Я тебя никогда не

Раз-два, крохотная пауза, раз-два. В комнате слежалась глухая тишина пустого дома, даже часы не тикали, потому что их не было никогда. Дома Олежа ненавидел лежать без сна и слушать это невыносимое тиканье — секунды будто на пол сыпались. Собственное дыхание слушалось куда лучше — он и вспоминал о нём только в такие глухие ночи. Днём не до того было. И сразу становилось спокойнее. А теперь только так. Кражей. Раз-два, пауза, раз-два. Раз-два. Видимо, он нечаянно напустил холода, не рассчитав, потому что Дима сморщил нос и проснулся. Шарахнулся, как сам бы сказал, будто призрака увидел: «Блядь! Я даже не уверен что хочу знать, че это щас было». Олежа потупился — он же знал, что это глупая, абсолютно идиотская затея, вторжение в личное пространство, и так далее, и так далее, просто… — Сердце слушал. — Чего? — Я соскучился по, ну, сердцебиению. Просто ужасно. Знаешь, когда у тебя есть тело, ты его часто почти не замечаешь — что лёгкие дышат, сердце бьётся, руки-ноги холодные отогревать надо, потому что кровь. Зато когда этого всего нет… Сразу пусто и чувствуешь себя какой-то, не знаю, имитацией жизни. — Робот может сочинить симфонию, ага. Дима как-то странно скривил губы. Олежа против воли ощутил, как несуществующее лицо растягивается неприличной улыбкой. Он честно пытался не разъезжаться с каждого очевидно дурацкого и неуместного мема, но получалось так себе. Серединка на половинку. — Да ладно, если дело в этом, слушай на здоровье. Не строй такое лицо, я тебе не одолжение делаю. Ничего такого. Я же понимаю. Наверное, сегодня был какой-то Димин профессиональный праздник — какой-нибудь день жигулёвского пива, или студенческого рока, или любителей кошмарных комедий. И в честь праздника можно было сделать вид, что страха нет, неловкости и двусмысленности нет тоже, и липучего стыда за свои дурацкие закидоны. Олежа осторожно втёк на кровать, положил голову на чужие рёбра, пристроившись к выемке у плеча. Порадовался в очередной раз, что невесом. Подумал — так, наверное, в детстве ощущалась сквозь сон тёплая тяжесть влезшего на кровать кота. Раз-два, пауза, раз-два. Потом мама забрала кота с собой, и Олеже остались только часы, каждое тиканье вгонявшие куда-то прямо в мозг. И дыхание. И сердце. Наверное, надо было этим дорожить. Раз-два. — Ну как, — спросил Дима громким шёпотом, — аритмия наскребётся? От армии косить. — Не знаю. По-моему, я медицински положительно на тебя влияю. Дима рассмеялся тихо-тихо. Олежа скорее почувствовал, чем услышал — грудная клетка неровно задёргалась, мелко и гулко. — Спи уже. Нам завтра к первой в девять утра, сам же меня съешь без соли, если проебём. Только не заморозь меня ночью. — Южанин, — фыркнул Олежа, опуская веки. — Вот пожил бы при плюс восьми в августе, крепче спал бы. Дима промолчал. Повозился, не зная, куда деть руки, и дел куда-то совсем странно — забыл будто нечаянно на Олежиной спине. Сегодня точно был какой-то праздник непослушания, день иллюзии, что неловкость придумали сценаристы ситкомов, а на самом деле её не бывает. И Олежа осторожно, будто извиняясь за наглость, проскользнул хвостом сквозь одеяло и обвился вокруг колена. Раз-два, пауза, раз-два. Тёплая ритмичность, метроном, поздравляю, вам диагностировали наличие сердца. Ну и что, что собственного дыхания и пульса нет пропасть времени как уже. От этого звука у Олежи мягко щемило в груди, которой не было тоже. И это казалось по-ночному далёким и нестрашным. Раз-два, пауза, раз-два. Раз-два.