Я тебя никогда не

      Когда Дина видит Иру первый раз, ничего хорошего она не думает. Да и что тут думать — мажорская истома, даже знатно потрёпанная, блестит так, что на том конце Москвы видно. Золотая молодёжь. «Папина Победа» на новый лад. Реального умения играть — ноль, зато яда, колкостей и псевдожурнального лака — на десятерых хватит. С Ирой надо снимать русский ремейк «Дрянных девчонок» — на чистой злобе будет работать, как мотор. А ещё она пьёт, как в последний раз, целуется, как в последний раз, рисуется, как в последний раз, будто конкурс выигрывать собралась. Вся состоит из сплошных плеч-ресниц-локтей-колен, выбиваясь отчаянно из всех чешских хрусталей и югославских стенок Дининой съёмной. Улыбается почти клыками, размазывая помаду, и курит такую сладкую дрянь, что куда там любой сахарной вате. А ещё из них двоих именно Ира актриса погорелого театра и провинциальная королева драмы — только без провинции и без театра. А ещё у Иры в глазах иногда бывает такая лютая голодная тоска, что отворачиваться бы и лицо руками закрывать. «Пиздец» — думает Дина, когда становится Диночкой, и истерическое задыхание в два часа ночи в трубку, и завитки ее волос везде, где можно и нельзя, и беспомощно скрещённые на груди руки, и почти перепутать белье с утра, как двадцать лет в браке. — Пиздец, — думает Дина, — пиздец, пиздец, пиздец. На губах у неё остывает соль. У Иры глаза от света не голубые, а почти чёрные, а лицо такое отчаянное, будто она собралась стреляться на дуэли или признаваться в любви. Только чёрта с два из них кто-нибудь стал бы признаваться в любви. Чёрта с три кто-нибудь из них умел. Что тут говорить? «Я тебя, ты меня, давай жить долго и счастливо, пока съёмки не кончатся и мы не разбежимся в разные стороны»? «Хочешь, намотаю тебе на безымянный палец провод от зарядки»? Тупо и навязко. Сериал с России-1, мучительно стыдящийся сам себе в этом признаться. Не объяснять же ей, что Дина не камера, и хочется ей не куклу и глянец. Хочется — целовать в трогательно выступающую косточку на шее, и в щеки, и в глаза, и вообще куда попало. Хочется — веснушки, и синяки, и рёбра, и смотреть вместе какой-нибудь «Солярис», который Ира терпеть не может «за заумь», но все равно смотрит — чисто поругаться и заявить, что все всё не так поняли. Хочется слепиться с ней в один пластилиновый ком и не разлепляться совсем. Ира сворачивается клубком у Дины в руках. Плечи у неё такие деревянные, словно это вселенская слабость, и ей сейчас будут стрелять в наивно открытую спину из маузера. Но всё равно лезет в лицо смешными, не успевшими даже до плеч дорасти кудрями. Путает под одеялом свои бесконечные ноги с Диниными. Смешно фыркает носом куда-то в ключицы. И утром, конечно, смоется в московский чад, оставив только намертво впечатавшиеся Дине в футболку духи.