Белоснежные крылья и листья сакуры.

Когда Хенджин впервые спустя долгий промежуток времени сидел на крыльце своего дома, потирая деревянные полы, он до последнего не хотел осознавать сколько прошло. Работа снова вернулась в его привычный образ жизни, вечерами его встречали, уютно ластившись в коридоре. Хван радовался как ребенок, отпустив тяжелый груз в виде смерти друга и привыкнув к такому темпу. Он легко гладил блондинистые волосы Феликса, так тихо покоившегося на его коленях каждое утро, ему нравилось готовить кофе в постель, когда выпадал выходной. Ли оставался все дольше. Отлучаясь по делам всего пару раз в неделю, чаще, когда Хенджин на работе, он старался провести с парнем максимум своего времени. Теперь все правда было на своих местах и никак иначе. — Можно пять вон тех пирожных и несколько эклеров с шоколадом, — Хван поправляет воротник пальто, теплее кутая шею. На смену теплому лету совсем недавно пришла ветреная осень, подкравшись неожиданно и зябко задувая за шиворот. Как только скорость ветра поднялась чуть выше нормы, Феликс пообещался связать ему шарф. Не соврал. Уже к следующему утру он был готов. Белый, пушистый и теплый, идеально под его бежевое пальто и светлые туфли. — Вам с собой? — милая девушка у кассы внимательно просчитывает итоговую сумму, поднимая взгляд на клиента совсем изредка. — Да, пожалуйста. Повяжите белой лентой, — взгляд кассира бегло меняется, она вопросительно поднимает глаза. — Примите мои соболезнования. — Что? — Хенджин немного опешил, не понимая бурной реакции, — Боже, нет! Просто мой возлюбленный очень любит белый. Неужели у вас никто не просит белую ленту просто так, а не только на похороны? — Обычно нет. Хенджин угрюмо опускает голову в ожидании заказа. Сегодня его работа закончилась на удивление рано, и добрый начальник в лице Бан Чана предложил всем пойти отдохнуть. Вечно желающий работать мужчина, обычно оставляющий всех сверхурочно, теперь улыбался в фойе и прыгал от радости, попутно хлопая в ладоши и собирая что-то в коробки. Поэтому в связи с ранним приходом домой, Хван решает порадовать любимого и захватить ему его любимых пирожных. Бежевая коробка с прозрачным верхом, повязанная идеально белой лентой, была протянута Хенджину ровно в руки. Он благодарит девушку, махающую на прощание, и стучит по асфальту низким каблуком. Лужи неприятно украшают дороги, недавно купленное пальто в качестве подарка от Ли было под огромной угрозой отправиться в химчистку, поэтому парень аккуратно смотрит по сторонам, прикидывая, на сколько метров придется отбежать, если прямо сейчас легковушка решит проехать ровно по этой огромной луже. Солнце грело уже не так тепло, оранжевый с желтым давно покрыл все деревья в Сеуле, так что кроме апатии местный народ не посещало больше ровно ничего. Хенджин был исключением, он светился почти схоже со звездой, его глаза блестели от переполняющего чувства счастья, а прохладный ветер совсем не заставлял расстроиться. Только улыбнуться. Скоро зима. Его стоящий вдали домик ярко выделялся из-за разросшихся кустов роз. Крыши приятно покрывали капли утреннего дождя, рамы в окнах, совсем недавно замененные, были ажурными. Хван хотел барельефные стены, античные колонны в зале и мраморную ванную. Последнее время его бесконечно радовали статуи с каменными львами и идеально проколотые памятники из рококо. Феликс, наблюдавший за вздыхающим после просмотра фотографий Хенджина каждый раз, был готов сам выбить ему парочку, чтобы успокоился. Но только тихо мотал головой, отбивая знакомую мелодию пальцами по белоснежной тумбе с его стороны кровати. Дороги к дому размыты, туфли теперь придется долго оттирать от грязи, а бесконечно теплый шарф согревает не только шею, но и душу. Коробка в руках игриво качается, букет белых незабудок шелестит, улыбка Хенджина озаряет путь к забору и его любви. Всей жизни. Незабудки полюбились ему совсем недавно. По прибалтийской легенде, незабудки проросли из слёз невесты пастушка Ликаса при разлуке с любимым, и с тех пор считаются символом памяти, дружбы, вечной любви, постоянства и верности. А Ликас, так прекрасно созвучный с Ликсом, только добавлял шарма и целовал облака в небе. Толика нежности сохранилась. Хенджин аккуратно, бесшумно открывает старенькую дверь в дом. Так же осторожно проходит в спальню, прокрадываясь на носочках. Судьба чертовка. В центре комнаты, спиной ко входу стоит Феликс. Его Феликс. Из его лопаток, так опасно и необычно торчат крылья. Белые, огромные. Он не открывает их резко, чтобы не скинуть все стоящие на поверхностях объекты, но медленно разминает, больно мыча. Хван не понимает. Сначала не очень веряще оглядывает невысокую фигуру блондина в костюме, потом промаргивается пару раз, думает, что галлюцинации в край переходят черту, а потом больно щипает себя за руку и понимает, что не сон. Перья у крыльев, конечно, чертовски красивы. Длинные, идеально ровные, без изъяна. По краю снизу приятно окрашены в золотой. Громадные, как в сказке, неожиданно заполоняющие почти все пространство в комнате. Феликс немного склоняет спину, потягивается, опускается на корточки и складывает крылья. Первым вопросом, безусловно, было «Что здесь происходит?», вторым «Почему раньше я их не видел?», третьим «Боже, кто он такой?», а потом осознание. — Самый главный запретный плод покоится на скамье. — А еще ты делишь постель и очаг домашний с тем, кто априори не может дать тебе своей любви. Он не прост, как кажется. — Я бы простила тебе все, если бы ты не имел с ним связи. Но ты уже порочен, Хенджин, до конца порочен. — Потому что он не так прост, как кажется, ты ведь правда о нем ничего не знаешь. Да и он тебе вряд ли когда-то расскажет. Нарушишь свое обещание сейчас — потеряешь его и больше не увидишь. Сдержишься — у тебя будет шанс его освободить. А потом еще одно, в его вечных «Летел как мог» и странном поведении. — Кто ты такой? Хенджин устало расслабляет руки, позволяя коробке и цветам свалиться на пол. Его глаза блестят от подступающих слез, колени заметно дрожат. Хван испуганно обнимает себя руками, свернувшись на корточках в калачик. Огромное количество информации, пугающе страшные встречи и, судя по всему, совсем не галлюцинации. Феликс не менее испуганно оборачивается на голос. Крылья испаряются ровно в ту же секунду, как его взгляд ловит трясущегося парня на ковре. Бесконечно опасный, такой родной, но пугающий, он пятится назад и упирается бедрами в подоконник. — Джин, я все объясню, — он вытягивает руки навстречу, понимая, что натворил. Не ловит любимое тело, просто тянется, понимая, что не достанет. Ли опускает глаза в пол, боясь шевелиться. Шелест травы больше не слышен, солнце закрывается темными облаками, в комнате отчетливо слышны только всхлипы Хенджина, ощущение холода и запах незабудок. Хван не отвечает, только сидит, тыкаясь носом в бежевые брюки и всхлипывая все чаще. Он устал. Бесконечно устал ничего не понимать и видеть то, что обычный человеческий глаз, наверное, не видит. Напугано, безумно, опасно. — Кто ты? — он поднимает красные глаза на Феликса минуты через две, окончательно оставив эмоции позади, — Кто ты, черт возьми, такой? Тоже какой-то Бог? Тоже хочешь являться во мне и давать поучения? — Тоже? Ты видел Божеств? — Феликс напрягается слишком заметно, сильно вцепившись ногтями в ткань штанов. — Не съезжай с темы! Объяснись! — его голос ощутимо срывается на крик, мало контролируя произошедшее. Для обычного смертного он выглядит как абсолютно не удивлённый, его вид напоминает больше усталость, чем страх. Глаза нервно закрываются, губы дрожат, руки хочется деть куда угодно, они кажутся лишними. Ярость, заглушаемая непринятием, огонь, поливаемый водой. Кем-то явно неопытным, такой пожар водой только раззадоришь. — Пойдем на кухню, спокойно поговорим, ладно? — Феликс делает пару неуверенных шагов навстречу. — Не подходи. Держи дистанцию, я жду объяснений. На ватных ногах Хвану удается достигнуть кухни. Они сидят не за баркой, за которой обычно кушают, иногда нежно касаясь друг друга ногами. Теперь это длинный стол, длинной вроде бы в пару метров, но по ощущениям — все сто. Бездонная яма снова делит их двоих, подкидывая новые неудачи. Феликс разглядывает свои ноги под столом, Хенджин теребит края рубашки. Все в том же прикиде, рабочем костюме, который Ли так упорно гладил с утра, не забывая исцеловать Хвана полностью, он поникше ищет взглядом Феликса. Его Феликса. Не этого, который расстроено смотрит, который истинное обличье явно скрывает, а его. Доброго и ласкового, желающего чаще обнимать и касаться. Того, кто переставляет щетки в ванной раз в три дня, кто обильно опрыскивает его домашние растения и не менее заботливо заправляет постель утром. Этот Феликс — точно не тот. — Может начнешь? — Что конкретно тебя интересует? — Кто ты? — Хенджин хочет знать все. От начала и до самого конца. Без пробелов и пауз. — Твой ангел хранитель. Удар. Под дых, в правый бок и в центр сердца. Его ангел. Личный. Сидит на стуле напротив. Вчера целовавший его родинку под глазом, обнимающий тонкую талию, тот, который не так давно носил ему его любимые цветы и заказывал десять пластинок одной из любимых групп. — Извини? — Хенджин откашливается, с опаской глядя в шоколадные глаза. — Я твой ангел хранитель. И моя изначальная цель — помочь тебе с зависимостью и отпустить то, что тебя тревожит. Радует ли его такой исход событий? Безусловно нет. Хван усмехается, истерически постукивая по столу. Он нервно жует губу некоторое время, чтобы прямо сейчас не сойти с ума. — Почему я тебя вижу тогда? В обычном человеческом обличье. — Потому что я могу его менять. На земле я способен прятать истинную сущность или открывать ее. Зависит от моего желания. Но когда я долго остаюсь человеком, крылья затекают, иногда их приходится разминать, — Феликс теребит пальцы, ищет любую точку взгляда, только бы не Хенджина. — Отлично, — он хлопает в ладоши, сильно ударяя по столешнице, — Тебя вообще Феликс зовут? Или все, что ты все это время мне говорил — полная ложь? Тебя не интересую я как партнер, тебе не нужна к черту эта земная жизнь и твое настоящее желание — избавить меня от страданий? Вы все там в своем уме?! — Пожалуйста, давай потише… — Как мне быть потише? Ответь, как? Я жил с нечеловеческим существом под одной крышей, целовал и брал ночами. Ты хочешь сказать, я могу быть сейчас тише? — Ты не должен был видеть меня таким. — Но увидел, — Хенджин трет лицо руками. Хочется взвыть, — Зачем все это нужно было? Неужели ты не нашел другого способа спасти меня, кроме как влюбить в себя? Или вы умеете ворожить? Что еще вы умете! — Это не входило в мои планы, — он стыдливо опускает глаза, — Тебе ничего не угрожало все двадцать четыре твоих года. А когда вы спокойны — мы спим. Я проспал всю твою жизнь. Конечно, изначально я просто должен был подружиться с тобой! Но я не смог. Ты искренне мне нравишься — дело не в том, что я выполнял Божье поручение. — Боже, — закрывает лицо, истошно крича, — Ты серьезно сейчас? — Абсолютно. Не пойми меня неправильно, обычно все хранители видят подопечных в течение жизни. Детьми, подростками, взрослыми, старыми. Может быть, поэтому ни у кого из нас нет такой привязки к тем, к кому мы приставлены. Но я увидел тебя в том возрасте, в котором сам стал ангелом. Я просто… правда влюбился. И я никогда не хотел, чтобы все закончилось таким образом. Поверь мне. — Я всегда тебе верил, Феликс. Всегда. Но ты скрывал это столько времени и попрекал меня в том, что я не говорил о чертовой зависимости? Ты серьезно? — Как бы я тебе рассказал об этом? Как ты себе это представляешь, — его глаза полны слез и отчаяния. Ли казалось это бесконечной вечностью, — Подойти, хэй, любимый, я, кстати, твой ангел-хранитель. Так? — Да как угодно, — Хенджин уставше опускает руки и ухмыляется, — Мне больно. Моя жизнь превратилась в какую-то загробную, я вижу чертовых Божеств из китайской мифологии и религии, мой парень оказался ангелом, а я вообще кто? Труп? Или бесчувственное существо, не заслужившее объяснений? — Джин, перестань. — Феликс. Колко и болезненно. Ни Ликси, ни солнце и даже ни ангел. Просто Феликс. Убитый, раненный пулей в живот и со вскрывшимися органами, обычный Феликс. — Я всегда называл тебя ангелом. Кто знал, что я все говорил правильно. Как ты представляешь развитие у таких отношений? Ты, черт, мой наставник, я для тебя всегда буду подопечным. Что станет с тобой, когда я умру? Приставят к новому? Умрешь? Я ничего о твоей жизни не знаю — ровно ничего. — Когда Бог разбудил меня после двадцати четырехлетнего сна, я тоже мало что понял. Мы исчезаем вместе с подопечным. Как только ты умрешь, я смогу спокойно уйти на небеса, я лишь выполняю свой долг. Но как только тебе перестанет что-то угрожать, я снова вернусь наверх и буду спать. Таково предназначение, — Ли постыдно опускает лицо на ладони. Больно-больно-больно. Чертовски пробивает! — Ты… серьезно? Опустошение. Вот что следует за тем, что рушит. Больше не хочется улыбаться и быть собой. И теперь нет света, только кромешная тьма, разъедающая сплошь и поперек. Дымка за спиной тяжело окутывает, дает толчок. К чему? Чувство, что тебя прострелили. Насквозь. Огромная дыра по середине, там, где настоящее сердце прячется. Больше ничего. Неспокойно, жарко и холодно. — Я буду тебя любить, пока на небе не сгорит последняя звезда. — Пока солнце не сделает два оборота в другой фазе. — И пока Боги смотрят на нас, я тоже буду тебя любить. — До последнего издыхания. Оглушающе бьет по вискам, заставляя вздохнуть. Сердце Хенджина делает тяжелый порыв вырваться, его останавливает только кожа с мышцами. Вот так. Любить того, кого нельзя, всегда сложно. Когда он твой ангел-хранитель — еще больше. Невесомо и сложно. — Да. Но я не хочу уходить. Не хочет. Хочет целовать, обнимать, всегда быть рядом. Неверяще смотреть в глаза и понимать, Господи, этот парень — мой. Целиком и полностью. — Есть еще выход из ситуации? — Очень сомневаюсь. — Расскажи больше, — Хван остывает. Пока у него есть возможность его видеть — он будет оставаться тем же, кем был. Перед смертью не надышишься. Но хочется попытаться. — О чем? — Как ты стал ангелом? — О, — Феликс лениво обегает глазами кухню, — Я умер, когда мне было двадцать четыре, потому что упал с высотки. Самостоятельно. Бог посчитал суицид грехом и нарек ангелом, чтобы охранять кого-то другого. Только если ты проживешь достойную жизнь — я смогу обрести покой. На самом деле это так комично — я согрешил, но стал ангелом, да? Но, знаешь, самым моим главным наказанием стало то, что моя память при мне осталась. Обычно, когда люди умирают, они ее лишаются, потому что Бог считает, что они должны оставаться спокойными и идти наверх без тяжести. Но я все помню, и меня это гложит. — Почему ты спрыгнул? — Было сложно, я решил, что это легкий выход из ситуации, — Ли вытирает слезы рукавом пиджака, улыбаясь, как всегда — ярче солнца, — Я жалею об этом. Но если бы я вернулся тогда назад, я бы сделал так снова. Меня это не пугает. — Мне очень жаль. Хенджин потеряно смотрит вперед, мало замечая что-то рядом. Он почти не чувствует, когда Феликс оказывается рядом, тепло обнимая его руки своими и опуская голову на ноги. Ему кажется, что свое спокойствие он уже обрел. — Но ты знал обо мне все, да? — Да. — И делал вид, что удивлен. — Было сложно. Но когда человек рождается — ему пишется досье. Всю его подноготную записывают туда. Я знаю, когда было твое первое слово, во сколько лет ты начал ходить вплоть до точной даты и секунды, о Чхве я тоже много чего знаю. И о твоей зависимости знал изначально. — Молчал. — Не было выбора. К тому же, для меня было важно воспитать в тебе правильные чувства и эмоции. Честность входит в список. — Что еще ты знаешь? — Что ты прожил отличную жизнь и всегда совершал хорошие поступки. Ты точно отправишься в рай после смерти. Только зависимость тебя погубила. — Ты знаешь, когда я умру? — Знаю. — Не скажешь? — Не имею права. Я не могу вмешиваться в твою жизнь настолько сильно. Единственное, что могу сказать — тебе до смерти еще очень долго. Хенджин ловит взгляд Феликса на себе, опуская ладонь на его голову. Родные волосы снова пахнут корицей, как всегда. Его губы, точеные самым лучшим камнем, такие любимые и большие глаза, в которых почти нет боли — только искренняя любовь. — Насколько скоро ты уйдешь? — Как только твоя зависимость иссякнет. — Почему, когда меня преследовали, это не считалось угрозой? — Потому что они бы ничего тебе не сделали. Это простые трусы, не способные на убийство или нанесение вреда. Весь мой сон, пока ты не под угрозой — твоя жизнь от третьего лица. Так что, в теории, я всегда был рядом. — Понятно. Хенджин промаргивается несколько раз, прежде чем подняться с резного стула и потянуть Феликса на себя. Он обхватывает его миниатюрное лицо руками, заглядывая в глаза глубже. — В моих глазах целый мир, Джинни, — он тепло улыбается. — Там только я, — Хван качает головой, пропуская дорожки слез еще раз. — Ты и есть мой мир. Хенджин целует. Продолжая плакать, аккуратно держа его лицо в руках, он нежно мнет его губы, целуя сильно, но без грубости. Феликс чувствует в его рту вкус соленых слез, горьких обид и нежелание отпускать. Для Хвана рушится все. Губы, такие желанные и любимые, снова касаются его, в полном нежелании больше отпускать. Никогда отпускать. — Если когда-то я проснусь, и не смогу тебя больше поцеловать — я буду очень расстроен, — Хенджин отстает от Феликса, стирая слезы, — Я, наверное, уже не смогу отпустить тебя. — Я постараюсь сделать все, что смогу, правда. Я поговорю с Богом. — Это, оказывается, так просто. Просто прийти к Нему и поговорить. — Я упаду в колени, если потребуется. — Прости меня. Хенджин ближе жмет к себе хрупкое тело, зарываясь носом в волосы и не замечая, как быстро все-таки течет время. Сумерки. Темные, красивые, когда можно считать звезды и смотреть на млечный путь. — А теперь расскажи мне о том, кого видел. Судя по твоим коллекционным блокам, даже не двоих. — Так ты знал?! — Догадывался.