Крылья Икара

«Ты проходишь своей дорогою, И руки твоей я не трогаю. Но тоска во мне — слишком вечная, Чтоб была ты мне — первой встречною.»

      Аромат кофе и чего-то тёплого разносился по квартире, наполняя её утренним уютом. Гермиона стояла у плиты, неспешно помешивая что-то в сковороде, накинув на себя халат Пэнси. Тот был чуть великоват, но его мягкая ткань приятно касалась кожи, а запах Паркинсон на ткани вызывал странное чувство чего-то тёплого и знакомого.       Каштановые волосы были влажными после душа, несколько прядей прилипли к шее, а на лице читалось расслабленное выражение. Грейнджер не думала, не анализировала. Просто наслаждалась этим утром — редким утром, когда никуда не надо спешить, когда не надо надевать маску и играть роль. Она не думала о прошлом вечере, о том, что за последние несколько дней они с Пэнси были ближе, чем за все прошедшие годы. Девушка просто готовила завтрак.       Именно в этот момент из спальни вышла Паркинсон — слегка растрёпанная, но всё равно безупречно сдержанная. На ней был только темный халат, который она не запахнула. Каре было чуть взъерошено, а взгляд всё ещё сонный, но в нём уже мелькнуло что-то опасное, когда она увидела картину перед собой.       — Ты всегда встаёшь так рано или просто решила захватить мою территорию, Грейнджер? — Пэнси лениво облокотилась о дверной косяк, скрестив руки на груди.       — Ты так говоришь, как будто твоя кухня — это какая-то крепость, и я сейчас совершаю преступление против порядка, — Гермиона лишь усмехнулась, не отрываясь от приготовления завтрака.       — Ты просто выглядишь, — Паркинсон сделала паузу, внимательно оглядывая Грейнджер с головы до ног, пока та легко двигалась у плиты, — слишком домашней. Даже пугающе домашней.       Гермиона фыркнула, поворачиваясь к ней с тарелкой в руках. Она подмигнула, затем поставила тарелку на стол, достала чашки и налила кофе. Паркинсон молча наблюдала за ней, но её взгляд говорил больше, чем слова. В нём была тень чего-то, что она не осмеливалась назвать.       — Садись, Паркинсон. Пока я не передумала и не съела всё сама.       — Боже, Грейнджер, ты становишься совсем невыносимой, — Пэнси покачала головой, скрывая усмешку, и сделала пару шагов в сторону стола и села.       Пэнси потянулась за чашкой кофе, сделала небольшой глоток и скептически выгнула бровь.       — Ну, хотя бы кофе у тебя выходит приличным, Грейнджер. Уже неплохо.       — Это было похвала или попытка поддеть? Я не уверена, — Гермиона, откусывая кусочек тоста, взглянула на неё через стол и усмехнулась.       — Это было удивление. Я думала, ты питаешься исключительно сарказмом и злобой, а тут, оказывается, умеешь обращаться с едой.       Грейнджер закатила глаза, но в её взгляде мелькнула тёплая усмешка. Она взяла чашку, сделала глоток, а затем лениво вытянула ноги под столом, случайно [а может, и нет] касаясь ступнёй ноги Пэнси. Паркинсон на секунду задержала взгляд на ней, но ничего не сказала.       — Ты так говоришь, как будто у тебя самой кухня не выглядит музейным экспонатом, которым никто не пользуется, — заметила Гермиона, отставляя чашку.       — Моя кухня существует для эстетики. Для реальной еды существуют рестораны и сервис доставки.       — То есть, если я оставлю здесь бардак, тебя удар хватит?       — Попробуй только, Грейнджер, и я вышвырну тебя отсюда, даже не моргнув, — Пэнси наигранно нахмурилась.       — Ох, Паркинсон, ну не заставляй меня разбрасывать крошки просто ради того, чтобы проверить твою выдержку.       Паркинсон закатила глаза, но в уголках губ мелькнула усмешка. Гермиона заметила это и довольно улыбнулась, доедая завтрак. Между ними повисло лёгкое, можно сказать домашнее молчание, на удивление это было комфортным. Как будто они так и должны были сидеть друг напротив друга, подначивая и задевая.       — Честно говоря, я удивлена, что ты вообще встала раньше меня, — заметила Пэнси, допивая кофе.       — Привычка.       — Рабочая?       — А ты, значит, вообще можешь спать до полудня, если тебя не вытолкать из постели? — Гермиона кивнула, но тут же перевела тему.       — Это называется наслаждаться жизнью, Грейнджер. А не просыпаться с утра пораньше, чтобы думать, как бы ещё меня довести.       — Я бы сказала, что это теперь моя любимая утренняя зарядка, — лукаво заметила Гермиона.       — Ты невыносима, — Пэнси покачала головой, но всё же улыбнулась.       — Но ты всё ещё терпишь.       Гермиона лениво потянулась, убирая тарелки в раковину, затем промыла руки и обернулась к Пэнси. Паркинсон сидела за столом, медленно потирая пальцами край своей пустой чашки, её лицо казалось непроницаемым, но что-то в её взгляде изменилось.       — Мне нужно на работу, — сказала Грейнджер, поправляя халат.       Пэнси медленно подняла взгляд, её зелёные глаза задержались на Гермионе чуть дольше, чем обычно. Она не сказала ничего резкого, не закатила глаза и даже не язвила, но её челюсть чуть напряглась.       — Разумеется, — холодно отозвалась брюнетка, отводя взгляд в сторону.       Гермиона нахмурилась, изучая её выражение лица. Слишком ровная осанка, руки сложены в идеальную линию, взгляд — холодный. Паркинсон снова надела свою маску. Грейнджер молча пошла в спальню, быстро переоделась в свою одежду и вернулась в прихожую, натягивая пальто. Она уже собиралась выйти, но в последний момент остановилась и повернулась к Пэнси, которая всё так же сидела за столом, всё так же безукоризненно ровная, всё так же ледяная.       — Что не так?       Паркинсон подняла на неё взгляд, едва заметно качнула головой, будто собираясь сказать «ничего», но потом передумала.       — Ничего, Грейнджер. Ты же на работу спешишь.       Гермиона склонила голову набок, изучая её. Между ними снова повисло напряжение, но не такое, как раньше. Это было что-то, что Пэнси тщательно пыталась скрыть.       — Ты можешь сказать прямо, если тебе что-то не нравится, — мягко, но уверенно сказала Гермиона, подходя ближе.       — Я привыкла, — Пэнси молчала, её губы плотно сжались, а пальцы снова начали водить по ободку чашки.       — К чему? — Гермиона сузила глаза.       — К тому, что у тебя есть твоя работа. К тому, что она всегда будет важнее, —Паркинсон поднялась со стула, подошла к окну и встала к ней спиной. Её плечи были напряжены, но голос оставался спокойным.       — Пэнси, — Гермиона замерла, не сразу находя, что сказать.       — Я не осуждаю, Грейнджер. Я просто констатирую факт. Ты уходишь. Ты всегда уходишь, — Паркинсон резко повернулась, её взгляд был пронзительным.       И это было так чертовски иронично, потому что раньше это всегда была Пэнси. Гермиона на секунду задержала дыхание, изучая лицо Паркинсон. Тон Пэнси был ровным, но в её взгляде сквозила злость, смешанная с чем-то ещё — с тем, что она, возможно, сама не хотела признавать.       — Ты ведёшь себя так, словно я снова что-то сделала не так, — осторожно произнесла Грейнджер.       — Нет, Грейнджер, ты всё сделала абсолютно правильно. Ты потрахалась, выспалась, поела — теперь можно идти. Всё, как ты любишь, — Пэнси хмыкнула, скрестив руки на груди.       — Если ты хочешь высказать претензию, так скажи прямо, Паркинсон, а не играй в холодную королеву, — Гермиона ощутила, как внутри что-то перевернулось, она ожидала очередного саркастичного выпадa, но эти слова, они зацепили.       — Какая претензия, Грейнджер? У тебя есть своя работа, свои правила. Я знаю их. Мне даже объяснять ничего не надо, — Пэнси сузила глаза.       — Тогда в чём, чёрт возьми, проблема?       Паркинсон сделала шаг вперёд, её глаза вспыхнули.       — Проблема в том, что ты ведёшь себя так, будто ничего не изменилось. Будто всё это — просто часть твоей игры. Будто мы всё ещё в том же же чертовом зале, где ты хочешь вывести меня из себя, потому что тебе нравится проверять, сколько я выдержу.       — Ты считаешь, что я просто играю? — Гермиона стиснула челюсть.       — А разве нет? Или ты мне скажешь, что твои клиенты теперь не важны? Что ты всё бросишь ради... чего? Чего ты вообще хочешь, Грейнджер? — Пэнси скептически вскинула бровь.       — Я... — она запнулась. Потому что понятия не имела, как ответить. Гермиона сжала пальцы в кулаки.       — Вот видишь, — Пэнси усмехнулась, но в этой усмешке не было ни капли веселья. Брюнетка отвернулась, взяла со стола пустую чашку и поставила в раковину чуть резче, чем требовалось. В её движениях была сдержанная ярость, которая никак не находила выхода.       Гермиона выдохнула, провела рукой по волосам, борясь с импульсивным желанием что-то сказать, что-то доказать. Но доказать что? Что она действительно хотела быть здесь? Что её тянуло к Пэнси сильнее, чем ко всему остальному? Но Грейнджер понимала, что не готова ко всему этому.       — Мне пора, — наконец произнесла она, разворачиваясь к двери.       — Конечно, — ровно ответила Паркинсон, но в её голосе прозвучало то самое разочарование, которого Гермиона до смерти боялась.       Шатенка схватила пальто, накинула его на плечи и, не оборачиваясь, вышла, захлопнув за собой дверь.       Пэнси так и осталась стоять на кухне, глядя в окно, не двигаясь, только её пальцы сжались сильнее, короткие ногти болезненно впились в ладонь. Она не знала, что злило её больше: то, что Гермиона снова ушла. Или то, что на этот раз она не остановила её.

***

      Тепло тела Гермионы всё ещё ощущалось на коже, дыхание было ровным, умиротворённым. Пэнси водила пальцами по позвоночнику шатенки, едва касаясь, будто изучая её заново, запоминая каждую линию, каждый изгиб. Девушки лежали, укрытые мягким пледом, пряча наготу от ночного воздуха, хотя в салоне автомобиля было тепло. За запотевшими стёклами мерцали огни далёких фонарей, и весь мир казался чужим, несуществующим. Только они, две девушки, запертые в этом крошечном пространстве, в их крошечной вселенной. Гермиона уютно устроилась на груди Паркинсон, её каштановые, кудрявые локоны разметались по коже брюнетки.       — О чём ты думаешь? — хрипло спросила Пэнси, проводя ладонью по изгибу её талии.       — О будущем, — тихо ответила Гермиона, её пальцы бессознательно чертили узоры на животе Паркинсон. — О том, что будет после выпускного.       Пэнси усмехнулась, но в этой усмешке не было ни веселья, ни раздражения. Только привычное, тёплое «ну конечно, ты же всегда о чём-то думаешь».       — И что же? Каким ты его видишь?       — Я хочу стать инженером. Разрабатывать технологии, которые сделают мир лучше. Может, работать в аэрокосмической сфере, заниматься разработкой систем для космических кораблей. Или проектировать мосты, знаешь, такие, что переживают века. Оставить что-то, что будет существовать дольше, чем мы, — Гермиона вздохнула, подтянув плед выше, крепче прижимаясь к тёплому телу Паркинсон.       Пэнси слабо улыбнулась, не открывая глаз. Она любила слушать Гермиону в такие моменты. Когда та говорила тихо, спокойно, но с внутренним огнём. Когда её голос звучал неуверенно, но в то же время было ясно, что сомнений в ней нет.       — Ты всегда была слишком умной для этого мира, — пробормотала Паркинсон, прижимая её ещё ближе.       — Глупости, — смущённо фыркнула Гермиона, хотя Пэнси чувствовала, как её щека нагрелась.              — Правда. Твой ум — он другой. Он хочет разгадывать, создавать, строить. Ты, Грейнджер, не просто умная, ты как проклятая гениальность, которая иногда сама не знает, куда ей деваться.       — А ты что? Как видишь своё будущее? — Гермиона улыбнулась, спрятав лицо в её ключице.       — Не знаю. Наверное, пойду по стопам родителей. Они уже решили за меня, ещё когда мне было пять. Бизнес, деньги, связи. Всё как всегда, — Пэнси пожала плечами, медленно перебирая её волосы.       Гермиона нахмурилась, сжимая пальцы на коже девушки.       — Но ведь ты не хочешь этого, — её голос звучал глухо, словно она не знала, имеет ли право об этом говорить.       — Нет, не хочу. Но разве это важно? — Пэнси усмехнулась, горько, как будто смирившись с неизбежностью.       Гермиона приподнялась, посмотрела на неё, вглядываясь в её лицо в полумраке салона.       — Конечно, важно, — твёрдо сказала она.       Пэнси смотрела на неё долго, слишком долго. Как будто пыталась что-то сказать, но слова застревали в горле. Она провела пальцем по её скуле, убрала прядь за ухо.       — Ты всегда всё усложняешь, Грейнджер, — выдохнула она, притягивая её к себе, целуя медленно, глубоко, будто в последний раз.       Пэнси перевернулась на бок, облокотившись на локоть, и посмотрела на Гермиону. В полумраке автомобиля её глаза казались ещё темнее, но в них всё равно горел тот же огонь — уверенный, дерзкий, собственнический.       — А что с нами будет? — вдруг спросила Грейнджер, её голос звучал глухо, еле слышно.       Пэнси слегка нахмурилась, проводя пальцами по её ключицам, но отвечать не спешила.       — Мы будем вместе, — наконец произнесла она, словно это было что-то само собой разумеющееся.       Гермиона усмехнулась, но в её улыбке не было насмешки. Скорее, лёгкая грусть.       — Мы поступим в разные университеты. Ты — в какой-нибудь престижный бизнес-колледж, чтобы вести дела своей семьи. Я — в инженерный, и, скорее всего, в другом городе.       — Мы найдём способ. У меня будет машина. Или я могу прилетать к тебе на выходные, — Пэнси пожала плечами, будто не видела в этом проблемы.       — Это не так просто, — вздохнула Грейнджер.       — Ну конечно, ты же любишь всё усложнять, — с улыбкой повторила Паркинсон свои слова, наклоняясь, чтобы чмокнуть её в нос.       — Я реалистка, — возразила Гермиона.       — Ты слишком много думаешь, — Пэнси провела ладонью по её лицу, затем вниз — по шее, ключицам, обнажённой груди. — Мы справимся. Ты моя, Грейнджер. Я тебя не отдам.       — Ты так в этом уверена? — Гермиона вздрогнула от этих слов, сжав пальцы на пледе.       — Абсолютно.       Гермиона чуть приподнялась, подперев голову рукой, разглядывая Пэнси в темноте.       — Я люблю тебя, — тихо призналась она, будто боялась, что в этом моменте есть какая-то угроза, что если сказать это слишком громко, оно разобьётся вдребезги.       Пэнси вдруг замерла, моргнула, будто удивлённая. Не тем, что услышала, а тем, что эти слова пронзили её слишком глубоко. Она тяжело сглотнула, а затем прижала Гермиону к себе, закрывая глаза.       — Я тоже тебя люблю, — её голос был хриплым, низким, но она говорила искренне, что внутри всё сжалось.       Их губы встретились в мягком, медленном поцелуе, в котором было столько нежности, сколько раньше, казалось, они не позволяли себе. Пэнси целовала её так, словно пыталась передать всё, что не могла сказать словами. Гермиона отвечала так же, цепляясь за мгновение, будто боялась, что оно растает, как дым.       Брюнетка глубже зарылась пальцами в густые каштановые волосы Гермионы, крепче прижимая её к себе. Их поцелуи становились более жадными, наполненными тоской и желанием, смешанными с юношеской уверенностью в том, что это чувство — навсегда.       Грейнджер задыхалась, но не хотела отстраняться. Её ладони скользнули по спине Пэнси, запоминая изгибы, тепло кожи, всё ещё разгорячённое их близостью. Она чувствовала, как сердце Паркинсон бешено колотится под её ладонью, будто пытаясь вырваться наружу.       — Ты и правда думаешь, что у нас всё получится? — прошептала она между поцелуями, дыхание прерывалось, но взгляд не отрывался от тёмных глаз Паркинсон.       — Знаю, — уверенно ответила Пэнси, прежде чем снова накрыть её губы своими.       Они смеялись, целовались, зная, что время застыло только для них двоих. Гермиона чувствовала прикосновения Пэнси — тёплые, нежные, чуть настойчивые, но уже привычные, любимые. Как же сильно она привязалась к этим ладоням, к этим губам, к её голосу, который мог быть одновременно таким насмешливым и таким нежным.       — Ты будешь скучать по мне? — провокационно спросила Пэнси, скользнув губами вдоль линии её подбородка.       Гермиона закатила глаза, но не смогла сдержать улыбку.       — Нет, — фыркнула она.       — Врёшь.       — Может быть, — лукаво ответила Грейнджер, проведя кончиками пальцев по обнажённому бедру Пэнси.       — Я тоже, — вдруг серьёзно сказала Паркинсон, зарывшись носом в её волосы. — До безумия.       Гермиона крепче сжала её в объятиях, цепляясь за этот момент, за это тепло, за это чувство, которое, как ей тогда казалось, было самым надёжным в мире. Они верили, что будут вместе. Верили, что смогут преодолеть всё.

***

      Гермиона захлопнула за собой дверь, и тишина квартиры накрыла её тяжёлым, удушающим одеялом. Она скинула туфли, провела рукой по волосам, едва справляясь с накатывающим отвращением, к себе, к этой жизни, к тому, что всё это стало привычным.       Шатенка не включала свет, просто прошла в гостиную, рухнула в кресло и прикрыла глаза. Клиент был щедрым, обходительным, вежливым, но это ничего не меняло, она чувствовала себя ничем. Пустой оболочкой, функцией, которую можно включить и выключить, когда удобно. Но даже не это сейчас угнетало её больше всего.       Она снова думала о Пэнси, о том, как Паркинсон смотрела на неё утром. О том, как злилась. О том, как в её голосе звучала не просто раздражённость — разочарование.       «Ты всегда уходишь.»       Гермиона стиснула зубы и резко открыла глаза, Она встала, прошла на кухню, открыла верхний шкафчик и достала пузырёк с таблетками. Уже четвёртая за день. Её пальцы дрожали, когда она высыпала капсулу на ладонь, но она быстро положила её в рот и запила водой, чувствуя, как заторможенность начинает накрывать сознание. Девушка пыталась убедить себя, что Пэнси не важна, что это просто ещё одна игра, просто физическая потребность, просто временное помешательство. Но если бы это было так, то почему её слова жгли изнутри? Почему каждый раз, когда чужие руки касались её тела, в голове всплывал образ Паркинсон?       «Что ты вообще хочешь, Грейнджер?»       Гермиона провела ладонями по лицу, скинула платье, накинула халат и села на диван, включив телевизор, чтобы хоть как-то заглушить этот внутренний шум. Гермиона неосознанно сжала зубы, когда экран телевизора замелькал новостями, но смысл слов ускользал. Она смотрела, но не видела, слушала, но не слышала. Всё, что наполняло её сознание, — это Пэнси. Чёртова, неизбежная, невыносимая Пэнси Паркинсон.       Злилась ли она? Чёрт, да. И это злило её ещё больше. Какого черта Паркинсон так на неё смотрела? Как она вообще смеет осуждать её выбор? Она-то что сделала, когда стало тяжело? Она ушла, она сбежала, даже не попытавшись бороться, даже не попытавшись объясниться. А теперь что? Теперь Пэнси вдруг решила, что у неё есть право злиться? Право ставить под сомнение её жизнь?       «Ты уходишь. Ты всегда уходишь.»       Гермиона едва не зашипела от раздражения, вспоминая, как эти слова прозвучали из уст Паркинсон. Какая же это наглость — говорить такое ей, когда это Пэнси оставила её первой. Когда это она заставила её чувствовать себя выброшенной, ненужной, ничтожной. Гермиона резко поднялась с дивана, пройдя на кухню и с силой поставив пустой стакан на столешницу. Она злилась, на Пэнси, на себя, на этот чёртов день, на свою собственную слабость. Почему это так цепляло? Почему это так болезненно въелось в сознание, что даже таблетки не могли заглушить мысли?       Шатенка не позволяла себе быть слабой, не позволяла себе чувствовать и уж точно не позволяла себе скучать по кому-то, кто однажды уже её предал. Но, чёрт возьми, если бы всё было так просто, Гермиона прижала пальцы к вискам, стараясь заглушить пульсирующую злость. Это должно пройти, это просто мысли, просто эмоции, которые нужно подавить. Но даже она не могла отрицать, что в этот момент она не просто злилась на Пэнси, она ненавидела ее, потому что Паркинсон была права.       Гермиона провела языком по пересохшим губам, закусывая внутреннюю сторону щеки. Она прекрасно знала, в каком состоянии сейчас находится — это было нечто знакомое, нечто, что она испытывала снова и снова после слишком насыщенного дня или очередного столкновения с чем-то, что не могла контролировать.       — Может, она не хотела осуждать? — пробормотала Гермиона в пустоту, опускаясь на стул. — Может, это просто дерьмовая попытка заботы? — она сама не заметила, как начала оправдывать Пэнси. — Она ведь даже извинилась, сказала, что не должна была судить меня. Может, она правда пыталась понять?       Шатенка сцепила пальцы, чувствуя, как напряжение скручивает её изнутри. Всё внутри неё сопротивлялось даже мысли о том, что Пэнси не хотела её обидеть. Но тогда почему это задело её так сильно? Гермиона глубоко вдохнула, стараясь найти логическую зацепку, но логика и эмоции никогда не шли в одной плоскости.       Если Пэнси действительно хотела понять её, тогда почему она всё равно чувствовала, что её осудили? Почему в её взгляде сквозило что-то, что напоминало жалость? Гермиона не хотела, чтобы её жалели, она не нуждалась в этом.       Гермиона вздрогнула от резкого звонка, разрывающего тишину квартиры. Экран телефона высветил знакомое имя, и она почувствовала, как внутри всё напряглось.       «Блять. Пэнси.»       Пальцы шатенки на мгновение зависли над экраном, она могла не отвечать. Могла просто оставить её наедине с этим порывом, но все же нажала кнопку «ответить».       — Ты сука, — голос Пэнси был хриплым, заплетающимся, и Гермиона могла отчётливо слышать фоновый шум — барная атмосфера, чей-то смех, звон бокалов. — Сколько можно меня наказывать за то, что я ушла? — продолжила Паркинсон, а затем коротко рассмеялась, но в этом смехе было что-то болезненное. — Чёртова ты... чёртова Грейнджер.       — И я рада слышать тебя, Паркинсон, — её голос был насмешливым, но внутри всё уже сжималось от предчувствия этого разговора. Гермиона облокотилась на спинку стула, не скрывая ухмылки.       — Не смей, — голос Пэнси стал тише, но не менее злым. — Не смей говорить со мной этим тоном.       — Каким тоном, Пэнси? Тоном, в котором ты слышишь правду? Или тоном, который тебя бесит, потому что я не кидаюсь тебе на шею, как идиотка? — Гермиона закатила глаза. В ответ тишина, только шум со стороны Пэнси. — Где ты? — спросила Гермиона, решив прекратить этот спектакль.       — Не твоё дело, — огрызнулась Паркинсон, но голос её был смягчённый, будто она сама устала от этой злости.       — Значит, ты пьёшь одна? — Гермиона наклонила голову, закусив губу. — Как драматично, Паркинсон, совсем как в старые добрые.       — Заткнись, — выдохнула Пэнси. Грейнджер заметила, что брюнетка умерила свой пыл.       Гермиона усмехнулась, подошла к окну, открыла его, потянувшись за сигаретой на подоконнике.       — Нет уж, ты первая позвонила. Теперь придётся терпеть меня.       — Чёртова Грейнджер, — Она услышала короткий смешок на том конце провода.       — Чёртова Паркинсон, — Гермиона прикрыла глаза, улыбнувшись. Она чиркнула зажигалкой, затянувшись.       — Ты ведь ненавидишь меня, да? — голос Пэнси был пропитан усталостью, её пьяное состояние только усиливало этот надлом. — Ну скажи, Грейнджер, я хочу это услышать.       — Что ты хочешь, Паркинсон? Чтобы я накричала на тебя? Разбила что-нибудь? Закричала, что ты разрушила мне жизнь? — Гермиона закатила глаза, она не собиралась облегчать Паркинсон жизнь, особенно если та сейчас развела алкогольную драму.       На том конце тишина, только дыхание брюнетки, тяжёлое, рваное.       — Или тебе нужна другая реакция? — продолжила Гермиона, втягивая дым. — Чтобы я сказала, что простила тебя? Что всё хорошо? Что мы можем начать с чистого листа? Как тебе такое? Тебе бы стало легче?       — Ты чертовски раздражаешь меня, — Пэнси резко выдохнула.       — Взаимно.       — Почему ты не положила трубку? — вдруг спросила Пэнси, и в её голосе появилось нечто, похожее на слабую надежду.       — А ты почему не положила? — Гермиона выпустила дым, потирая висок свободной рукой.       — Я спросила первая.       — Чёрт знает, Паркинсон. Наверное, я хочу услышать, как ты ещё сильнее разобьёшься к чёртовой матери. Это же ты, ты в этом профи, — Гермиона устало рассмеялась.       Она ожидала очередного злого комментария. Ожидала, что Пэнси снова нападёт, но та молчала. И тогда, вдруг, её голос стал совсем сломленным.       — Я не знаю, как быть с тобой, Грейнджер.       Грейнджер замерла, её пальцы едва заметно сжались на сигарете, ей не понравилось, как прозвучали эти слова. Как будто в них было слишком много правды.       — Тебе и не надо знать, — бросила она, стряхивая пепел в пепельницу. — Просто живи дальше. Ты справлялась всё это время. Справишься и сейчас.       — А ты? Ты справляешься? — Пэнси усмехнулась.       В этот раз замолчала Гермиона и впервые за весь разговор, она не знала, что ответить. Гермиона выдохнула, глядя на догоревшую сигарету. Это была дурацкая игра, в которую они обе слишком хорошо умели играть — кто первый положит трубку, кто первый скажет что-то, о чём потом пожалеет. Но в этом было что-то болезненно знакомое, что-то каким это было раньше, шатенка провела языком по пересохшим губам и спросила, смягчив голос, насколько могла:       — Где ты?       — Ты не перестанешь? — Пэнси вымученно рассмеялась.       — Нет.       — Конечно. Грейнджер и её чёртово упрямство.       — Просто скажи, где ты, Паркинсон. Я вызову тебе такси, — Гермиона закатила глаза, не скрывая раздражения.       На другом конце повисло молчание, как будто Пэнси всерьёз раздумывала, стоит ли соглашаться.       — А если я не хочу такси? — её голос прозвучал тише, но в нём всё ещё была эта ледяная защита, которую Пэнси строила годами.       — Тогда оставайся в баре, набирайся ещё больше алкоголя и жалей себя дальше, — Гермиона фыркнула, закатив глаза.       Она услышала, как Пэнси тяжело вздохнула, и вдруг в её голосе промелькнула едва заметная слабость:       — Мне плевать на себя.       Гермиона сжала челюсть, поймав этот тон, поймав эту эмоцию, которую Пэнси так отчаянно пыталась скрыть, она опустила голову, устало провела пальцами по виску.       — Где ты, Пэнси? — повторила она, уже без насмешки, уже просто с усталостью.       В ответ тишина, а затем — адрес.