Ты пахнешь вишней

      Гермиона открывает глаза и обнаруживает, что связана.       Это чувство ей не в новинку, и всё же: теперь не цепь, не заклятие, а широкая, гладкая лента. Она плотно прижимает её к кровати, обхватывает запястья, обвивает лодыжки, сжимает колени. Натяжение крепкое, но не мешает дышать. Не рвёт, не жжёт, не давит до онемения. Только держит.       Но Гермиона всё равно едва не захлёбывается воздухом, когда перед глазами вспыхивают картинки: крик, оглушающий изнутри; судороги, ломящие тело; и чей-то довольный, маниакальный смех.       Она делает вдох — первый осознанный — и пытается осмотреться, пока всё внутри не соскользнуло обратно в панику.       На этот раз — впервые — она не на холодном полу.       Её не пинают сапогом по ребрам. Никто не смеется.       Это — определенно затишье; возможность, которую надо использовать.       Глаза жжёт — так, будто кто-то замочил белки в едком зелье, а потом вставил их обратно, не дав остыть. Гермиона судорожно моргает, безуспешно пытаясь сфокусировать взгляд. Всё расплывается, дёргается, как в лихорадке. Её точно куда-то переместили — это очевидно. Потолок чужой: ни трещин, ни пятен, которые она знала наизусть. Свет — белый, вычищенный, как в лаборатории. Слишком много света.       Она медленно, с усилием, поворачивает голову — туда, где, по её догадке, должно быть окно. Резкая боль пронзает сетчатку, и она невольно шипит, сжимая веки. Свет режет.       Вокруг слишком тихо. Настолько, что Гермиона на секунду боится — не потеряла ли слух. Её дыхание сбивается, становится неглубоким, как будто тишина выдавливает воздух из груди. Зрение всё ещё расплывается, в глазах рябит. Челюсть ноет — тянет сбоку, неприятно, будто кожу там стянули слишком туго.       Хочется коснуться. Проверить.       Рука не поддается. Плотно зафиксирована.       Но сознание — здесь. Пусть шаткое, пусть едва держится, но оно с ней.       И Гермиона цепляется за это. Нужно найти способ освободиться, или что-то, что позволит ей первой напасть, когда за ней вернутся. Если мыслить чётко, если не паниковать — шанс есть.       Она приказывает себе не паниковать, делает вдох — один, другой — и старается удержать мысли в порядке. Это даётся с трудом. Только спустя несколько минут пульс немного замедляется, а голова проясняется. Зрение тоже постепенно становится чётче — размытые очертания приобретают форму. Гермиона осторожно поворачивает голову — это единственное, чем она может двигать.       Она определённо больше не в одной из своих клеток. Там не было таких окон: вытянутых, витражных, рассеивающих свет по комнате и добавляющих ему мягкие теплые оттенки.       Гермиона думает, что оказаться здесь — намного приятнее, чем лежать на ледяном каменном полу, или прогнившем деревянном паркете, или поверх разбитых стеклянных осколков, или поверх частей мёртвых тел других людей...       Мысли срываются. Поток сбивается. За дверью — шаги. Быстрые. Чужие.       Гермиона захлопывает веки, пытаясь сделать вид, что она всё ещё без сознания, умоляя ресницы не дрожать. Человек, оказавшись в комнате, направляется к ней — он подходит настолько близко, что ей кажется, она слышит его дыхание лучше, чем своё собственное.       — Вы, наконец-то, пришли в себя, мисс.       Гермиона дёргается и отчаянно соображает: голос явно принадлежит девушке, и он ей незнаком. Она говорит чисто, без акцента, и кажется доброжелательной. Но это ничего не значит. Совсем ничего. Может, её просто отдали кому-то новому. Другому.       — Я знаю, вы напуганы, — продолжает голос и звучит так, словно точно выверяет каждое слово. — Я приведу того, кто может помочь.       Гермиона распахивает глаза, когда слышит, что дверь захлопнулась, и щурится — свет обжигает вновь. Она слышит в ушах стук собственного сердца. Гермиона снова и снова прокручивает в голове этот голос, цепляясь за сквозящую в нём тихую доброжелательность, но кусает губу и крутит головой. Это их план — они специально поместили её в это место, чтобы посмеяться над её неистовой верой в чудеса, в то, что кто-то мог её спасти.       Она прерывисто вдыхает, и горький ком в горле становится больше, пока зрачки суматошно носятся по стенам напротив. На них ничего нет. Место слишком стерильно чистое, чтобы поверить в реальность происходящего. Возможно, это фантазия её измученного воспалённого сознания? Потому что первое, в чём Гермиона убедилась, оказавшись в плену, — она никогда не выберется оттуда, никто за ней не придет, потому что даже не будет знать, где её искать. По этой причине внезапная мысль о собственной смерти кажется ей самой реалистичной.       Но тело до сих пор дрожит, и болезненные спазмы прошивают её конечности, а если Гермиона что и знает, так это то, что мертвые не должны чувствовать такой яростной боли.       Возможно, Пожиратели лишь решили продлить её страдания — вылечить немного, чтобы потом начать заново. Чтобы резать, колоть, испепелять. Наслаждаться.       Когда вновь слышатся шаги, — отдаваясь ещё более быстрым стуком по полу, — Гермиона снова закрывает глаза, но унять бешено бьющееся сердце никак не удается. Она отчаянно кричит внутри, когда чувствует, что слеза стекает по её щеке и тонет в волосах, и понимает, что выдала себя — кем бы он ни был, этот человек ни за что не поверит, что она всё ещё без сознания.       — Ты в безопасности, Грейнджер.       Гермиона распахивает глаза.       — М-Малфой?.. — её голос хрипит, она кашляет и сглатывает вязкую слюну, пытаясь смочить пересохшее горло. Пытается выпрямиться, но ленты прочно удерживают её в том же положении, и Гермиона судорожно глотает воздух, чтобы тут же с яростными хрипами выплюнуть его обратно.       Холодные руки оказываются на её плечах и держат, дожидаясь окончания приступа. Гермиона чувствует, что матрас под её спиной изгибается, позволяя ей немного изменить положение тела. Ничего больше не происходит — лишь холодные пальцы лежат поверх трясущихся мышц и слегка касаются её пылающей шеи. Гермиона цепляется за это ощущение контраста, пытаясь сконцентрироваться на нем, успокаиваясь.       — Малфой, — повторяет она, немного увереннее, и пытается сморгнуть слезы.       — Да, Грейнджер. Я рад видеть, что ты наконец-то очнулась, и узнаешь хотя бы кого-то.       Гермиона смотрит на него во все глаза. Он выглядит так же, как и в день их последней встречи: сидя за огромным столом их убежища, Малфой спорил с членами Ордена, обсуждая стратегию финальной битвы. Его лицо внешне спокойно, брови едва напрягаются, он выглядит таким же серьёзным, как и всегда. Только белый халат выбивается из привычной картины, — хоть Гермиона и знает, что тот был частью униформы, они редко пересекались с Малфоем во время его работы.       — Я в больнице? — тихо спрашивает она, рассматривая белую ткань, не особо осознавая смысл собственных слов.       — Всё так, Грейнджер. Ты в отдельной палате Святого Мунго, лежишь здесь уже двенадцать дней.       — Святого Мунго? — повторяет она глупо, как попугай, и дергает запястьями. — Тогда почему я связана?       — Потому что ты едва не задушила ту хорошенькую медсестру, которая сообщила мне, что ты, наконец, очнулась. И сломала нос ещё одному моему коллеге, но тут я ничего не могу сказать — мне он никогда не нравился. А, и ещё ты разбила вазу с цветами, которые притащили твои дружки. Предположу, что ты видела совсем других людей в лицах тех, кому так отчаянно сопротивлялась. Но, поскольку ты пришла в себя, я сниму их.       Малфой взмахивает палочкой — Гермиона не может отвести от неё глаз, борясь с желанием выхватить. Натяжение ткани пропадает, из-за чего она едва не валится на пол, накренившись, и Драко вынужден подхватить её.       У Грейнджер едва получается контролировать своё тело. От движений связки натягиваются, обхватывая мышцы в тугие тиски, и перед глазами всё снова начинает плыть от боли.       Гермиона не успевает даже сказать что-то, как Малфой подхватывает её под мышки и аккуратно укладывает на подушку так, словно она ничего не весит. Девушка ошарашенно моргает, пока мир всё ещё кружится и дрожит.       — Спасибо, — выдыхает она.       — Тебе не за что благодарить меня, Грейнджер, — его голос спокоен, когда он встает. Малфой снова взмахивает палочкой и тихо произносит серию диагностических заклинаний. Те отливают холодным светом, и Гермиона морщится, когда боль в лице снова дает о себе знать.       Она тянется освобождённой рукой к коже, и застывает, обнаруживая крепкую повязку, идущую от челюсти вверх.       — Что это?.. — спрашивает она растерянно, и Малфой замирает. Гермиона не видит, но чувствует его пристальный взгляд — в какой-то момент ей кажется, что именно он вызывает это странное покалывание.       — Ты не помнишь? — он произносит свои слова слишком аккуратно, чтобы это не звучало подозрительно. Гермиона хмурится, прикладывает ладонь целиком, и едва не кричит от вспыхнувшей боли. Желудок простреливает спазмом.       — Меня... — она крутит головой и отчаянно шепчет, — меня сейчас вырвет.       Гермиона едва успевает закончить предложение, как тут же свешивается с кровати, пока её внутренности выкручивает наизнанку. Малфой оказывается рядом в ту же секунду, безмолвно призывая какую-то емкость, и крепко держит плечи девушки. Гермиону рвёт желчью, и с каждым новым спазмом ей кажется, что скоро она увидит в этом тазу свои внутренности.       Спустя несколько минут она откидывается обратно на кровать. Малфой одним движением очищает пространство, словно ничего не случилось, и Гермиона чувствует, как горят от стыда её щеки.       — Поразительно, что в таком состоянии ты находишь силы смущаться, — комментирует спокойный голос, когда она прикрывает глаза и выдыхает.       — Да, — шепчет она. — Потому что в любом состоянии мне не хочется быть слабой при слизеринце.       Гермиона не может видеть из-за опущенных век, но уверена, что Малфой приподнимает бровь, как если бы услышал что-то невероятно глупое.       — Не могу поверить, что когда-то считал тебя умной, — фыркает он, но смешливый тон исчезает почти сразу, когда Гермиона снова открывает глаза.       Она скользит ладонью по лицу, тщательно стараясь избегать повязки, и мечтает лишь об одном — избавиться от гула в своей голове.       — Значит... меня нашли? — тихо спрашивает Гермиона, устало уставившись на мужчину, и тот спокойно кивает:       — Да, но я бы не хотел обсуждать это прямо сейчас, потому что ты явно не в том состоянии, и последнее, что мне нужно — это чтобы у тебя снова начался припадок.       Гермиона смотрит на него ровно, ощущая, как паника и страх испаряются вместе с её силами на любые другие реакции. Разве что кроме одной.       — Гарри, Рон, они.. Они в порядке? Что случилось, когда?..       — В полном, — кивает Малфой, а затем хмурится, — Будь добра, помолчи немного, и дай мне сделать свою работу.       Гермиона тоже хмурится, раздосадованная тем, что её заткнули, но мысль о ребятах впервые даёт ощущение покоя. Она едва заметно улыбается и смотрит на сосредоточенного парня напротив до тех пор, пока тот не расплывается в одно сероватое пятно. Тогда Гермиона отключается.

***

      Грейнджер выныривает из темноты, когда чувствует несколько взглядов, направленных на нее. Один — серый — стал ей уже привычным, но второй — зелёный — заставляет её дернуться и воскликнуть:       — Г-гарри!       Ладно, это не особо похоже на восклицание, скорее на хриплое сипение, но Гермионе плевать, потому что она видит его перед собой. И даже если это всего лишь сон, она не проснётся и не отпустит его ни за что на свете.       Гарри подается ей навстречу, словно всё это время сидел на низком старте, готовый к этому самому моменту: он обхватывает её обеими руками, и Гермиона морщится от боли, но лишь прижимается сильнее, заставляя свои руки сжать его в ответ.       — Боже, Гермиона, — тихий шепот в её ухо, и девушка отчаянно жмурится, переживая краткий миг головокружения от резкой смены положения. Гарри дышит ей в шею, кожа покрывается мелкими мурашками, и Гермиона боится открыть глаза — никогда и ничего в своей жизни она не боялась так сильно, как узнать, что происходящее — лишь одно из проявлений её бреда.       Когда он пытается отстраниться, Гермиона дергается, не давая ему уйти — хотя сил на это почти нет. Гарри и раньше был куда сильнее, а сейчас она едва может шевелиться. К счастью, он лишь немного отклоняется — чтобы заглянуть ей в глаза.       Он ищет что-то в её лице, взгляд мечется, как будто проверяет: действительно ли она — это она. Его ладони осторожно поднимаются и касаются её щек, избегая повязки, словно он боится причинить еще больше боли.       Гермиона всхлипывает — тихо, сдержанно, но через секунду срывается в рыдания. Горло сжимает, дыхание сбивается. Она тянется к нему, пытается ухватиться, но пальцы соскальзывают с его рубашки — слабые, непослушные. Как будто и они не до конца верят, что он здесь.       — Г-гарри, — шепчет она отчаянно и начинает рыдать ещё сильнее, когда замечает, как его глаза тоже краснеют.       — Я боялся, что больше... — он шепчет и вынужденно сглатывает собственный страх, прежде чем закончить предложение: —... что больше не увижу тебя, Гермиона. Я...       Гермиона не слышит, что он говорит. Она смотрит на него во все глаза, словно пытается разглядеть каждую морщинку на его лице — их стало намного больше после начала войны.       — Г-гарри, — снова повторяет она и едва заметно улыбается, чувствуя, как слёзы стекают в рот, оставляя солёный привкус. — Я так тебя л-люблю, Гарри. Я так боялась, что никогда больше н-не скажу тебе этого.       Парень вздрагивает, когда она перебивает его, и на его лице появляется выражение настоящего мучения.       — Я тоже, — он кивает, словно заведенный, — я тоже люблю тебя, Гермиона. Ты — моя сестра, и я никогда не позволю этому повториться. Я клянусь тебе, Гермиона, никогда больше...       Гермиона улыбается и выглядит немного пугающе со стороны, но им обоим плевать на это. Она снова наклоняется, утыкаясь в его плечо и пытается вдохнуть его запах как можно сильнее. Ей хочется, чтобы он отпечатался у неё в памяти как клеймо. Потому что если Гарри здесь, с ней, то она будет в порядке. Так было всегда.       Голова девушки немного тяжелеет, и она не сразу понимает в чём дело. Лишь когда тёплое тело Гарри внезапно пропадает, а холодные пальцы Малфоя откидывают её обратно на постель, она слышит, как тот чертыхается сквозь зубы, хватает собственную палочку и что-то рисует в воздухе, и всё машет, машет и машет своими руками... Гермиона улыбается, даже когда видит на его ладонях, что касаются её живота — почему же так больно — собственную кровь.       Но это неважно, совсем неважно. Потому что она чувствует — запах корицы, выпечки и яблок. Гарри рядом. Её и правда спасли. Она в безопасности.

***

      — ... Гермиона пришла в себя приблизительно двадцать шесть часов назад, и, хоть и не идеально, но довольно ясно реагировала на слова, когда узнала меня. Помутнений сознания и попыток напасть, чтобы защититься, больше не повторялось. Поэтому я освободил её от удерживающего заклинания. Затем произошел серьезный эмоциональный скачок, спровоцировавший открытие одного из..., — Малфой замер, подбирая нужное слово, — ранений. Мне удалось купировать дальнейшие осложнения. Сейчас Грейнджер ослаблена, но её жизни пока что ничего не угрожает.       Гермиона смотрит на присутствующих в комнате людей сквозь слегка опущенные веки. «Ослаблена» — это Малфой чётко подметил, поскольку именно так она себя и чувствует. Словно все силы уходят на то, чтобы дышать. Ну и ещё немного слушать.       Гарри сидит рядом с ней, на придвинутом вплотную стуле, и держит за руку. Гермиона пыталась уговорить его лечь рядом с ней, но Малфой запретил с ворчаниями, что он не собирается штопать девушку снова. Но просто ощущать крепкую хватку друга в своей ладони уже слишком хорошо, чтобы спорить. Лишних сил на это все равно нет.       В метре от неё стоит Малфой и коротко обрисовывает ситуацию нескольким своим коллегам. Одна из них — та самая девушка, голос которой Гермиона услышала очнувшись. Она выглядит смущённой, и неуверенно улыбается Гермионе, когда они встречаются взглядами. Очень хочется извиниться перед ней, но... Силы.       За ней, полуприкрытый Малфоем, стоит ещё один мужчина, и Гермиона задумывается — не ему ли она сломала нос? Но тот выглядит слишком ровным, чтобы поверить в это. Хотя, они же колдомедики, в конце-то концов, наверняка сломанный нос для них не проблема. В этот момент мужчина неожиданно обращается к ней:       — Как вы себя чувствуете, мисс Грейнджер?       Гермиона физически ощущает, как глаза всех присутствующих уставились на неё в ожидании ответа.       — Голова болит, — тихо отвечает она, не зная, что можно ещё сказать. Гермиона настолько срослась с болью, блуждающей по всему телу, что вычленить что-то одно кажется невозможным. Но неожиданно для себя спрашивает:       — Что с моим лицом?       Она замечает, что Гарри дёргается, и его пальцы начинают подрагивать, когда мужчина-медик отвечает прямо:       — Когда вас доставили, мы пытались не дать вам умереть, и до пореза на лице добрались в последнюю очередь, — ага, значит, порез. — Но, боюсь, что теперь его заживление будет происходить намного дольше. Мне не удалось понять, чем именно он был нанесён — словно смесь физического усилия и проклятия — но он не поддается нашей магии. Боюсь, он останется с вами, мисс Грейнджер.       Молодая медсестра в шоке смотрит на мужчину, словно не в силах поверить в то, насколько прямо и откровенно тот озвучил произошедшее. Гермиона рассматривает его, когда до неё доходит, что, пусть она и слышит слова, уловить смысл никак не получается.       — Давай ты сначала поправишься, — внезапно говорит Гарри, заставляя себя улыбнуться, — а затем мы будем думать об эстетических мелочах.       Гермиона смотрит на него рассеянно, а затем кивает — если Гарри говорит, значит, так и будет. Она замирает, концентрируясь на ощущениях, когда внезапно спрашивает:       — Я под действием какого-то зелья?       Неожиданно она слышит смешок Малфоя.       — И не под одним, Грейнджер, — он слегка дёргает губы в улыбке. — Твой мозг слишком активный, чтобы сдаться под давлением одной дозы.       В каком-то извращенном видении мира Гермионе кажется, что это звучит как комплимент, и она улыбается, замечая удивленное выражение лица Малфоя.       Гермиона фокусируется на собственных ощущениях, переставая обращать внимание на звуки на фоне, и думает, похоже ли это на алкогольное опьянение? Она ведь даже ни разу не напивалась. Надо будет это исправить — думает про себя — и сравнить.

***

      Следующий день тянется долго: Грейнджер то проваливается в пустой сон, то выныривает из него, словно прорываясь сквозь толщу воды, барахтается на поверхности какое-то время, и холодные волны вновь утягивают её на дно.       Она всё ещё не может мыслить здраво и грустит от того, что просыпается в одиночестве. Следующие тридцать минут единственное, чем она занята — разглядывание обстановки вокруг. Ей скучно.       Поэтому когда она слышит голоса за дверью, всё её внимание мгновенно переносится к этим звукам. Кто-то явно спорит о чем-то, повышая голос. Гермиона хмурится в попытке распознать хоть какие-то слова, но дверь заглушает звуки.       Лишь спустя десять минут та отворяется, чтобы запустить внутрь два рыжих урагана, моментально устремившихся к её постели. Гермиона видит сосредоточенное лицо Малфоя, заходящего следом и прикрывающего дверь, чтобы избежать лишних свидетелей.       И только тогда она переводит взгляд и фокусирует его на них.       Рон наваливается на неё как огромный мешок картошки, из-за чего Гермиона издает тихий булькающий звук, и парень испуганно отшатывается.       — Прости! — он отчаянно взмахивает руками. — Мерлин, Гермиона, это правда ты!       Гермиона протягивает к нему руку и сжимает её. Рон. Тёплый и сильный. Она смотрит на его веснушки и светлую кожу, которая всё равно кажется темнее её призрачно-бледной.       Ещё одна рыжая макушка мелькает у неё перед глазами, когда новое объятие захватывает её, а длинные волосы слегка щекочут лицо.       — Гермиона, — шепчет Джинни. — Я так рада, так рада.       Гермиона прикрывает глаза, улыбаясь, и снова начинает плакать — немного недовольная собой, потому что после слёз головная боль усиливалась в разы. Но сейчас ей плевать — Гермиона не в состоянии себя контролировать, и лишь смотрит в огромные глаза друзей, испытывая истинное счастье.       — Это я, — кивает она нелепо, улыбаясь, словно говорит не им: а самой себе, — Я здесь, я в порядке.       Джинни всхлипывает и даже не пытается сдерживать слезы, не переставая обнимать её, пока Рон старательно хмурится и делает вид, что не плачет. Гермиона протягивает к нему руку, и он крепко целует её пальцы.       Она прикрывает глаза и улыбается.       — Пожалуйста, — сдержанно влезает Малфой, напряженно следя за произошедшим. — Не наваливайтесь на неё.       Джинни выпрямляется в тот же миг, испуганно оглядывая тело девушки.       — Все в порядке, — шепчет Гермиона. И Джинни неуверенно кивает, чтобы затем начать по-идиотски улыбаться.       — Ты самая смелая и храбрая ведьма на всём белом свете, Гермиона, — говорит она отчаянно, то ли хваля, то ли отчитывая её за это. — Я знала, что никто не сможет тебя сломать.       Гермиона вздрагивает. Сломать? Меня?..       Вокруг становится темно, и она едва дышит, когда взгляд утыкается в знакомые трещины на потолке: эти две словно река у их дома, а та, другая, будто впадает в них. Она смотрит перед собой, оглушённая проклятьем, когда мужчина приближается и со всей силы прыгает ей на ноги чуть ниже колен. Гермиона чувствует хруст собственных костей и истошно кричит. В глазах лопаются сосуды, она всё ещё не слышит, но видит — мужчина нависает над ней и смеется, вдавливая руку в кровавое месиво.

***

      — ... Вон! — Малфой выставляет ошарашенных посетителей за дверь, даже не смотря в их сторону, и захлопывает дверь перед их носом одним движением палочки.       Гермиона заполошно кричит и плачет, зажмурив глаза, и её тело выгибается на кровати, из-за чего она едва не падает. Малфой бросается к ней, чувствуя, как на лбу выступает ледяной пот — никогда в своей жизни ему не приходилось видеть такое отчаяние на лице кого-то, кого он знал лично. Он сталкивался с этим во время практики, а затем — во время войны, но это всегда было обезличенно. Мужчины и женщины, которых он не знал, и это позволяло ему оставаться сосредоточенным.       Сейчас всё не так: Гермиона вопит, пока голос не пропадает, и он видит, как её зрачки бешено крутятся под закрытыми веками, её трясет и выгибает дугой. Драко пытается успокоить её, сжимает руками, чтобы она перестала вредить себе, но лишь матерится вслух: красное пятно снова растекается вдоль нескольких зашитых ран.       — Чёрт возьми! — орёт он и, используя палочку, касается виска девушки.

***

      Гермиона распахивает глаза и чувствует, как её легкие горят огнем. Сердце в ушах стучит так громко, что перекрывает собой все остальные звуки, пока её тело трясет.       — Грейнджер, — тихий голос звучит откуда-то сбоку. Гермиона поворачивает голову, оставшиеся слезы стекают по её шее, прежде чем упасть и впитаться в подушку. Малфой, бесконечно уставший, смотрит на неё своими серыми глазами, и она видит, что его руки подрагивают. — Ты как?       Гермиона смотрит на него и пытается ответить, но... Она не знает. Гермиона понятия не имеет, что случилось. Последнее, что она помнит — испуганные глаза Джинни, и больше ничего вплоть до этого момента.       — Н-не знаю, — шепчет она испуганно и смотрит на него так отчаянно, словно надеется узнать это от него. Что с ней?       Но Малфой ничего не говорит. Он проводит рукой по лбу, стирая пот, и трясет головой, словно пытаясь отогнать что-то от себя. Драко выдыхает, прежде чем снова смотрит на неё.       — Всё хорошо, — старается звучать убедительно. — Ты в порядке.       Гермиона смотрит на него напряжённо и доверчиво кивает. Почему-то ей очень страшно, и сердце всё ещё пытается вырваться из груди.       — Я позову Поттера, хочешь? — спрашивает Малфой тихо и заставляет себя аккуратно улыбнуться.       Гермиона кивает и не сводит с него глаз, пока парень не выходит из палаты, оставляя дверь открытой. Только тогда она позволяет себе прикрыть глаза — ей ужасно хочется спать.

***

      Драко устало опускается в кресло, утыкаясь головой в сложенные на столе руки, когда дверь его кабинета распахивается. Малфой устало морщится и поднимает голову, уже прекрасно зная, кто именно решил себе позволить подобную наглость.       — Что с ней? — спрашивает Поттер. Не дожидаясь приглашения, садится напротив, и пялится на него в ожидании ответов.       — Тебе озвучить её медицинскую карту? — устало предлагает Малфой, всё же находя силы на то, чтобы вскинуть бровь. — Если хочешь, то слушай, — и он начинает перечислять, даже не заглядывая в бумаги, без ошибок зачитывая наизусть: — Восемьдесят шесть сломанных костей, и еще десять — начавших срастаться неправильно, из-за чего пришлось ломать их снова; серьёзное сотрясение, частичная потеря памяти, приступы бреда; я бы ожидал приступов клаустрофобии, боязни незнакомых людей и прочего дерьма; мне также удалось зафиксировать применение как минимум ста двадцати различных проклятий, каждое из которых варьируется от «охренеть-как-больно» до «после-такого-не-живут»; физическое истощение; психическое истощение; уже знакомый тебе порез на половину лица, который не удастся свести; сердечные проблемы и, конечно же, периодически открывающиеся внутренние кровотечения. Если я что-то забыл, ты можешь ознакомиться с материалами сам.       Малфой заканчивает и принимается сверлить Поттера взглядом — эмоции на лице того сменяются слишком быстро, но мертвенная бледность и ужас выделяются ярче всего. Они оба молчат, когда Драко снова устало вздыхает и переводит взгляд в сторону собственного небольшого бара. Он встаёт на ноги, подходит к нему, вытаскивая случайную бутылку, и даже не смотрит на этикетку, когда наполняет два стакана. Затем возвращается на своё место и ставит один из бокалов напротив Поттера. Тот растерянно смотрит на него, прежде чем одним уверенным действием опрокинуть в себя сразу всё содержимое.       Малфой лишь беззлобно хмыкает и делает небольшой глоток. Скорее всего, после произошедшего его вырубит, если он позволит себе сделать то же, что и Поттер. Гарри молчит следующие минут десять, и Малфой почти перестает обращать на него внимание, когда тот наконец спрашивает:       — Она вообще сможет быть в порядке после такого?       Малфой переводит на него свой пустой взгляд и какое-то время раздумывает над ответом, прежде чем просто пожать плечами:       — Я не знаю, — говорит он откровенно. — Правда. Она уснула?       Гарри рассеянно кивает.       — Хорошо, — говорит Малфой. — Я рад, что зелья работают. Хотя бы пока что.       Поттер хмурится и пытается скрыть дрожь в руках. Малфой, конечно же, замечает, но решает никак не комментировать. Лишь кивает тому в сторону бара, предлагая позаботиться о себе самостоятельно.

***

      Гермионе стыдно признаваться в этом, но ей пришлось устроить бунт, в процессе которого Малфой ругался и краснел от злости, но зато теперь она сидит в кресле на колесиках среди ветвей расцветающей вишни. Запаха так много, что у неё кружится голова, но Гермиона лишь закрывает глаза и вдыхает сильнее.       — Ты сама тоже пахнешь вишней, — говорит Гарри, сидя возле неё. Он почти не отходит от неё с того самого дня, когда она очнулась две недели назад. Девушка смотрит в его сторону и старается тепло улыбнуться, но кожа возле шрама натягивается и вызывает дискомфорт.       — Правда? — спокойно спрашивает она, и снова смотрит на розоватые цветки.       — Правда, — кивает Гарри и отгоняет продолжение из своей головы: а ещё кровью, желчью и страхом. Он отворачивается, чтобы справиться с воспоминанием о том, в каком состоянии они нашли её в той клетке.       Они не особо много разговаривают. Гарри, в основном, смотрит на неё, как будто боится, что моргнет, и она исчезнет, а Гермиона теряется во времени — словно прыгает по временным ловушкам, которые то ускоряют минуты, то растягивают их как жевательную резинку. Она внезапно ощущает на языке фантомный вкус из детства и глотает слюну.       — Ты расскажешь мне, что происходит? — спрашивает она спокойно, заглядывая Гарри в глаза. Гермиона уже пробовала несколько раз завести этот разговор, но друг каждый раз менял тему, заставляя её говорить о чём-нибудь другом.       — Зачем? — он смотрит на неё взглядом побитой собаки, и Гермиона хмурится.       — А разве всё ещё происходит что-то плохое?       — Нет, — качает головой Поттер. — Мы победили.       — Вот видишь, — она снова мягко смотрит на друга, — а я даже ничего про это не знаю. Расскажи мне, Гарри, — взгляд Грейнджер меняется, в нём проскальзывает что-то молящее. — Расскажи мне, потому что я словно всё ещё живу в войне.       Гарри вздрагивает от её слов и резко поднимает голову: цветок падает с дерева и опускается на девичью ладонь.       — Я помню, как ты спрыгнул с рук Хагрида, — продолжает она, кусая губу. — Помню, как мы уничтожили змею. Но дальше я...       Гарри следит за её лицом, и ему кажется, что её насыщенно-карие глаза стали тусклее.       — Волдеморт умер, — чётко озвучивает он, словно это было единственное, что имело значение. — Пожиратели принялись разбегаться и аппарировать, хватая по пути тех, кто может позволить им выжить.       Он сжимает руки на скамье, и костяшки белеют от напряжения.       — Ага, — кивает она, словно слушая историю о ком-то другом, но складывая недостающие пазлы в голове. — А что они хотели за меня?       — Ничего, — почти проглатывает ответ Гарри. — Мы не знали, где ты, и не знали, кто тебя похитил. Сначала все думали, что ты где-то среди толпы, затем... — он замирает, — что тебя уб-били. Но Рон нашёл твою палочку, и мы не нашли твоего тела...       Гермиона кивает, пытаясь представить себе эту картину, когда неожиданно спрашивает:       — Она у тебя? — и уточняет, когда Гарри недоуменно хмурится. — Моя палочка. У тебя?       Парень качает головой.       — Малфой забрал её.       Гермиона чувствует, как удивлённо взлетают вверх её брови. Они снова замолкают.       Гермиона кладет руки на большие колеса своего кресла, и продвигается немного вперед, чтобы подъехать ближе к дереву. Гарри внимательно следит за её действиями, готовясь помочь ей в любую секунду, но, кажется, догадывается, что девушка бы этого не хотела. Гермиона приподнимается, опираясь на поручни кресла, чтобы затем опуститься на землю и откинуться спиной на ствол вишни. Она приподнимает голову и смотрит на небо сквозь нежные цветки.       — Кто это был, Гарри? — спрашивает она спокойно.       — Рабастан Лестрейндж, Долохов, Яксли и ещё несколько, чьих имен я даже не знаю, — отвечает он, запрещая себе эмоции.       — Где они сейчас?       — Мертвы, — прямо говорит Гарри. И девушка вздрагивает, удивлённо смотря на него. Парень хмурится и отводит взгляд, словно стыдясь того, что она может спросить.       Гермиона задумчиво кивает, но ничего не говорит. Ей кажется, словно что-то в её голове работает не так, как надо. Она различает речь, но не осознает значение слов. О чём они сейчас говорили?       Голову простреливает болью, и спазм закручивается в животе. Она незаметно склоняется и старается аккуратно дышать. Вишня цветет и опадает, покрывая её своими цветами, словно старается укутать ароматным одеялом.       Ах, какая ты сладкая, девочка, словно вишневый пирог... — доносится до неё по ветру страшный шепот, Гермиона сжимается и зажмуривается. «Это неправда, это неправда» — повторяет она про себя, слегка раскачиваясь и мечтая исчезнуть.