрупкие ключицы, тонкие запястья, а короткое каре идеально подчёркивало её безупречно выстроенный образ: дорогой, стильный, но в то же время вызывающе недоступный.       Гермиона Грейнджер была её полной противоположностью. Она не пыталась выделяться, не пыталась привлекать внимание, но всё равно цепляла взгляд. Её платье было скромным, лёгким, будто созданным, чтобы подчеркнуть её естественную красоту. Нежная ткань струилась по её силуэту, тонкие бретельки чуть спадали с плеч, а мягкие локоны обрамляли лицо, в котором в этот вечер было что-то необычное.       Пэнси не могла оторвать от неё глаз. Она просто стояла в стороне, со стаканчиком пунша в руке, наблюдая за тем, как Гермиона смеётся над чем-то, что ей сказал Поттер.       Если бы Паркинсон знала, что этот вечер станет одним из последних, брюнетка бы никогда не отпустила ее. Эту сдержанную, умную и потрясающе красивую девушку.       Если бы брюнетка знала, что какой - то идиот сфотографирует и снимет на видео их танец и покажет эти материалы родителям. Она бы никогда не пригласила Грейнджер на танец. Никогда бы не прикоснулась к этой восхитительной девушке в толпе этих проклятых людей.       Если бы Пэнси знала, что родители поставят ей условие, что брюнетка больше не должна видеться с ней не при каких обстоятельствах. Иначе у Гермионы будут проблемы. И как строго отметил ее отец «запятнать их доброе имя и репутацию».       Паркинсон делала вид, что просто небрежно оглядывает зал, будто её взгляд случайно зацепился за эту конкретную фигуру, будто ей не нужно было сознательно напоминать себе, чтобы не смотреть слишком жадно. Но Гермиона ловила её на этом. И сейчас она смотрела прямо на неё, не отводя взгляда, её губы тронула лёгкая, почти неуловимая улыбка, но янтарных глазах были искры.       Пэнси сделала глоток, но вкус пунша был пресным, ненужным, абсолютно ничтожным по сравнению с ощущением, которое она испытывала прямо сейчас. Она не любила медлить. Поэтому просто поставила пластиковый стаканчик на стол, уверенно направилась к Грейнджер, и, остановившись напротив, склонила голову набок, глядя на неё с той самой небрежной усмешкой, от которой у многих начинали подкашиваться колени.       — Грейнджер, ты же не собираешься провести весь вечер в разговорах с Поттером, верно? — её голос был небрежным, вкрадчивым, в нём звучала нотка вызова. Брюнетка даже не взглянула на парня.       — Зависит от предложенной альтернативы, Паркинсон, — Гермиона приподняла бровь, её взгляд скользнул по девушке — от идеально сидящего костюма до насмешливых губ.       Паркинсон улыбнулась чуть шире, а затем, как будто это вообще ничего не значило, протянула ей руку:       — Потанцуем?       Гермиона моргнула, но её удивление длилось всего секунду. Она изучала её взглядом, словно искала подвох, но Пэнси только пожала плечами, словно говоря: «Это всего лишь танец, Грейнджер, ты что, боишься?»       И Гермиона не могла этого допустить. Она подняла подбородок, позволила уголкам губ изогнуться в ответной усмешке и вложила свою ладонь в ладонь Пэнси. Брюнетка чуть сжала её пальцы, проведя подушечками по коже, прежде чем повести её в центр зала, туда, где уже кружились пары. Музыка была медленной, приглушённой, в ней было что-то пьянящее, и Пэнси не сомневалась, что выбрала идеальный момент.       — Ты ведь ненавидишь танцевать, — они встали друг напротив друга, и Гермиона, всё ещё держа её за руку, подняла на неё напряжённый взгляд.       — Сегодня особенный вечер, — Паркинсон усмехнулась, притягивая её ближе.       Грейнджер не стала спорить, хотя её дыхание сбилось, когда их тела наконец соприкоснулись. Пэнси почувствовала, как её пальцы невольно сильнее сжались на талии Гермионы, когда она положила ладонь ей на спину, начиная вести. Боже, как близко оны была. Слишком тёплая. До одури и пьяняще искренняя.       «Will you still love me,       When I'm no longer young and beautiful?»       Паркинсон не сдержалась и наклонилась ближе, её губы скользнули к самому уху шатенки, тёплое дыхание обожгло её кожу, голос прозвучал низко:       — Ты даже не представляешь, как хорошо ты выглядишь в этом платье. Жаль, что оно не задержится на тебе до утра.       Гермиона замерла. На секунду она не смогла дышать, её спина выгнулась под рукой Пэнси, пальцы чуть дрогнули на её плече, а затем щеки запылали.       «Will you still love me       When I got nothing but my aching soul?»       Паркинсон почувствовала это мгновенно, почувствовала, как её дыхание сбилось, как её сердце пропустило удар, как она на мгновение полностью утратила контроль над ситуацией.       Музыка плавно растворялась в воздухе, словно обволакивая всё вокруг невидимой пеленой, но Гермиона слышала только биение своего сердца. Она чувствовала тепло Паркинсон, её уверенную ладонь на своей талии, её дыхание, которое то и дело касалось её шеи, заставляя кожу покрываться мурашками.       «I know you will, I know you will.       I know that you will.       Will you still love me,       When I'm no longer beautiful?»       Шатенка не знала, что делать с этим напряжением. С тем, как Пэнси двигалась рядом, как легко, небрежно сжимала её пальцы, как вела этот танец так, будто им не приходилось прятаться, будто через пару дней ничего не изменится.       Гермиона старалась держаться ровно, не показывать, как внутри неё всё переворачивается, но когда брюнетка снова наклонилась ближе, её губы скользнули к уху, а голос прозвучал низко, она не смогла скрыть того, как перехватило дыхание.       — Сбежим?       Гермиона моргнула, её взгляд на секунду дрогнул, пальцы неуверенно сжались на плече Пэнси. Она не ответила сразу, но Паркинсон была не той, кто умел ждать. Брюнетка поймала её запястье, переплела их пальцы, крепко и требовательно, и потянула за собой к выходу.       Грейнджер ещё могла бы остановить её. Но она позволила Пэнси увлечь себя прочь из зала, сквозь гул голосов, приглушённые разговоры, сквозь смех и вспышки камер, пока они не вышли в коридор. Там было тише. Глухой свет фонарей пробивался сквозь окна, отбрасывая длинные тени на пол, и Гермиона почувствовала, как её дыхание немного сбивается.       Паркинсон уверенно провела её дальше, мимо знакомых дверей, мимо закрытых классов, пока не открыла одну из них. Внутри было темно. Только тонкие лучи луны пробивались через высокие окна, освещая парты, которые казались такими привычными, но в этот момент — чужими, будто этот класс теперь принадлежал только им.       Она просто смотрела на Пэнси, на то, как лунный свет падал на её лицо, вырисовывая острые скулы, изгиб губ. Брюнетка улыбнулась — едва, почти невидимо, сделала шаг ближе, но не дотронулась. Она сделала ещё один шаг вперёд, а затем ещё, пока между их телами не осталось ни сантиметра пустого пространства.       Гермиона чувствовала её тепло, её дыхание, её силуэт, вырисовывающийся в тусклом свете луны, и всё внутри неё напряглось, замерло, ожидало. Брюнетка двигалась медленно, с той самой нарочитой уверенностью, от которой у Грейнджер пересыхало в горле.       Её ладони поднялись к талии Гермионы, сжали ее, глядя в янтарные глаза, затем резко толкнули её назад, заставляя упереться в стол. Гермиона вдохнула слишком резко, её пальцы дрогнули, но она не отпрянула, не сделала ни шага назад.       Она только сильнее подняла голову, выдерживая взгляд изумрудных омутов напротив. Сердце шатенки стучало бешено.       Губы Паркинсон дрогнули в усмешке, прежде чем она резко склонилась ближе, её руки скользнули по бёдрам Гермионы, сильнее прижимая её к столу, её тело горячо и жестко прижалось к ней.       Грейнджер не выдержала первой. Её ладони рванулись к волосам, пальцы зарылись в короткие тёмные локоны, сжали их, потянули, но Пэнси только сильнее выдохнула, её глаза вспыхнули в темноте.       — Терпение, Грейнджер, — голос брюнетки был низким, насыщенным, обволакивающим, но Гермиона только сильнее потянула её за волосы, приближая к себе.       — К чёрту терпение.       Пэнси усмехнулась, но в следующую секунду резко накрыла её губы своими, целуя так, как будто не целовала никого и никогда. И Гермиона растворилась в этом поцелуе, её губы раскрылись под напором, её руки всё крепче сжимали волосы, её дыхание смешивалось с дыханием брюнетки, превращая их в единый, обжигающий ритм.       Пэнси прижимала её к столу сильнее, её пальцы прошлись по линии позвоночника, уверенными движениями, её губы оставляли за собой следы желания, которое они больше не могли скрывать.       Шатенка приподнялась на цыпочки, прижимаясь ближе, её тело выгнулось навстречу, ловя этот момент, отдаваясь ему полностью. Потому что сопротивляться не было смысла.       Губы Паркинсон двигались требовательно, но в то же время медленно, с нарастающим нетерпением, будто она растягивала этот момент, смакуя каждое прикосновение. Гермиона не знала, как правильно отвечать, не знала, куда деть руки, как дышать, как оставаться в пределах контроля, который она никогда не имела рядом с Пэнси.       Пальцы шатенки нерешительно скользнули по лацканам идеально сидящего пиджака брюнетки. Паркинсон почувствовала это, и её губы дрогнули в лукавой усмешке, прежде чем она мягко прикусила нижнюю губу Гермионы, вынуждая ту задохнуться.       Грейнджер почувствовала, как по спине пробежали мурашки, как внутри всё сжалось от волнения, от смущения, от непонимания, как так вышло, что она оказалась одна в пустом классе с самой уверенной и самой разрушительной девушкой, которую знала. Гермиона подняла глаза, встречаясь с тёмно-зелёным, пронизывающим взглядом, и, кажется, забыла, как дышать.       — Что… если кто-то войдёт? — её голос прозвучал тихо, дрожащим шёпотом, но Пэнси лишь усмехнулась, её пальцы мягко, но уверенно сжали талию Грейнджер, удерживая её на месте.       — Пусть входят. Может, им есть чему поучиться.       Гермиона вздрагивает, её щёки вспыхивают горячим румянцем, и она поспешно отводит взгляд, но Пэнси не позволяет ей спрятаться.       — О, дорогая, — её голос становится низким, она наклоняется ближе, её губы касаются самого края уха шатенки, дыхание обжигает кожу, — ты ведь не хочешь, чтобы я остановилась.       Гермиона закрывает глаза, её пальцы сжимаются на лацканах костюма Пэнси, но она не говорит ни «да», ни «нет». Она просто дрожит в её руках, позволяя себе быть ведомой.       Паркинсон чувствует эту хрупкость, эту нерешительность, эту сдерживаемую жажду, и от этого внутри неё что-то ликует. Она прижимает её к столу чуть крепче, заставляя Грейнджер осознать, насколько близко они друг к другу, её пальцы находят линию позвоночника, проходят вверх, оставляя за собой горячий след.       — Пошли в мою машину.       Гермиона тут же вскидывает на неё ошарашенный взгляд, её губы приоткрываются в явном потрясении.       — Ч-что? Нет!       — Мы ведь уже делали это, Грейнджер, — Пэнси не сдерживает смех, её пальцы легко скользят по талии Грейнджер, прежде чем она чуть отстраняется, но не слишком далеко. Запах жасмина оседает в ее легких и брюнетка теряет голову.       Пэнси снова вовлекает ее в горячий, обжигающий поцелуй. Губы Паркинсон не отпускали Гермиону, захватывали её полностью — требовательно, жадно, со всей той страстью, которую Пэнси не хотела сдерживать. Её пальцы вновь скользнули по талии Грейнджер, сжали её чуть сильнее, прижимая ближе, и в следующую секунду Пэнси резко наклонилась к её уху, хрипло прошептав сквозь прерывистое дыхание:       — Садись.       Гермиона вздрагивает от этого приказа, от этого глубокого, насыщенного голоса, который пробирает её до мурашек. Она чувствует, как руки Пэнси уверенно находят её бёдра, и прежде чем Грейнджер успевает осознать, она уже оказывается на краю стола, её колени раздвинуты, а Пэнси стоит между ними, её пальцы обжигающе скользят вверх по коже, замирая на середине бедра.       Шатенка захватывает воздух, её пальцы крепче сжимаются в тёмных волосах девушки, но она не отстраняется, не говорит «нет». Она доверяет этому моменту, этой ночи, этой девушке, которая когда-то так сильно её испугала и которая сейчас снова сводит её с ума.       Пальцы Паркинсон поднимаются выше, цепляя край платья, легко сдвигая его вверх, открывая больше кожи, и Гермиона едва сдерживает тихий, потерянный звук, который пытается сорваться с её губ.       «Боже, если кто-то войдёт», — но эта мысль тут же теряется в вихре ощущений, потому что губы Пэнси снова находят её, снова захватывают, снова губят, не оставляя ей ни одного шанса на разумное мышление. Гермиона не понимала эта мысль больше пугает или возбуждает её.       Её ладони сползают на поясницу Грейнджер, притягивая её ближе, заставляя чувствовать, насколько сильно она желает её прямо сейчас. Гермиона задыхается от этой близости, её ноги уже сами тянутся к Пэнси, обвивая её, удерживая рядом, требуя большего. Когда губы брюнетки скользят вдоль шеи, а ладони сжимают грудь, с губ срывается стон. Паркинсон снова шепчет ей на ухо, её голос низкий, пропитанный желанием:       — Тише, Грейнджер. Или ты хочешь, чтобы нас услышали?       Гермиона глубоко вдыхает, её грудь тяжело вздымается, её щёки горят, но в её глазах нет ни капли стыда. Она поднимает голову, встречая тёмный, дразнящий взгляд Пэнси, и её губы растягиваются в самой вызывающей усмешке за весь вечер.       — А тебе не кажется, что это было бы ещё интереснее? — вдруг бросила шатенка.       И брюнетка понимает, что эта ночь уже вышла из-под контроля. Пальцы Пэнси медленно, но уверенно скользят вверх, касаясь тёплой, чувствительной кожи, а затем едва касаются её нижнего белья. Паркинсон медленно гладит ее вульву через тонкую ткань. А шатенка задыхается, она была готова умереть прямо здесь, в этом классе.       Гермиона резко втягивает воздух, её бёдра дрожат от этого прикосновения. Ладони снова находят волосы Пэнси, сильнее зарываются в тёмные пряди, притягивая её ближе, ещё ближе.       Паркинсон чувствует влагу на кончиках пальцев, и это разрушает её, разрывает изнутри, заставляет забыть обо всём, кроме того, как Гермиона дрожит в её руках. Брюнетка широко улыбается, её губы находят линию челюсти Грейнджер, оставляя там короткий, но не менее обжигающий поцелуй, а затем шепчет, её голос насыщен желанием и язвительной усмешкой:       — Так вот почему ты так ёрзаешь, Грейнджер. Ты просто уже чертовски мокрая.       Гермиона вздрагивает от этих слов, её пальцы судорожно сжимаются на лацканах пиджака Пэнси, и она тихо, почти беззвучно выдыхает. Шатенка только сильнее впивается в Паркинсон, только глубже растворяется в этом моменте, её губы находят её губы в ответном, требовательном поцелуе, полном голода и страсти.       Паркинсон не думает, она просто действует. Она отодвигает край нижнего белья и скользит пальцами, которые утопают во влаге. Пэнси касается двумя пальцами клитора, отчего шатенка вздрагивает и сдавленно стонет. Паркинсон не останавливается, она продолжает медленно и размеренно водить пальцами по вульве, прижимаясь к клитору. Гермиона впивается пальцами в плечи Пэнси, стараясь сделать так, чтобы она была еще ближе. Хотя, они были близки уже максимально. Паркинсон входит в нее медленно и она сама готова простонать от этого ощущения. Ей так нравилось то, как Гермиона искренне желает ее.       Пальцы брюнетки двигаются медленнее, но сильнее, увереннее, она чувствует, как Гермиона тяжело дышит в её губы, как её бёдра сами движутся навстречу, как тело полностью отдаётся этому моменту.       Гермиона облизывает губы, утопая в прикосновениях. Ее ладони поднимаются выше, утопая в темных локонах и сжимая их. И шатенка теряет контроль, теряет остатки сдержанности, теряет всё, кроме одной мысли: она принадлежит Пэнси Паркинсон здесь и сейчас.       Грейнджер двигалась инстинктивно навстречу прикосновениям, полностью отдаваясь этому моменту, её тело выгибалось, её губы были полуоткрыты, дыхание сбивалось, а руки судорожно сжимали Пэнси, не позволяя ни на мгновение отдалиться. Это было настоящее безумие, но сейчас это так правильно.       Пальцы Паркинсон входили сильнее, изучали заново, доводили до грани удовольствия, искали каждый отклик, каждую дрожь, каждую вспышку удовольствия, которая пробегала по коже Гермионы.       Грейнджер схватила её за воротник пиджака, притягивая ближе, так близко, что их дыхания смешались, их губы тёрлись друг о друга, оставляя смазанные поцелуи.       Это убивало Пэнси. Она смотрела в янтарные глаза, зрачки расширены, тёмные от желания, чувствовала, как тёплая кожа трепещет под её ладонями, ощущала, как Гермиона теряет голову. Это уничтожало Паркинсон. Потому что она тоже терялась. Потому что ей было недостаточно Гермионы Грейнджер.       Губы девушки скользнули по шее шатенки, оставляя за собой обжигающие поцелуи, а большом палец коснулся клитора, заставляя Гермиону задохнуться, захныкать от нетерпения.       — Пэнси… — её голос был низким, сорванным, наполненным чистым, разрушающим желанием.       Паркинсон почувствовала, как внутри неё всё сжалось от этого звука, от этого ощущения, что Грейнджер принадлежит ей, что никто больше не заставлял её так звучать. Но вместе с этим что-то внутри Пэнси дёрнулось, всколыхнулось, разломилось на части. Она не должна была этого хотеть. Она не должна была чувствовать это так остро.       Гермиона притянула её обратно к себе, прижимаясь ближе, настолько близко, что их тела чуть ли не сливались, её руки сжимались на её плечах, как будто она не хотела отпускать её ни на секунду. Грейнджер дрожала в руках брюнетки, её дыхание сбивалось, губы приоткрывались в беззвучных вздохах, и Пэнси чувствовала всё это каждой клеточкой своего тела.       Она ощущала, как тело шатенки напрягается, как она уже не может контролировать себя, как её пальцы крепче сжимают плечи брюнетки, как её бёдра жадно ловят каждое движение. Грейнджер была так красива в этот момент, что Паркинсон хотелось запечатлеть это навсегда в своей голове.       Гермиона выгибается в последний раз, её пальцы впиваются в спину брюнетки, её тело содрогается от оргазма, её губы раскрываются в тихом, сдавленном крике, который она безуспешно пытается заглушить, и Пэнси ловит этот момент, запоминает его, врезает в память навечно.       Она смотрит, как Грейнджер опадает в её руках, как её дыхание сбивается, как она всё ещё дрожит, её глаза закрыты, а губы чуть приоткрыты, и Паркинсон почти забывает, как дышать. Потому что в этот момент у неё нет ничего, кроме этой девушки в своих руках.       Паркинсон остаётся рядом, обнимая, прижимает её к себе, позволяет отдышаться, позволяет пережить каждую волну удовольствия, что всё ещё проходит по её телу. Её пальцы медленно, мягко проводят по пояснице Гермионы, помогая ей прийти в себя, её губы касаются её виска. А потом разрывает тишину, которая слишком плотным туманом висит в воздухе.       — Ну, теперь в этой жизни я сделала всё. Трахнула отличницу на учительском столе.       Грейнджер тихо смеётся, её дыхание всё ещё сбито, но в этом нет ни обиды, ни раздражения. Только лёгкая насмешка и что-то ещё — что-то, чего Пэнси боится вглядываться слишком глубоко.       — Дура, — шатенка толкает её в плечо, но её глаза всё ещё блестят от удовольствия, её щеки всё ещё розовые, а в улыбке есть что-то чересчур мягкое.

***

      Паркинсон утопала в работе, стараясь максимально загрузить себя. Она не давала себе ни секунды передышки — встречи, документы, переговоры, отчёты, всё шло по кругу, одно за другим, пока её сознание не размывалось в этом потоке, пока она не пыталась заглушить внутри себя то, что горело слишком ярко. То, что до сих пор ощущалось на губах.              Пэнси ненавидела то, что когда она ехала на работу включила радио. Ненавидела то, что по проклятой случайности играла песня с их выпускного вечера. Брюнетка ненавидела свою память за то, что она мгновенно выдала эти образы. Она не хотела вспоминать, не хотела больше никогда думать об этом. Потому что, когда она ушла, то из своего плейлиста она удалила все песни этой чертовой Ланы Дель Рей.       Чтобы не было никаких триггеров для воспоминаний, чтобы никогда не думать о том вечере. Она хотела вычеркнуть из своей памяти на всегда: мягкие и податливые губы Гермионы; этот взгляд янтарных глаз, наполненный этой ебучей наивной влюбленностью, трепетом и искренностью; бережные прикосновения к коже Паркинсон, тепло и мягкость ее тонких пальцев; проклятый запах жасмина и зеленого чая, от которого раньше Пэнси сходила с ума, но после их расставания, она никогда не покупала его.       Её пальцы сжимались на ручке, пока она подписывала очередной договор, но перед глазами был не текст, а раскрасневшееся лицо Гермионы в ту ночь. Дыхание шатенки срывалось, а тело дрожало в её руках.       Она запрокидывала голову назад, требовательно сжимала её пиджак, а Пэнси снова сбежала. Она прервала поцелуй первой, резко, как будто обожглась, как будто снова не была готова признать, насколько сильно хотела её, насколько это было больше, чем просто желание. А потом сказала что-то холодное, что-то отстранённое, что-то, что она сама не могла теперь вспомнить. Что-то, от чего Гермиона отпрянула, её глаза потемнели от разочарования, от злости, от чего-то более глубокого, чего Пэнси боялась сильнее всего. И затем Грейнджер ушла. Брюнетка убеждала себя, что это правильно, что так будет лучше.       Но почему тогда, несколько дней спустя, она всё ещё чувствовала её запах — жасмин и зелёный чай — на своей коже? Почему тогда её пальцы всё ещё помнили жар её тела? Почему тогда каждый раз, когда она закрывала глаза, она видела не документы на столе, а этот проклятый взгляд Гермионы, полный вызова и чего-то, что Паркинсон больше не могла себе позволить?       Она с силой потерла виски, сбрасывая напряжение, но оно не уходило. Потому что Гермиона Грейнджер снова сломала её защиту. Потому что Пэнси всё ещё не знала, как справиться с этим. Потому что в этот раз она не была уверена, что сможет уйти.       Паркинсон сжала ручку так сильно, что костяшки побелели, но это не помогло. Всё внутри неё продолжало кипеть, внутри всё ещё отдавало отголоском той ночи, того напряжённого, невыносимого момента, когда она впервые за долгие годы чувствовала себя не просто Пэнси Паркинсон, бизнес-леди, девушкой, которая привыкла всё контролировать, а просто собой.       И ее это раздражало. Она резко подняла руку и с глухим хлопком ударила по столу. Гулко, отрывисто, как будто пыталась выбить из себя эти мысли. Как будто этого было достаточно, чтобы загнать Грейнджер обратно в темноту памяти, из которой она никогда не должна была выходить.       Телефон завибрировал на стеклянной поверхности. Паркинсон скользнула по нему взглядом, уже собираясь проигнорировать — если это кто-то по работе, пусть ждёт, сейчас она не в состоянии разбираться с очередной сделкой, а если это кто-то из знакомых, то тем более.       Но на экране высветилось имя: Дафна Гринграсс.       Пэнси выдохнула, взяла телефон и разблокировала экран, скользнув взглядом по короткому, лаконичному сообщению:       «Ты за мной заедешь в семь, не вздумай опоздать. И не вздумай отменить.»       Ещё один благотворительный приём. Очередной ужин, полный притворных улыбок, светских бесед, скрытых манипуляций, дорогостоящего вина и людей, которым нет ни малейшего дела до того, на что они жертвуют деньги. Раньше она не задумывалась об этом. Это была её среда, её привычный мир, в котором она существовала так же легко, как дышала.       Паркинсон отбросила телефон на стол и провела ладонями по лицу, в очередной раз заставляя себя выкинуть Грейнджер из головы. Она заедет за Дафной. Наденет своё лучшее холодное выражение лица. Она будет такой, какой все её привыкли видеть.