Белоснежные крылья и листья сакуры.

— Да, мы сегодня встречаемся по поводу второй части, — Хенджин набрасывает на плечо сумку с проделанной за последнюю неделю работой. Он уже хочет выйти с кабинета начальника, так злостно отчитывавшего его за протяженность, но Хвана неаккуратно хватают за запястье, усаживая в стоящее рядом кресло. — Я очень хочу быть услышанным — я настаиваю на помощнике. Нас не погладят по головке, если мы будем месяцами переводить книгу. Я понимаю, сколько это стоит и какие у заказчика были требования, но ты работаешь не первую неделю, Хван, ты должен понимать, что тут к чему. Если мы будем считать по стандартам, то ты даже близко не укладываешься. Когда был готов полный глоссарий? — Больше полуторы недели назад. Господин Бан, я понимаю, почему мы торопимся, но мне неясно, почему вы вечно дергаете меня, я просто выполняю то, что должен. Свяжитесь с заказчиком и обсудите все, по договору у меня еще достаточно времени. — Прекращай брыкаться, я жду законченную работу через две недели. Уже с финальной вычиткой, корректированную. Не увижу на своем столе — штраф. Поверь мне, это сорок процентов от того, что Господин Ли готов нам оплатить. То, что ты получаешь с личных встреч и так дает тебе хороший процент, будь доволен, что я разрешил проход суммы напрямую, а не через себя. — Я вас понял, — Хенджин наконец поднимается, выходит из кабинета, прикрывая стеклянную дверь. Последнее время в голове полная каша. Феликс, так ярко подаривший последнюю встречу, почти не выходил на связь и только изредка отписывался, не подводя дело к разговору, которого Хенджин так желал. Вместо долгих скитаний по своей голове, он выбрал работу и, сам от себя не ожидая, выполнил большую часть. Отписывать все вручную было той еще задачей. Переводчика помощника Хван себе не взял. Каллиграфиста, который бы помог с написанием — тоже. Решив, что все это будет сделано только его рукой, в знак благодарности и признания во всех своих таящихся чувствах, он продолжал кропотливо усердствовать, частенько забывая о еде. Играть, к сожалению, получалось даже с рабочим завалом. Если раньше парень себя лудоманом больным не считал, то в последнее время, даже в попытке бороться с навязчивыми мыслями, остановить поток отвратно снимающихся денег с карты не мог. Просаживать все финансы было легче легкого, сидеть и ломать потом голову чем питаться — мерзко и неприятно, так что, даже зная, что все очень и очень плохо — он возвращался к этому ужасу и не мог себя остановить. Хенджин покидал стены офиса с удовольствием и колкостью в сердце. Он давно не видел Феликса, так надежно засевшего у стенок сердца. Ему снились сны, где у них все хорошо получалось, но просыпаться и не видеть той белой макушки, что в прошлый раз проспала у него до обеда — болезненно тяжело. Злой в последнее время начальник тоже радовал мало. Каждый день пропиливая его пополам от бесконечных разговоров о долгой работе, он только убивал в Хенджине рабочую жилку и желание переводить. За последние дни он даже подумал о смене работы, но успел вовремя отбросить лишние мысли, снова ввязываюсь в пучину сумасброда. Откровенно говоря, Хвану самому хотелось писать. Красиво и на китайском, наконец вспомнив все заученные ранее идиомы и акценты, так долго копошившие его голову.

♡︎♡︎♡︎

Хенджин видит Феликса еще с пешеходного перехода. Он стоит поодаль от входной деревянной двери, раскачиваясь на пятках и напевая что-то себе под нос. Снова одетый как с иголочки, в руках держит невесомый клатч, отбивает известный одному ему ритм, стуча пальцем по коже аксессуара. — Доброго дня, Феликс! Хван торопливо поджимает губы, оглядывая заказчика с ног до головы. Неловко. Ли немного робеет, расплывается в яркой улыбке и тянет парню руку. Вместо дружеского рукопожатия, блондин мягко поднимает тыльную сторону ладони, оставляя нежный, аккуратный поцелуй. Руку печет. Хенджину хочется провалиться под землю от такого несуразного для двадцать первого века Феликса, удивляющего его новыми действиями, от комичности произошедшей только что ситуации и от своей глупости, потому что ничего кроме сдавленного стона издать не получается. — Доброго, Хван Хенджин, — он поднимает бровь, непонимающе разглядывая окаменевшего парнишку, так опасно трясущегося не в очень-то холодную погоду. Хенджин, дабы избавиться от пущего напряжения, лишь подталкивает Феликса к двери, попутно сопровождая его улыбающимися глазами. Как бы он не хотел не показывать своего удовлетворения, получается плохо. Хван, конечно, такого не очень понял, ну кто сейчас целует руку возлюбленному? Да и возлюбленному ли. Но пылкость и острота, не всегда подходящий акцент на поведении средних веков, манил и возбуждал. Дарил нотку той чудной атмосферы, когда любовь была теплой, ночи холодными, а душа романтизировала все, что придется. Эра великих писателей, людей-героев творчества и вальяжных дам. Они суматошно выбирают что будут пить, Феликс берет себе небольшой ивентный десерт. Периодически поглядывая друг на друга, никто так и не решается начать разговора. Ли думает о том, что совершил ошибку. Не потому что Хенджин ему безразличен, даже наоборот! Но он боится, что ответными чувствами тут и не пахнет, поэтому, закатывая рукава рубашки, он молчаливо заглядывает в бесстыдные карие глаза и ищет в них ответ. Блондин ворошит все его мысли, выкидывая ненужные, словно мусор, он волочит по темному коридору памяти только одну единственную — его самого. Хенджин, доставая из сумки все необходимое, приходит к одной мысли — это злосчастное кафе стало началом их пути и навсегда ассоциативно свяжется, не оставив пучину поодаль. Он робко поднимает крышку ноутбука, ищет нужный файл и разворачивает экран к заказчику. У того глаза горят белоснежным, как и он сам, пламенем. Они долго держат зрительный контакт, не переводя взора ни в одну сторону. Феликс, потому что все еще ответ, Хенджин, потому что он чертовски красив. И не заметить мимо пробегающей искры было невозможным, между ними всегда горел огонь, пламя, зажжённое в ту первую встречу в качестве столкновения, распаляющее все больше и больше от таких же мягких свиданий, целенных на самих себе и общем комфорте. — Что тебя тревожит? — Ли потягивается на кожаном диванчике, удобнее устраиваясь. — Ничего такого, — Хенджин рисует узоры на столешнице пальцем, ему некомфортно и хочется убежать. А еще хочется поговорить. — Послушай, Праотец Хам принес слово не для того, чтобы мы им не пользовались, — Ли двигается лицом ближе, а переводчика от одного упоминания китайских мифов и легенд бросает в дрожь. Все, что так или иначе связано с Богами, верой, чертовым Китаем — задевало за живое. Хенджину снились кошмары. Часто и страшно. Он видел тех двоих Божеств, стоящих в его комнате, что пытались завладеть его сознанием и кричали, что Феликс — запрет, такое нельзя. Но как может быть Феликс запретом, если он счастье? Если от него подгибаются колени и пляшут бабочки в животе, от него краснеешь и не веришь, что это чудо смотрит в твои глаза, а не в чьи-то еще. И что в том саду именно он целовал его пухлые губы и дарил настоящее блаженство, сам того не замечая. Поэтому всякое напоминание о тех быстрых, но странных встречах теснили в душе напоминание о том, кто он такой. — Я просто все думал о нашем… поцелуе, — он немного мнется, нервничает, но держится стойко. — Я не знаю, что это значило для тебя, но я не целуюсь с первыми встречными. И это не дает мне покоя, если откровенно. — Я полностью с тобой согласен, но в чем тогда проблема? Разве я не показал тебе всю серьезность своих намерений? — Хвану хочется упасть под стол от стыда. Он сам себе накрутил что-то, когда Феликс прямо говорил, что ему это небезразлично. Он прикрывает глаза, мысленно обозвав себя несколько раз всеми вспомнившимися скверными словами, и потирает веки пальцами. — Просто ты почти не выходил со мной на связь и я подумал… — Что для меня это были шутки? Хенджин, не глупи, я просто много работаю. Не загоняй себя в клетку, ты правда искренне мне нравишься, — Ли кладет свою небольшую ладонь поверх Хвановской и улыбается. Его искрящие глаза дарят покой и наслаждение, на фоне играет что-то китайское. Так много недопониманий, так сложно со всем разобраться. — Так значит? — он смотрит исподлобья, позволяя блондину гладить его руку. Хотелось так всегда, чтобы этот белоснежный парень всегда смотрел также тепло и счастливо. — Значит, что я бы хотел, чтобы мы попробовали быть вместе. Ты все правильно думаешь. Хенджину удается только подавить сдавленный стон. Он широко улыбается, ласково смеется и смотрит на собеседника так, что под взглядом можно расплавиться. Здесь, рядом с тем, кто так похож на настоящего ангела, все проблемы уходят на задний план. Он уже не думает о нескончаемых долгах и долгой работе дома — ему нравится вот так беззаботно сидеть с тем, кто недавно оформил у них заказ в фирме и уже поселился на задворках его растаявшего сердца. — Вот теперь, когда ты снова выглядишь как человек и больше не толкуешь о своих проблемах, я бы все-таки взглянул на твою работу, — Феликс снова тянет на себя тыльную сторону ладони Хенджина для поцелуя, вгоняя переводчика в краску. Хван красный до кончиков ушей, но черт возьми, как же приятно чувствовать его губы на коже! — Я не брал с собой рукопись, пока просто смотри на следующую часть. Я постарался перевести, не потеряв смысла. Предредактирование оформлено полностью, займусь постредактированием после твоего полного одобрения, — он водит пальцем по тачпаду, прокручивая переведенный файл со всеми комментариями. — Взгляни вот сюда, я поставил под сомнение, но отметил, что вернусь сюда еще раз прежде, чем закончить. Меня немного смутил контекст, но, в целом, читабельно.

♡︎♡︎♡︎

— Проходи, — Хенджин притягивает ближе, невесомо, но чувственно касаясь губ Феликса. Парнишка сильнее тянет на себя, цепляясь за серый подол домашней кофты. В них буря и пламя, не делённые на части. Они долго цепляются за губы друг друга, приятно обнимаясь и блуждая ладонями по телу. Хван немного качается, но улыбается сквозь чувственный поцелуй, немного и нежеланно отодвигаясь, — Подожди немного, успеется. — Я скучал очень. Вся эта работа скоропостижно меня рушит, ты бы знал, как я устал! — он двигается к уже более-менее знакомой ванной комнате, дабы ополоснуть руки. — Летел сюда как мог. — Летел? — Хенджин выглядывает из прохода, вопросительно оглядывая. Ему такая формулировка немного не нравилась. — Ну в смысле несся, бежал, как там еще говорят… Неужели грамотный переводчик с лингвистическим образованием, да не знает метафор, — Ли неловко посмеивается, вытирая руки о полотенце, — У меня хорошие новости. — Я внимательно тебя слушаю, только присядь, — Хенджин отодвигает стул, дает Феликсу присесть и отходит к плите, — Будешь кушать? — Буду. В общем, сегодня я сделал все, что мог, перевыполнив свой график, поэтому я могу остаться у тебя на ночь. Если, конечно, не появится срочных дел в три часа ночи. Они вместе. Ужинают каждый день за одним столом, потягивая кофе из граненных стаканов. Теперь, когда Хенджин благополучно высказал свое мнение по поводу их необщительности, Феликс стал посещать его скромную обитель каждый вечер. Они долго сидят у электрического камина, разговаривают обо всем, что взбредет в голову, и целуются. В их не всегда долгих, но чувственных встречах появилась идиллия. Хван больше не думает о том, что ему так неприятно и некомфортно, рассказывает о себе все, что сам помнит, но один вопрос остается нерешенным. Ли Феликс — единственное, что Хенджин о нем знает. Он ничего не рассказывает о том, кем на самом деле работает, не говорит ничего, кроме скомканных фраз, но с удовольствием слушает парня. И если по началу Хван думал, что он просто не очень любит о себе говорить, то сейчас это больше напрягало, чем расслабляло. Он чувствовал себя не в своей тарелке, потому что гордое наименование «парень» — лишь галочка, ничего не объясняющая. Когда Хенджин спрашивал напрямую, блондин находил тысячи отговорок и обещал как-нибудь рассказать, но молчал. Между ними куча совместных линий: от любимых книг и авторов до блюд, что можно есть без остановки. Все, что их так объединяло — одинаковые взгляды и любимчики в селебрити и хобби — также сильно их отдаляло. — Я очень рад, во сколько тебе завтра нужно будет уехать? Мне нужно на работу к двенадцати, но в целом, если у тебя будет возможность побыть со мной подольше, я возьму выходной. — Ох, Хенджин, не стоит брать выходных, я уеду вместе с тобой, мне нужно кое-куда съездить завтра… — Куда? — он не терпит скрытности и загадок. Томит в себе желание спросить обо всем, потому что давно стало очевидно, антиквариат — всего лишь хобби. — Встретиться с боссом, он завтра приедет, чтобы обсудить дальнейший план работы, — Феликс, жующий салат, всем своим видом показал, что продолжать разговор не намерен. Когда ужин был окончен, посуда помыта, а все дела сделаны, они снова пересели к камину. Хенджин удобно оперся о диван спиной, сидя на махровом ковре, Феликс аккуратно улегся ему на колени. Они молчали, довольствуясь тишиной и проведенным вместе временем. В них больше не бил ключ дискомфорта, хотелось подарить друг другу все. Хван, перебирающий белые волосы парня, смотрел ровно на имитацию огня в зеркале. Треск дров раздавался гулом по темной комнате, их разделял только корпус механизма. — Как прошел твой день? — лежащий ранее полубоком Феликс разворачивается на спину, разглядывая лицо Хенджина снизу вверх. Он долго любуется острыми чертами, водя глазами по скулам и очерченному носу. — Работал над твоей книгой, потом приготовил ужин и вскоре ты пришел, ничего интересного, — он ухмыляется, опуская взгляд на блондина. Чисто и с любовью ему улыбается. — Расскажи о своем опыте переводчика. У тебя явно море историй, — он приподнимается, прижимаясь спиной к груди Хенджина. Его голова мирно покоится на плече парня, он также смотрит на горящий камин. — Я ведь литературный переводчик, все мои конфузы связаны только с проблемами перевода. Но мой коллега и друг Сынмин однажды ездил на устный перевод с консульством Китая. Это был его первый личный опыт, и я бы сказал, что его знания тогда были совсем минимальными. Он не очень хорошо разбирался в китайской культуре. Когда они ездили на публичный ужин, ты, наверное, не знаешь, как это работает… — Хенджин гладит Феликса по голове, не отрывая взгляда от языков пламени, — В общем перед тем, как выехать на личную встречу на переговоры, у китайцев заведено, что нужно сначала познакомиться. Поэтому изначально переводчик присутствует на ужине с делегацией, чтобы неформально пообщаться — на самом деле это большой ключ к хорошим переговорам. Так вот, тогда они были на таком же шикарном ужине в Пекинской утке и после еды, когда палочки были уже отложены, многие члены приема тогда неплохо так отрыгнули. Сынмин вообще парень эмоциональный и прямолинейный. Мы говорим часто, что у него лицо — субтитры, потому что по одному его взгляду можно понять его отношение к тебе. Он тогда посмотрел на них как на идиотов. Переговоры завалили. И только после приезда назад он узнал, что так китайцы делают комплимент поварам. Это был первый и последний раз, когда он согласился выехать лично, — Ли тихо отсмеялся, устраивая голову поудобнее. — А ты почему не работаешь устным переводчиком? Почему именно литература? — Я всегда любил произведения больше. Раньше я был ужасным социофобом и мне казалось, что устный перевод это что-то нереальное. Нужно ведь на слух и синхронно все переводить. Я и сейчас считаю, что это чересчур. Тут у меня есть возможность сто раз перечитать текст и чуть что заглянуть в словарь. Когда я учился в университете, скоропись была моим самым нелюбимым предметом, я всегда его заваливал. — Искусство — часть тебя самого, я тебя очень понимаю, — он целует его в гладкую щеку, разворачиваясь на бедрах, — Но можно я тоже побуду твоей частью сегодня? Феликс хватает лицо Хенджина в свои теплые ладони, примыкая к губам с нежной страстью. Хвану удается только легко простонать в губы парня, обхватив его тонкую талию. На парне белая футболка, которую он так излюбил после походов к Хенджину, и шорты, еле дотягивающие до колен. Он ловко извивается в руках парня, прижимаясь ближе к нервно вздымающейся груди. — Ты уверен? — Хенджин отлипает от Феликса всего на секунду, чтобы увидеть уверенный кивок, и припадает снова, со всей пылкостью, которую имеет. Он переваливает Ли спиной на махровый белоснежный ковер, оставляя дорожку поцелуев на бархатной шее. Его руки изучают плоский живот с четким прессом, подкаченную грудь и приятные бока. Хван ведет языком по скуле, целует гладкую щеку, заглядывает в желанные глаза и снова тонет. Там бушует целый океан. В этих шоколадных, ярких как солнце, глазах играет настоящий ансамбль и зажигаются фейерверки. Родной, теплый, настоящий ураган, играющий на подкорке и неимоверное желание, несравнимое ни с одним оркестром, окутывает вновь. Хенджин нещадно целует, оттягивает нижнюю губу и борется с собственным желанием. Он чувствует, как тесно вдруг становится в домашних мешковатых штанах, ощущает рукой, как также неудобно и Феликсу. Ли видит в его глазах настоящую молнию, пробиваемую стену желания. Он стягивает с него шорты, откидывая куда-то к тумбе, кладет ладонь поверх набухшего члена и гладит, осторожно через ткань трусов касаясь чувствительной головки. Феликс тихо стонет, также невинно, как и в целом ведет себя обычно. — Не сдерживай эмоций, — Хван ловко кусает Ли за шею, тут же зацеловав место укуса. Он слышит, что оковы Феликса тоже спадают, его звуки больше не тихий легкий стон. — Я помогу, — бросает вскользь, но кидается, стянув штаны и с Хенджина. Ноги парня по обе стороны тела Феликса, его пах болезненно ноет от нетерпения. Яркий, сводящий с ума. — Ты опьяняющий, Феликс, — рука блондина водит по крупному налитому стволу члена, не оставляя и секунды на передышку. Он видит все желание на лице Хвана, так стойко держащегося. Чует запах эвкалипта, смешанного с багровым закатом, корицей с сахаром и перебивающимися нотками зеленого чая с мятой. Тела, слитые в единое, заботливо одаривающие друг друга чувством любви и тепла. — Ты восхитителен и дурманишь хлеще дорогого вина, — Феликс цепляет зубами ровный нос, оставляя поверх поцелуй. Хван смотрит на тело Феликса, стягивая с него футболку. Его живот освещает только тусклый свет от камина и искры в глазах. Он ведет поцелуями от шеи до пупка, задерживаясь чуть ниже живота. Вопросительно смотрит на блондина, нежно кивающего и дышащего будто после километрового забега. Тепло, аккуратно и спокойно. — Ты мне безумно нравишься, Хван Хенджин, — скорее мычит, чем четко говорит, но запускает пятерню в бархатные мягкие волосы, оттягивая немного назад. Хоть переводчик и надеялся, что его ангельские повадки останутся где-то там, если у них появится близость, сильно он не расстроился. В его руках лежало чудесное тело, яркие веснушки-созвездия и самые яркие чувства, касающиеся его вдоль и поперек. Хенджин выдавливает что-то похожее на «Это взаимно, ангел», заставляя глаза Феликса округлиться. Он давит в себе странное неспокойное чувство после такого прозвища, но быстро возвращается в темп и искоса смотрит, как Хван берет его член в рот. Он пухлыми губами водит по всей длине, не забывая осторожно пососать головку. В его глазах — поле пассифлоры и ирисов, а еще дымная пелена, кружащая голову. Ли в ответ может неловко стонать, потягивая блондинистые волосы ближе. Феликс опускает взгляд вниз, о чем тут же жалеет. Хенджин активно сосет, поднимая глаза прямо в черные зрачки Ли. Это интим не потому, что между ними назревает секс, это интим, потому что они открываются друг другу не только телами. Они нагие, чувствующие всю страсть и желание, но помимо томного наваждения, между ними распахнутые двери и чистые луга. — Я спрошу в последний раз, потому что потом уже не смогу остановиться. Ты уверен? — Я готов разделить с тобой все блага божьи, лишь бы ты целовал меня также осторожно и довольствовался каждым моим сантиметром, — Феликс прогибается в спине, когда Хенджин опускается с членом во рту до самого лобка, потираясь носом. — Какой же ты все-таки необычный. Хван аккуратно, но не без толики напора разворачивает Феликса к себе задом, осторожно поднимаясь, чтобы взять смазку из тумбы. Ли упирается локтями в пол, выпячиваясь к Хенджину поближе. Его руки потряхивает, он ищет еще одну опору, чтобы не кончить прямо сейчас. Цепляясь за ворс ковра, он инстинктивно двигает бедрами, позволяя ухмылке Хвана разрастись в секунду. Он шепчет блондину кучу комплиментов, пока давит приличное количество жидкости на палец. Осторожно, прося потерпеть, вставляет первый, желанный палец внутрь, давая парню привыкнуть. Феликс хлюпает носом, не ожидавший такой колкой боли. Он чувствует, как Хенджин гладит его спину, не давая сильно раскиснуть. Каждое его «Тише, ангел, тише» отдается в ушах громким звоном, позволяя привыкнуть к растяжке как можно скорее. — Ты очень узкий, но самый приятный на свете, — Хван целует спину, поднимаясь к лопаткам. Ли пробивает током после четкого попадания в самое чувствительное место. Когда головка члена Хенджина удобно пристраивается ко входу Феликса, последний, кажется, теряет дар речи. Он цепляется глазами за всю мебель в комнате, ищет то ли спасение, то ли врага, но сильно сжимает ковер, когда Хван медленно толкается внутрь. — Скажи, когда будешь готов. Феликс со стоном выдыхает, прогибаясь в спине еще ярче. Хенджин гладит его волосы, разглядывает бесстыдно каждую часть бледного тела, вьющегося в его руках. Когда Ли наконец привыкает, он четко кивает. Хван, которому дважды повторять не надо, хватается за его бока, аккуратно двигаясь внутри. Он чувствует, как приятно ощущается его член внутри Феликса, как осторожно он старается двигаться, не доставив лишней боли. В его теле сконцентрирована вся сила и концентрация, он стал Хвану настоящей музой, когда вился под ним словно уж, самостоятельно толкаясь бедрами навстречу. Ли громко безжалостно стонет, пропуская «Джинни» каждый раз, когда парень сзади входит до яиц, со звоном отбиваясь. Они меланхолично нежно совокуплялись на махровом ковре, выцеловывая друг на друге известные им двоим узоры. — Хочу видеть тебя, — басистым шепотом произносит Хенджин, выходя из Феликса и снова разворачивая его на спину. Он подгибает ноги Ли, позволяя углу входа быть более чувствительным. Уже не так аккуратно, входя каждый раз до основания, вдалбливаясь в хрупковатое тело Феликса, он сдавленно постанывает и сам. Борется с неровным дыханием и гладит живот парня каждый раз, когда видит его пошлое выражение лица. Глубоко заглядывая в драгоценные камни вместо глаз, его трогают все нимфы мора, давая чертить новые знаки на коже. Чувственно, глубоко. До конца. — Быстрее, я скоро, — баритон, с которым Феликс, такой нежный Феликс, говорил, возбуждает еще сильнее. Он вколачивается с бушующей внутри яростью до конца, позволяет сильнее впиться Ли ногтями в подкаченную спину Хенджина и шумно выдыхает, когда достает член из парня, кончая на подтянутый живот. — Джин. Феликс летит следом, мажа обе спермы по коже. Он чувствует, как запыхался Хван, еще немного и он, кажется, грохнется следом. — Не хочу показаться лгуном, но, когда сказал о симпатии — соврал. Моя любовь к тебе до самого конца и даже больше, — Феликс тянется к носу Хенджина, чтобы осторожно и мягко оставить поцелуй. Он видит улыбку парня, чувственно смотрящего в его глаза. — Могу сказать тебе тоже самое. Я бы прожил с тобой тысячи жизней, лишь бы ты был ближе. Еще ближе. Он плюет с высокой колокольни на то, что на Феликсе полным-полно его спермы, прижимается телами ближе, целуя глубоко и с любовью. Он дарит все эмоции, на которые способен, угрюмо волоча позади затхлый след прошлого. Ему нравится. Он любит до потери сознания каждый его миллиметр, каждую его клеточку. Все веснушки, как поцелуй солнца, каждую родинку на теле, белоснежную, самую прекрасную в мире улыбку и небольшую ладошку, удобно помещающуюся в его. — Я буду тебя любить пока на небе не сгорит последняя звезда. — Пока солнце не сделает два оборота в другой фазе. — И пока Боги смотрят на нас, я тоже буду тебя любить. — До последнего издыхания. Они еще раз жмутся ближе, целуясь страстно и с любовью. Касаясь нагих тел и проживая еще раз весь остаток той чудной, цветущей жизни.

♡︎♡︎♡︎

Теплым, осенним вечером, когда прохладный ветер целует ладони, ботинки хлюпают по вечно не высыхающим лужам, а в руках по стандарту должен быть стакан кофе, Хенджин предпочитал торчать дома. На него напала тоска и угрюмость, когда Феликс задерживался с работы, поэтому после трех дней, когда Ли был особенно занят и не приходил, Хван понуро оглядывал моросящий дождь за окном и гладил лепестки кустовых роз за окном. Как бы его гадкость не боролась с желанием открыть колесо, он не выдерживал. На счету последние копейки, дай Бог удачно прокрутить — тогда и на погашение минимального хватит. Отношения Феликса и Хенджина таили много секретов. Ли не знал о том, что его парень предпочитает колесо фортуны, просаживая приличные суммы в телефонном приложении, а Хван продолжал не знать ровно ничего, кроме того, что проживал с Феликсом рядом. Сынмин, пытающийся вытащить друга хоть куда-нибудь, чтобы узнать мелкие детали, был вечно брыкован под предлогом свидания, но кто тот таинственный ухажер — оставалось такой же загадкой. Хенджин поджимает губы, лежа на белых простынях. Он убирает недочитанную книгу, хватая в руки телефон. Трясущиеся пальцы с пятого раза попадают по иконке нужного приложения. Он ставит ставку, долго медля нажимает на заветное «крутить» и замирает. Ему всегда казалось, что если задерживать дыхание, то он точно победит. Но вместо победы, видит последнюю просаженную мелочь и громко рычит. — Да чертово колесо! — он кидает телефон в стену напротив и хватается за волосы, стараясь оттянуть их как можно сильнее, — Господи, ненавижу! — Джинни? — Феликс выглядывает из-за косяка, испуганно оглядывая сидящую в позе лотоса фигуру. Он задумчиво тянет пакет, шебурша упаковками, — Все в порядке? Вместо истерических криков, отвратных ругательств и нелестных слов, Ли проходит вглубь комнаты, поднимая с пола телефон. Хван испуганно оглядывается. — Прости, Ликс, прости, я не хотел тебя напугать, — он быстро поднимается с кровати, двигаясь к парню, — Я не слышал, как ты пришел, извини меня, — он целует ему свободную, не держащую телефон руку, обнимает за лицо и оставляет след от губ на лбу. — Что это такое? — Феликс не особо-то и напугался. Каким бы хрупким он не выглядел, на самом деле в нем было все — воля, смекалистость и отсутствие страха почти на сто процентов. Но вот грусть в его красивых глазах считать можно было махом, — Ты играешь на деньги? — Ну, Ликс, конечно, нет… — Ты знал, что за ложь Конфуций цветами не одаривает? — он отрезает четко и явно с ноткой недовольства. Первое, что Феликс ненавидел — когда ему лгут. — Я лудоман. Между ними минутная тишина и метр расстояния. Больше всего Хенджин боялся увидеть разочарование, и он его читал. Как открытую книгу с множеством символов, каждую его эмоцию и плеск грусти в глазах. Хван опустил глаза в пол, не выдержав и минуты его пристального, бьющего как осколки стекла, взгляда. — Почему не рассказал раньше? — Потому что ты о себе тоже ничего не рассказываешь. Щелчок. Ощущение, будто кто-то болезненно нажал на курок, всадив пулю в обоих, насквозь. Громко бьющееся сердце выдавало порочность, сдержанную дьявольской усмешкой. Отвратно. — И ты решил, что лучшим вариантом будет скрыть зависимость? — Феликс делает назад ровно полшага. — Я просто работаю. Работаю обычным офисным сотрудником в сфере волонтерства. Ты это хотел услышать? Ты это сравнил с настоящей проблемой, которую надо решать? — Феликс, если ты считаешь, что я могу это контролировать, то ты очень ошибаешься. Какой прок мне бить тебе под дых своими рассказами о последних проигранных деньгах? Ты понимаешь, о чем ты говоришь вообще? Ты считаешь, что все в этой жизни легко и просто, что все концентрируется на словах и разговорах, но ты бы захотел разочаровать меня? Захотел бы рассказать, что ты реально ненормальный, не такой как все? — Боже, Хенджин, это всего лишь лудомания, ты не болен аутизмом, ты не являешься каким-то никчемным бандитом и не убиваешь людей, так чем ты решил меня разочаровать? Я бы тебе помог. — Чем? Удалил бы приложение, так я бы нашел как его скачать, что за ерунду ты говоришь? Хван бьет кулаком в стену. Впервые он читает в Феликсе всю боль, таившуюся внутри. Он видит как все, что строилось, пусть и не так долго, сыпется в настоящий крах и видит, что сейчас Ли напуган. Хенджин видит его огромные напуганные глаза, его неровно вздымающуюся грудь, легкую одышку и потряхивание рук. — Прости… Ликси, ангел, прости, — он хочет взять его руки в свои и тепло укутать, показать, что он рядом и он все еще любит и не хочет этих ссор, но вместо его ладоней, мягких, схожих с бархатом, он ощущает только пустоту и слышит хлопок входной двери. Падает на колени, крича еще страшнее, чем после проигрыша в фортуне. Он бьет по полу еще раз, чтобы привести себя в чувства, но какой толк? Феликс ушел. Он тихо, но очевидно хлопнул дверью и оставил его одного, копаться в своих чувствах и эмоциях. «Я наговорил столько ужасных слов…» Он качается из стороны в сторону, прижимая колени к груди, вот только где его найти теперь? Он не знает ни адреса лучезарного мальчика, ни даже места работы. Да плевать он хотел, где работает Ли, это просто сплошной эгоизм. Хенджин смотрит на белый пакет в коридоре, поднимается с паркетного пола. В нем множество сладкого и несколько саженцев кустовых роз. Белых. «Ветерок прохладно обдувал гладкие лица, оставляя после себя только легкий зной. Хенджин поглаживал голову Феликса, нежно укутавшегося на коленях парня под пледом. Он невесомо посапывал, периодами засыпая. Качель, немного двигающаяся скорее от ветра, укачивала и дарила покой. — Знаешь, у тебя так много разных цветов, — Ли немного ежится. — Но слишком мало белых. — Почему ты так любишь белый? — В конфуцианстве белый цвет символизирует истину, долг и самопожертвование. Я честен перед миром, открыт душой, готов нести долг, который дали мне. И, в случае чего, я пожертвую собой ради мира во всем мире. К тому же, белый — это чистота и умиротворение. — Мне кажется, никто так серьезно не относится к выбору любимого цвета, как ты, Ликси, — Хенджин тихо смеется, запрокидывая голову и смотря на небо. — А я люблю серый и зеленый, но вовсе не знаю, что это означает. — В конфуцианстве серый цвет символизирует мудрость и знание, а зеленый — гуманность. К тому же это цвет жизни и весны, так что то, что тебе нравится — приемлемо, — Феликс гладит колено парня, улыбаясь. — Но все равно, тебе нужно больше белых роз! Они же чудные, тот куст мне очень нравится, — он снова указывает на свежий кустик. — Для тебя посажу хоть сотню таких, лишь бы ты улыбался, — он аккуратно опускается к его макушке, одаривая легким, но нужным поцелуем. Они еще смотрят друг на друга пару минут, прежде чем Феликс отворачивается лицом к саду и снова тихо сопит. Уснул.» Чертова гордость и отвратная зависимость, губящая каждую его клетку и не дающая ему и минуты опомниться. Он жалеет. Грустно оглядывает содержимое пакета еще раз и, развернувшись на пятках, плюхается на постель, сильнее кутаясь в одеяло. Недосказанность рушит отношения. Она разъедает все, до чего касается и не дает шанса на восстановление. Ли прав. В разговорах ключ здоровых отношений. В том, чтобы сесть и обсудить все, что было несказанно и решить то, что доставляет дискомфорт. Они легко обсуждали прошедший день, как резво отработали и как сладко поспали ночью, но не говорили о том, что есть деталь, которую нужно услышать. То, что нужно перебрать и расставить на полочки, чтобы сохранить баланс. Хенджин себя почти ненавидит. Он понуро крутится на кровати, предпочитая покопаться в самом себе. От подобных игр нужно отказываться, но как бы он не старался, легальные способы заработка не приводят ни к чему хорошему. — Что для тебя домашнее счастье? — опасный баритон вновь раздается в комнате. Хван думает, что его уже накрывают галлюцинации, бьющие от неспокойствия. Он выглядывает одним глазом из комка одеяла и снова теряется. Теперь, когда перед ним снова какое-то божество из поверий, он хочет выпрыгнуть из окна. Жаль, живет на первом. Чиновничий костюм на старце выглядит недурно. Лицо, не выражающее ничего кроме спокойствия и умиротворения, немного пугает, а пионы, изящно ниспадающие с плеч и торчащие из карманов, окутывают гармонией. В его руках курильница, он стоит, на удивление, один и почти дышит в затылок, таким казалось его дыхание. — Может, хотя бы вы ответите, у меня просто мираж или вы на самом деле поочередно решили приходить ко мне и бороздить раны? — Хван напуган. Напуган непринятием, но хочет верить, что это лишь его домыслы. Божества китайской религии не могут быть в Корее и касаться его как живые люди. — Каждый из нас с благой целью, какая разница — твое мы воображение или на самом деле есть? — он достает пион из кармана у полы, крутит его в руке и чешет длинную бороду. — Что для тебя семейное счастье, Хван Хенджин? Парня передергивает. Он опасливо ищет камеры, надеясь, что это лишь Феликсова шутка. — Взаимопонимание и любовь. — А еще? — Мое главное семейное счастье — Феликс. — Но ты обидел его. — Я не хотел. — Но обидел. И он ушел — упорхал, словно бабочка. Тебя предупреждали, что соитие с ним будет ошибкой? — Хван только молчит, вспоминая уже давнего гостя в лице бога гомосексуальной любви. — Ты нарушил. И вместо того, чтобы держаться за подаренную возможность, ты продолжаешь жить по своим правилам. Но ты ли прав? — Я люблю его. — Ты любишь себя, — он присаживается на край внушительной кровати, поглаживая простынь. — А еще ты делишь постель и очаг домашний с тем, кто априори не может дать тебе своей любви. Он не прост, как кажется. Недаром тебя отговаривали. — Вы Цзао Шэнь, я прав? — Моя личность тебе известна. А его? Что ты знаешь о нем? Что он на самом деле волонтер и сборщик антиквариата? А о семье его, друзьях, прошлом, ближайшем будущем ты хоть что-нибудь знаешь? Цзао кладет на простыню такой же белоснежный цветок. Он двигает растение ближе, чтобы Хенджин его взял. — Я готов пройти с ним все, чтобы быть вместе. Мне плевать на его прошлое. — Ты так наивен… — он легко смеется, по-старчески кашляя в кулак. — Слушай тех, кто к тебе является, это не просто совпадение. Скоро ты узнаешь о его настоящей сущности и вряд ли захочешь делить с ним ложе. — Вы ненормальный. Хенджин хочет вынырнуть из-под одеяла, но обнаруживает только пустую комнату. И лежащий рядом пион. Бог домашнего очага. Несущий бедность или богатство семье, которая этого заслуживает.