Крылья Икара

«Иногда нужно все разрушить, спалить все дотла, чтобы начать все сначала.»

      Пэнси проснулась первой, сквозь полуоткрытые шторы пробивался теплый утренний свет, озаряя комнату приглушённым сиянием. Простыни под её пальцами были тёплыми, чуть смятыми, а рядом — разгорячённое тело Гермионы, её ровное дыхание едва касалось ключицы Паркинсон. Она опустила взгляд.       Грейнджер спала на боку, её каштановые волосы разметались по подушке, её губы были чуть припухшими, а кожа всё ещё хранила следы прошлой ночи. Пэнси не смогла сдержать слабую улыбку, она была чертовски красива. Паркинсон осторожно, машинально провела пальцами по её спине, от затылка до поясницы.       Гермиона вздрагивает, но не открывает глаза сразу. Просто глубже вдыхает, медленно потягивается, прежде чем лукаво усмехнуться.       — Удивлена, что ты не сбежала, Паркинсон, — её голос низкий, хриплый после сна.       — Думала, ты меня выгонишь, — Пэнси фыркнула, её пальцы всё ещё лениво скользили по обнажённому телу Гермионы.       Шатенка наконец открыла глаза, янтарные, глубокие, всё ещё затуманенные сном и чем-то тёплым, чем-то, чего Пэнси не хотела анализировать.       — Я бы выгнала, но мне слишком комфортно, — Гермиона лукаво улыбнулась, её пальцы игриво пробежались по ключице Паркинсон.       — М-м-м, значит, я всего лишь тёплая грелка?       — С красивым лицом, хорошими пальцами и приличной выносливостью, — Грейнджер хмыкнула, наблюдая, как брови Пэнси поднимаются.       — Приличной? — Паркинсон резко развернулась, нависая над ней, вжимающаяся бёдрами в её тело, её рука скользнула по талии, пальцы задержались внизу спины. — Ты хочешь сказать, что я могла бы лучше?       — Я просто хотела оставить тебе мотивацию, — Гермиона рассмеялась, её пальцы зарылись в короткие тёмные волосы Паркинсон.       — Так значит, ты рассчитываешь на повтор? — Пэнси усмехнулась. Она потянулась вниз, её губы прошлись вдоль челюсти Гермионы, но прежде чем коснуться губ, отстранилась, наблюдая, как шатенка чуть подалась вперёд.       — О, заткнись, Паркинсон, — Гермиона закатила глаза.       Шатенка отстранилась, Пэнси почувствовала, как тёплое тело исчезает из-под её рук, и тут же прищурилась, наблюдая за шатенкой с явно заинтересованным выражением.       — Ты, конечно, потрясающая, Паркинсон, но нам нужен душ, — Грейнджер лениво потянулась, её кожа всё ещё хранила тепло их близости, но вместо того, чтобы снова прижаться, она усмехнулась.       — Нам? — Пэнси фыркнула, откидываясь на подушки.       — Конечно, нам, — Гермиона перекинула через плечо прядь волос, ухмыляясь.       Паркинсон не стала спорить. Они зашли в душ вместе, горячая вода моментально окутала их тела паром, капли стекали по коже, смывая остатки ночи. Грейнджер задержалась под струями, запрокинув голову, но тут же почувствовала, как чьи-то пальцы обхватывают её талию.       — Ты специально встала в центр? — голос Пэнси прозвучал с насмешкой.       — А ты собираешься снова прижать меня к стене? — Гермиона повернула голову, усмехнувшись.       — Не провоцируй, Грейнджер, — Паркинсон прищурилась, её пальцы чуть сжались на талии шатенки.       — А то что?       Они подначивали друг друга, касались, но не без намеков, то и дело пробрасывали колкие комментарии, напоминая друг другу, что эта ночь ничего не меняет. Просто удовольствие, ещё один случайный вечер.       Когда они вышли из душа, Гермиона первая потянулась за полотенцем, накинула его на плечи и, вытираясь, подошла к зеркалу. Она слегка наклонила голову, разглядывая своё отражение, и вдруг замерла. Чёртовы засосы на её шее. Грейнджер покачала головой, хмыкнув.       — Серьёзно, Паркинсон? Засосы? Ты как маленькая, тебе что, шестнадцать? — ее тон был чисто издевательским.       Пэнси только ухмыльнулась, проходя мимо, небрежно поправляя полотенце. Она наклонилась ближе, останавливаясь за спиной Гермионы, наблюдая за её отражением в зеркале, а затем пробормотала, наклонившись к уху:       — Видимо, с тобой я слегка теряю контроль.       — Неужели? — Гермиона подняла бровь, глядя в её отражение.       — Не обольщайся, — Пэнси усмехнулась.       Гермиона закатила глаза, но не смогла скрыть лёгкой улыбки. Проклятая Паркинсон.       В гостиной солнечный свет едва пробивался сквозь плотные шторы, оставляя на полу светлые полосы. Воздух был тёплым, пропитанным чем-то домашним. Пэнси огляделась, лениво поправляя халат, запахивая его плотнее. Здесь было удивительно уютно. Не так, как в её собственной квартире, где каждый предмет мебели был подобран идеально, но без души. Но здесь на полке беспорядочно стояли книги с загнутыми уголками, на диване лежал брошенный плед, рядом на столе стояла наполовину допитая чашка кофе.       Гермиона возилась на кухне, ловко раскладывая ингредиенты, её движения были расслабленными, лёгкими, и, чёрт возьми, Паркинсон никогда не видела её такой. Пэнси скрестила руки на груди, лениво наблюдая за ней, прежде чем хмыкнуть:       — У тебя тут уютно.       — Не то, что в твоём ледяном королевстве, да? — Гермиона даже не повернулась, только усмехнулась, вытаскивая из холодильника яйца.       — Очень мило, Грейнджер, — Пэнси приподняла бровь.       — Твой интерьер говорит сам за себя, Паркинсон, — Гермиона усмехнулась шире, наконец взглянув на неё через плечо.       Пэнси только фыркнула, опираясь о столешницу, наблюдая, как шатенка ловко разбивает яйца в сковороду, словно делает это на автопилоте. Паркинсон не могла оторвать от неё взгляда, чувствуя как в груди расплывается знакомое чувство.       Гермиона двигалась легко, непринуждённо, словно не было их прошлой ночи, словно её касания не прожигали кожу насквозь, словно Пэнси не теряла над собой контроль раз за разом. Но брюнетка помнила каждый вздох, каждую дрожь её тела, каждое шёпотом выдохнутое имя.       И теперь просто смотрела, как Грейнджер готовит завтрак, как взлохмаченные после сна волосы падают на лицо, как она небрежно смахивает прядь за ухо, продолжая помешивать яйца на сковороде. Это ощущение: тёплое, неприятно-сокрушительное, она не должна была это чувствовать, не могла позволить себе это чувствовать, но сейчас Паркинсон не бежала.       Пэнси прошла вглубь кухни, её движения были ленивыми, расслабленными, пока внутри бушевал эмоциональный вихрь. Опустилась на стул, перекинув ногу на ногу, наблюдая за Грейнджер, будто оценивая, будто изучая.       — Ты всегда готовишь завтрак своим клиентам?       — Нет, но для тебя сделала исключение, — Гермиона ухмыльнулась, не оборачиваясь.       — Я польщена, — Пэнси фыркнула, прищуриваясь.       — Как и должна быть, Паркинсон, — Шатенка только покачала головой, вытаскивая тарелки из шкафа.       Гермиона поставила перед Пэнси тарелку с омлетом, затем сама опустилась на стул напротив, машинально поправляя халат, чтобы он съехал с плеч. Паркинсон взяла вилку, сделала первый укол, но всё ещё наблюдала за Грейнджер. Та на мгновение замолчала, глядя куда-то в тарелку, словно что-то вспоминала, а потом коротко хмыкнула, уголки её губ чуть дёрнулись в ухмылке. Пэнси заметила этот взгляд.       — Что?       — Помнишь, как ты сломала нос Теодору Нотту в десятом классе?       — Как я могла забыть? — Паркинсон моргнула.       — Я до сих пор помню, как тебя тащили в кабинет директора, а ты всё ещё кричала ему вдогонку, что если он ещё раз к тебе прикоснётся, ты ему яйца оторвёшь, — Гермиона рассмеялась, покачав головой.       — Ну, он сам виноват, — Пэнси фыркнула, сделав глоток кофе.       — Ну конечно, — Гермиона закатила глаза.       — Серьёзно, Грейнджер, ты правда считаешь, что я не должна была ему врезать?       — Не знаю. Может, не с такой силой? — шатенка наклонила голову набок, сделав вид, что размышляет.       — Я всегда делаю всё качественно, — Пэнси ухмыльнулась, её глаза сверкнули опасным блеском.       — Ох, в этом я точно убедилась, — Гермиона только рассмеялась, откидываясь на спинку стула.       — Ты неисправима, — Пэнси закатила глаза.       Гермиона только ухмыльнулась, поднося чашку к губам, между ними повисло странное, но лёгкое тепло.       Шатенка медленно перемешивала кофе ложечкой, лениво водя её по кругу, хотя почти не делала глотков. Их разговор шёл легко, слишком легко, будто не было лет разлуки, будто они не ломали друг друга и не оставляли в прошлом. Они вспоминали школу, смешные моменты, одноклассников, обсуждали, где сейчас кто оказался. Время будто отступило назад, позволяя им ненадолго забыть, что между ними зияет пропасть из боли, гнева и горечи.       Пэнси выглядела расслабленной, её движения были ленивыми, взгляд изучающим, но не требовательным. Она не копала глубже, не пыталась вынудить Гермиону сказать что-то личное. Это было странно и неправильно. В прошлом Паркинсон всегда добивалась ответов, никогда не отпускала тему, пока не докапывалась до сути. Но сейчас она просто наслаждалась их легким разговором, и Гермиона почти почувствовала, как внутри что-то смягчается. Но это длилось недолго.       — Какие у тебя планы на сегодня? — Пэнси отставила чашку и лениво опёрлась локтями о стол, вопрос прозвучал буднично, но внутри у Гермионы тут же всё сжалось.       Шатенка не ожидала, что этот простой вопрос ударит так больно. Мама, она должна была поехать к ней в больницу, как и каждую неделю. Как и всегда. Как и с тех самых пор... Пальцы Гермионы непроизвольно сжались на чашке, взгляд опустился вниз, и это заняло лишь мгновение, но Пэнси уловила перемену. Атмосфера вокруг мгновенно изменилась, будто вся лёгкость момента рассыпалась на осколки.       — Грейнджер? — Пэнси прищурилась, её голос стал чуть настойчивее.       — Работа, — голос Гермионы прозвучал ровно, но её руки уже начинали собирать пустую тарелку, будто ей срочно нужно было что-то делать, лишь бы не встречаться с Паркинсон взглядом.       — Ты не выглядишь так, будто говоришь правду.       Гермиона почувствовала, как внутри растёт раздражение. Вот же чёртова Паркинсон. Всегда замечает малейшие перемены. Её вечная проницательность сейчас казалась особенно раздражающей.       — Оставь, Пэнси, — отрезала она, поднимаясь из-за стола и унося посуду к раковине.       Паркинсон не отрывала от неё взгляда, всё ещё вглядываясь, будто пыталась что-то разгадать. Но она не настаивала, хотя Гермиона чувствовала, что та запомнит этот момент и ещё вернётся к нему позже.       — Спасибо за завтрак, — голос Пэнси был ровным, но в нём слышалась тень чего-то недосказанного.       — Всегда пожалуйста, Паркинсон, — бросила Гермиона, не оборачиваясь, открывая кран и наблюдая, как вода смывает остатки омлета с тарелки.       Грейнджер знала, что Пэнси почувствовала её закрытость. Знала, что та не поверила в её ложь, знала, что рано или поздно Паркинсон снова попытается добраться до правды.       Пэнси не сводила с неё взгляда, наблюдая, как шатенка сосредоточенно отмывает тарелку, сжимая её чуть крепче, чем нужно. Напряжение между ними повисло в воздухе, почти осязаемое, и Паркинсон знала, что если надавить, если задавать вопросы в лоб — Гермиона замкнётся, закроется наглухо, как бронированная дверь.       Брюнетка медленно подошла ближе, не издавая ни звука. Когда она оказалась за спиной Гермионы, её руки скользнули по бокам шатенки, сомкнулись на талии, прижимая к себе, ягодицы шатенки прижались к бедрам Пэнси. Тело Грейнджер напряглось в долю секунды, но Паркинсон чувствовала, что это было не отторжение. Это было что-то другое.       Губы брюнетки скользнули по открытой коже шеи, оставляя тёплые поцелуи. Лёгкие, медленные, но наполненные подступающим напряжением. Она чувствовала, как Гермиона затаила дыхание, как её пальцы чуть сильнее сжали край раковины, будто она боролась сама с собой.       — Может, тогда потрахаемся, пока ты не работаешь? — её голос прозвучал невозмутимо, но в нём сквозило нечто большее.       — Ты вообще когда-нибудь думаешь о чём-то, кроме секса? — Гермиона напряглась ещё сильнее. Её плечи вздрогнули, и в следующую секунду она резко развернулась, срываясь на Пэнси.       Паркинсон даже не вздрогнула. Она только чуть склонила голову набок, её глаза светились изучающим блеском.       — Иногда думаю. Например, о том, почему ты врёшь, — её голос оставался спокойным, но в нём было то самое ледяное спокойствие, которое всегда выводило Гермиону из себя.       — Паркинсон, — голос Грейнджер был низким, предупреждающим.       — Грейнджер, — передразнила она с усмешкой.       Гермиона стиснула зубы, Пэнси не собиралась останавливаться. Она мягко взяла её за запястье, но не удерживала, просто держала, создавая контакт. В её взгляде больше не было провокации. Только что-то более мягкое, более человеческое.       — Я не заставляю тебя говорить, — её голос был тёплым, чуть приглушённым. — Но если ты хочешь, я могу просто побыть рядом. Помочь тебе.       Гермиона резко сглотнула, будто эти слова ударили глубже, чем она хотела. Она посмотрела на неё, прямо в её изумрудные глаза, и в этот момент в её янтарном взгляде мелькнуло что-то сломленное. Но это длилось долю секунды, затем она отвела взгляд и устало бросила:       — Я позволю тебе меня отвезти, но без лишних вопросов.       — Хорошо, — Пэнси чуть склонила голову, не спуская с неё внимательного взгляда, а затем просто кивнула.

***

      Пэнси сосредоточенно смотрела на дорогу, её пальцы крепче, чем обычно, сжимали руль. Напряжение в салоне автомобиля было почти физически ощутимым, будто воздух стал гуще, тяжелее. Они ехали в тишине. Без колких замечаний, без язвительных перепалок, без дурацких провокаций.       Гермиона смотрела в окно, её взгляд был отстранённым, слишком погружённым в мысли, о которых Пэнси ничего не знала. Она никогда не видела её такой закрытой, такой потерянной и это раздражало.       Паркинсон хотела сказать что-то, но все фразы застревали в горле, пока не превратились в пустоту. Потому что она знала: любое слово сейчас будет не к месту. Когда они подъехали к больнице, Пэнси медленно выдохнула, чувствуя, как внутри всё сжалось от какого-то странного, гнетущего чувства. Она не стала спрашивать, она даже не повернула голову, пока Гермиона расстёгивала ремень безопасности.       Шатенка на секунду задержалась, её рука уже лежала на ручке, но прежде чем выйти, она бросила коротко и сухо:       — Жди меня здесь.       И захлопнула за собой дверь, Гермиона подняла голову к серому небу, глубоко вдыхая холодный воздух. Сглатывая тяжесть в горле, она медленно вытащила из сумки пузырёк с таблетками, пальцы слегка дрожали, когда она выкручивала крышку. Две, как всегда. Она положила их на язык и выпила всухую, ощущая, как привычная горечь прокатилась по горлу. Почти сразу стало легче, но не достаточно. Диазепам заглушал эмоции, усыплял тревогу, но не мог стереть реальность. Гермиона ещё секунду стояла у входа, будто собираясь с силами, затем расправила плечи и вошла.       Коридоры больницы, пропитанные запахом антисептика, были пугающе знакомыми. Она шла к палате по памяти, не замечая персонала, не встречаясь взглядами с пациентами. Всё это — просто фон. Как и вся её жизнь последние годы. Когда она вошла, внутри что-то привычно сжалось.       Мама. Она была такой же, как всегда. Бледная кожа, аккуратно зачёсанные волосы, тонкие пальцы, сложенные на покрывале. Словно время застыло для неё. Гермиона села на стул рядом, протянула руку, осторожно касаясь её ладони.       — Привет, мама, — её голос прозвучал тише, чем обычно. — Ты же помнишь Пэнси, да?       Тишина была слишком оглушающей.       — Мы встретились. Спустя столько лет. Я даже не знаю, что об этом думать.       Она медленно провела пальцем по тыльной стороне маминой ладони, чувствуя холодную, неподвижную кожу.       — Она всё ещё меня бесит. Всё такая же — резкая, язвительная, бескомпромиссная. Но…       Она резко оборвала себя, потому что не могла признаться в том, что внутри всё смешалось. Что Пэнси снова рушит ее защиту, что Гермиона никогда не переставала её любить. Шатенка сжала губы, прикрыв глаза, а затем наклонилась ближе, её голос дрогнул.       — Мне так тебя не хватает, мама, — она сжала её руку крепче, как будто это могло её разбудить. Как будто от этого хоть что-то могло измениться.       Рука матери казалась такой холодной, такой неподвижной, будто не было жизни, будто это просто оболочка человека, который когда-то был её самой родной душой. Она закрыла глаза, сделала глубокий вдох, но от этого внутри не стало легче.       — Я правда не знаю, что с этим делать, мама, — её голос дрогнул, но она не позволила себе сломаться. Не здесь.       Она выпрямилась, посмотрела на спокойное, ничего не выражающее лицо женщины, которая когда-то смеялась, обнимала её, целовала в макушку, говорила, что всё будет хорошо. Гермиона выдавила слабую улыбку, но её губы дрожали.       — Я всегда думала, что когда встречу её снова, мне будет всё равно. Что я смогу просто пожать плечами и пройти мимо. Но я не могу, мама. Мне так тебя не хватает, — девушка глубоко вдохнула, стараясь не дать голосу сорваться. — Я не знаю, что мне делать, мама. Я потерялась.       Та самая, бесконечная, невыносимая тишина окутывала все пространство. Грейнджер стиснула зубы, едва ли не до боли, затем медленно подняла голову, заставляя себя собраться.       — Ладно, — она провела ладонью по руке матери, ласково, осторожно, как будто боялась сломать. — Я приеду на следующей неделе. Как всегда.       Она медленно поднялась, задержалась на секунду, ещё раз посмотрела на неё, а затем вышла, оставляя в палате часть себя.       Гермиона закрыла за собой дверь больницы, вдохнула прохладный воздух и задержала дыхание. Она не могла расплакаться. Не сейчас, не здесь. Всё внутри было натянуто, как струна, но таблетки ещё работали, притупляя эмоции, заглушая тяжесть в груди. Она быстрым шагом пересекла парковку, стараясь не думать, не анализировать, не прокручивать в голове каждое сказанное слово. Но, конечно, это было невозможно.       Когда она подошла к машине, Пэнси уже ждала, сидя за рулём с тем самым непроницаемым выражением лица, которое, как знала Гермиона, скрывало миллион вопросов. Она села в машину, захлопнула дверь, и в салоне снова воцарилась та самая тишина.       Паркинсон не сразу заговорила. Она просто завела двигатель, потом, не глядя на неё, ровным, почти ленивым голосом спросила:       — Куда едем?       — Ко мне, — Гермиона посмотрела перед собой, будто раздумывая, но на самом деле она уже знала ответ.       Пэнси кивнула, не задавая лишних вопросов, просто вывела машину на дорогу и тронувшись с места. Пэнси вела сосредоточенно, её пальцы плотно сжимали руль, взгляд был прикован к дороге. Ни одного вопроса, ни одной попытки разговорить Гермиону. Только гул мотора и приглушённые шумы улицы, которые сливались в единый фоновый звук.       Гермиона сидела, уставившись в боковое окно, наблюдая за мелькающими огнями города. Она чувствовала себя отстранённой, словно её сознание парило где-то над этим моментом, не позволяя эмоциям пробить стену, которую она возводила годами. Таблетки притупляли всё: раздражение, боль, тревогу, но не эту чёртову пустоту.       Паркинсон боковым зрением наблюдала за ней, но молчала. Она понимала, что что-то случилось, чувствовала, как изменилась Гермиона. Как её лицо стало ещё более закрытым, а взгляд ещё более отстранённым.       Дорога тянулась медленно, улицы были залиты дневным светом, когда они, наконец, подъехали к дому Гермионы, Паркинсон заглушила двигатель, на секунду задержав руку на ключе. Она не была уверена, что должна спросить.       — Мне зайти?       — Как хочешь, — Гермиона повернула голову, её лицо оставалось непроницаемым. Она посмотрела на Пэнси так, будто ей было совершенно всё равно.       Брюнетка чуть прищурилась, не пытаясь разгадать это выражение, не пытаясь анализировать, а просто открыла дверь и вышла. Она пошла за Грейнджер.       Пэнси закрыла за собой дверь, позволив взгляду пробежаться по квартире. Всё было таким же, как и утром — тепло, уютно, но теперь с каким-то другим оттенком. Будто воздух стал плотнее, будто стены хранили напряжение, которое висело между ними.       Гермиона молча скинула пальто, прошла вглубь квартиры, будто и не заметив Пэнси. Она целенаправленно двигалась к кухне, словно собиралась занять себя чем-то, лишь бы не вступать в разговор. Но Паркинсон не собиралась этого позволять.       — Вот объясни мне, Грейнджер, как это работает? — её голос прозвучал ровно, но в нём чувствовалась сдержанная раздражённость.       — О чём ты? — Гермиона остановилась у стола, медленно обернулась, скрестив руки на груди.       — О тебе, — Пэнси сделала несколько шагов вперёд, её взгляд впился в янтарные глаза Гермионы, полные ледяного спокойствия, но оно было искусственным.       — Сначала мы трахаемся, как никогда в жизни, — продолжила Паркинсон, её голос стал ниже, острее. — Затем я что-то спрашиваю, и ты тут же отдаляешься. Ты закрываешься, и даже не пользуешься этой своей дерзкой маской, — она чуть склонила голову, не отводя взгляда. — Что происходит?       Гермиона не ответила сразу, её пальцы сжались, но она быстро взяла себя в руки.       — Ты думаешь, что всё так просто, да?       — Я думаю, что ты что-то скрываешь, — Пэнси приподняла бровь.       — Возможно, мне просто не хочется обсуждать личные вещи с девушкой, которая исчезла из моей жизни после выпускного, — Гермиона фыркнула, качая головой, но её взгляд оставался жёстким.       — Я не исчезала, — Паркинсон стиснула зубы, но внешне не выдала эмоций.       — Ну конечно, — Гермиона усмехнулась, но в её голосе сквозила боль. — Ты просто взяла и ушла, даже не попрощавшись.       Пэнси не ответила. Девушки стояли напротив друг друга, как две ледяные глыбы, которые внутри разбивались от невысказанных эмоций.       Брюнетка сжала кулаки, ощущая, как ногти впиваются в кожу, но взгляд её не дрогнул. Гермиона стояла перед ней, жёсткая, выжидающая, с горечью в глазах, которую она так старательно прятала. Это была обида, искренняя, прожигающая до костей. Пэнси глубоко вдохнула, пытаясь удержать внутри тот ураган, который зарождался в груди.       — Ты правда думаешь, что я просто ушла?       — Ты не просто ушла, Паркинсон. Ты испарилась, — Гермиона наклонила голову, её губы дрогнули в короткой усмешке.       — Кто-то слил фото, — её голос был резким, но глухим, словно она физически сдерживала себя. Гермиона замерла. Паркинсон коротко усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья. — Фото и видео. Моим родителям.       Янтарные глаза Гермионы заметно расширились, но она всё ещё не проронила ни слова.       — Нас засняли. Выпускной. Как мы танцуем. Как убегаем из зала, держась за руки. Как ты садишься в мою машину, — брюнетка стиснула зубы, пальцы дрожали, но она продолжала. — Родители сказали, что не позволят порочить своё имя. Что они не допустят, чтобы их дочь оказалась грёбаной лесбиянкой. Им было плевать, что это моя жизнь, — Пэнси сжала кулаки сильнее, челюсть дёрнулась. — Они сказали, что если я ещё раз увижусь с тобой, конец не только мне. Они пообещали, что разрушат твою жизнь тоже. Я не могла позволить им это сделать, Грейнджер, — она медленно посмотрела на шатенку, в её взгляде теперь была настоящая боль. — Я просто, блять, испугалась.       Эти слова были признанием, которое она держала внутри все эти годы и впервые за этот вечер Пэнси Паркинсон стояла перед ней не как та уверенная, дерзкая, непоколебимая девушка, а как человек, который потерял самое важное из-за всепоглощающего страха.       Гермиона чувствовала, как внутри что-то дрожит. Как будто пласт льда, которым она покрывала себя все эти годы, начал трескаться. Но она держала себя в руках, не позволяла эмоциям взять верх. Она смотрела на Пэнси и видела, как та разваливается. Не так, как в их обычных спорах, где Паркинсон могла вспыхнуть, сжать зубы, сжать кулаки, но всё равно оставаться ледяной и непоколебимой. Это было по - другому, голос брюнетки дрожал, но не от злости — от внутренней боли. Её грудь вздымалась слишком тяжело, а руки, которые всегда были уверенными, сжатыми в сталь, слабо дрожали.       Гермиона хотела бы сказать, что это её не тронуло, но это было бы ложью. Потому что впервые за все эти годы она увидела Пэнси без маски. Та посмотрела на неё так, что внутри всё перевернулось, и в её глазах больше не было ни вызова, ни ледяного равнодушия, только открытая, живая и невыносимая боль.       — Как я могла уйти от человека, которого любила и боготворила?       Гермиона вздрогнула, дыхание перехватило, но она продолжала смотреть на Пэнси, не позволяя себе отвернуться.       «Любила.»       Слово врезалось в её сознание, будто что-то раскалённое пронзило её грудь. Глаза Паркинсон были наполнены тяжелым раскаянием. Гермиона чувствовала, как её собственная защита даёт трещину. Она должна была сказать что-то резкое, что поставило бы стену между ними снова. Но она не смогла, потому что эта Пэнси — не та, что она привыкла видеть. Эта Пэнси стояла перед ней обнажённой не физически, а эмоционально и это било сильнее, чем любое прикосновение.       — Почему ты не рассказала мне тогда? Почему не попыталась связаться? — голос Грейнджер был низким, напряжённым, в нём не было ярости — только чистая, острая, выматывающая боль.       — А как ты себе это представляешь, Грейнджер? — Пэнси горько усмехнулась. Она сделала шаг назад, но не из страха — из раздражения, из внутреннего отчаяния, которое разрывалось внутри неё на части.       — Мне было восемнадцать! — её голос дрогнул, но она не остановилась. Она больше не могла молчать. — Я сидела в их кабинете, а они говорили, что сотрут меня в пыль, если я только попробую перечить. Родители говорили, что разрушат меня, тебя, твою семью, что сделают так, чтобы ты никогда не смогла даже подумать о нормальной жизни! Я не могла, чёрт возьми, — голос Паркинсон стал ниже, она редко позволяла себе говорить так эмоционально. — Я не могла взять и сказать тебе: «Привет, Грейнджер, мои родители только что угрожали сломать мне жизнь, и если я тебя снова увижу, они сделают это с тобой». Что бы ты сделала?       — Ты даже не дала мне выборать, — Гермиона стиснула зубы.              — Не дала, — Пэнси кивнула, и в этом кивке было столько горечи, что воздух между ними сгустился. — Потому что, если бы я сказала, ты бы полезла воевать. Ты бы не отступила, — Паркинсон провела рукой по волосам, её пальцы дрожали, но она скрывала это за резкими движениями. — А я не могла этого допустить.       — Но ты допустила, что я годами думала, что ты просто ушла, потому что я была тебе не нужна, — Гермиона смотрела на неё, её взгляд был наполнен горечью.       Пауза затянулась, Паркинсон будто забыла и не знала, что может сказать. Пэнси открыла рот, чтобы что-то произнести, но закрыла. Потому что в этом Гермиона была права, она заставила её верить, что она её бросила и это то, что Паркинсон никогда себе не простит.       Гермиона смотрела на неё, её взгляд был наполнен болью, гневом, чем-то, что кипело внутри, рвалось наружу, но так долго было заперто глубоко в душе.       — Ты не могла допустить? — её голос был дрожащим от эмоций, но она не позволяла себе сорваться. Пока ещё. — А ты хоть раз подумала, каково это было мне?       Паркинсон не ответила, но напряжённо выпрямилась. Гермиона стиснула зубы, её пальцы сжались в кулаки, как будто ей хотелось ударить что-то, выплеснуть всю эту ярость, весь этот гнев, который она годами держала внутри.       — Я пыталась найти тебя. Я звонила, писала. Твои друзья говорили, что ты уехала, что ты больше не вернёшься, — голос Гермионы дрожал, но теперь уже от чистой ярости. — Ты стёрла меня из своей жизни, как будто я никогда не существовала.       — Я не хотела, чтобы ты... — Пэнси сглотнула, сжав ладони.       — Чтобы я что? — Гермиона фыркнула, её янтарные глаза сверкнули огнём. Её эмоции, наконец, прорвались. — Ты не хотела, чтобы я страдала? — она горько усмехнулась, но это была не радость. Это был разрушительный смех. — Так вот сюрприз, Паркинсон, я страдала. Я сходила с ума, я винила себя, думала, что сделала что-то не так! — шатенка резко выдохнула, её грудь тяжело вздымалась. — Ты была для меня всем, а потом просто исчезла.       Пэнси почувствовала, как внутри что-то сжимается до боли. Гермиона покачала головой, её губы дрожали, но в голосе звучала та самая горькая дерзость, которая была её последним щитом.       — Ты даже не дала мне права знать правду.       Пэнси не знала, что сказать, потому что в этом Гермиона была чертовски права. Грейнджер чувствовала, как внутри всё бурлит, эта боль, этот гнев, эти годы молчания — всё, что она заглушала, притупляла таблетками, прятала под маской дерзости и контроля, теперь вырывалось наружу.       А Пэнси стояла перед ней, как открытая рана. Без маски, без защиты, без холодной непроницаемости, за которой она всегда пряталась. И это злило шатенку еще больше. Какого, блять, чёрта она только сейчас пришла с этим разговором? Только сейчас заговорила о том, что Гермиона должна была знать тогда? Грейнджер сделала шаг вперёд, грудь тяжело вздымалась, дыхание было рваным.       — Ты думаешь, что я бы испугалась? — её голос был низким, хриплым от эмоций.       — Я знаю, что ты бы не испугалась, — Пэнси смотрела прямо в её глаза, и в этом взгляде было что-то сломленное.       — Ты должна была сказать мне, Паркинсон, — ещё один шаг, теперь между ними оставалось несколько сантиметров. Грейнджер говорила это шёпотом, но её голос звучал жёстче. — Ты должна была хотя бы дать мне выбор.       Пэнси сжала губы, её дыхание участилось, её плечи напряглись, она тоже сделала шаг вперёд. Теперь между ними не было пространства, только напряжение, от которого воздух стал тяжёлым, как перед грозой.       — Я была трусихой, Грейнджер, — её голос звучал болезненно. — Я испугалась. Я выбрала самый лёгкий путь, потому что думала, что так будет лучше.       — Ты разрушила меня, Паркинсон, — Гермиона тяжело выдохнула, её кулаки сжались, но она не двигалась.       — А ты думаешь, что я не разрушилась вместе с тобой? — Пэнси чуть качнулась вперёд, её губы были так близко, что Гермиона чувствовала её дыхание.       Гермиона смотрела на неё, она чувствовала, как сердце стучит в груди слишком быстро, как каждая эмоция, которую она так долго подавляла, рвалась наружу, ломая её к чёрту.       — Ты могла сказать мне, — голос шатенки был глухим, но наполненным чем-то таким, что невозможно было проигнорировать. — Ты могла хотя бы попробовать, Пэнси.       — И что? Что бы изменилось, Грейнджер? — Паркинсон стиснула зубы, её кулаки сжались, а плечи были напряжены до предела.       — Всё, — эти слова сорвались с губ Гермионы почти мгновенно.       — Ты бы пошла против них, — Пэнси вздрогнула.       — Да, — Гермиона даже не моргнула.       — Ты не понимаешь, — Паркинсон смотрела на неё с чем-то, что было похоже на смесь отчаяния и злости.       — Так объясни, — Гермиона хмыкнула, её взгляд вспыхнул чем-то похожим на вызов.       — Они бы сломали нас обеих, Гермиона, — Пэнси шагнула ближе, её тело напряглось, её дыхание стало громче.       — А ты сломала меня сама, — Грейнджер вскинула голову, её янтарные глаза сверкнули.       Эти слова были стали сокрушительными. Пэнси закрыла глаза на долю секунды, но потом резко посмотрела на неё. Грудь брюнетки вздымалась, её руки сжались в кулаки, но она не выдержала, не смогла больше держать дистанцию. Паркинсон сорвалась, пальцы вцепились в лицо Гермионы, её губы прижались к ним резко, яростно, с болью, с той самой злостью, которая копилась в ней годами.       Это не был просто поцелуй, это был выдох отчаяния, желание заглушить всю эту чёртову боль, убрать хоть на секунду эту чёртову пропасть между ними. Гермиона сначала не ответила, но это длилось всего секунду. Потом её руки впились в волосы Пэнси, и она целовала её так же отчаянно, так же больно, так же без остатка. Они обе задыхались в друг друге снова и снова, как будто это был их единственный способ вновь почувствовать друг друга.              Поцелуй был жестоким, яростным, разрушительным. Пальцы Пэнси впивались в лицо Гермионы, держали её так, словно она могла исчезнуть, словно это был последний раз, когда они могли быть так близко.              Грейнджер целовала её в ответ с такой же силой, её руки перебирали тёмные пряди, сжимая их в кулаках, тянули, разрывали остатки контроля.       Пэнси сделала шаг вперёд, прижимая Гермиону к ближайшей поверхности, вжимая её в стену, вдавливая её бедра в жёсткую гладкую поверхность. Им было нечем дышать, но ни одна из них не останавливалась.       Пальцы Гермионы скользнули под пиджак Паркинсон, нащупали тёплую ткань рубашки, сжались, потянули её ближе. Пэнси резко вдохнула сквозь поцелуй, когда шатенка укусила её за нижнюю губу, оставляя на ней свою злость, свою боль.       — Ты ненавидишь меня? — голос Паркинсон сорвался, но она не отступила.       — Я ненавижу, что меня всё ещё тянет к тебе, — Гермиона смотрела в её глаза, в которых отображались все эмоции, которые она так долго прятала.       Девушки вновь поцеловались, на этот раз глубже, медленнее, но не менее разрушительно.       Пальцы Пэнси скользнули вдоль линии спины Гермионы, а потом резко сжались на её талии. Брюнетка чувствовала, как её собственное сердце колотится слишком сильно, в груди разгорается пламя, которое она столько лет пыталась задушить.       Грейнджер первой разорвала поцелуй, тяжело дыша, её губы были припухшими, её глаза тёмными от желания. Но Пэнси не дала ей уйти, она скользнула губами вдоль линии её челюсти, прошептала у самой кожи, её голос был низким, дрожащим от чего-то, что невозможно было контролировать:       — Я никогда не хотела тебя оставлять.       Гермиона прикрыла глаза, её пальцы дрожали на плечах Пэнси. Шатенка не знала, что делать с этими словами, не знала, что делать со всем этим.