Часть 2
28 января 2025 г., 20:27
Гермиона смотрит на своё отражение в небольшом зеркале и не понимает, что ей нужно чувствовать. Единственное, что можно сказать наверняка — выглядит она просто ужасно.
Малфой до сих пор запрещает ей передвигаться самостоятельно за пределами её палаты, и даже те перемещения просит сократить до минимума. Смотря на себя в зеркало, Гермиона впервые понимает почему.
Она сильно похудела ещё до финальной битвы — пропитание стало для них серьёзной проблемой во время их странствий в поисках крестражей. И несколько месяцев плена явно не сделали ситуацию лучше. Гермиона неспешно приподнимает ночную рубашку, пристально изучает торчащие рёбра, тело, покрытое синяками и шрамами, и медленно опускает ткань обратно. В этом нет ничего красивого.
Она возвращает взгляд обратно к своему лицу — повязка всё ещё на месте, и будет оставаться там до тех пор, пока Малфой, действуя согласно собственному плану, не разрешит её снять; но её синяки под глазами позволяют любому столкнувшемуся с ней сразу понять — она не в порядке.
Гермиона злится. Ей кажется, что она выглядит ничтожной и слабой, но затем признаёт, что, вообще-то, так оно и есть.
В один из дней она делится этими мыслями с Джинни. Девушка зависает и пытается быть деликатной, но потом срывается — хватает её лицо и уверяет, что на всём белом свете нет человека, красивее её. Гермиона знает, что это неправда, но смущённо улыбается. Джинни помогает ей принять душ, неловко отводя взгляд от её измученного тела, а затем долго расчесывает её волосы, смазывая их каким-то маслом. Оно делает их послушными и гладкими, и Гермиона зарывается в них носом, засыпая.
Гарри навещает её каждый день, рассказывает, что все члены Ордена тоже хотят её увидеть, но Малфой не разрешает, и Гермиона чувствует благодарность, хоть и не озвучивает этого. Первые дни после того, как она очнулась, Гермиона мечтала о том, чтобы увидеть каждое знакомое лицо — сжать в руках, расцеловать, обнять. Но теперь ей хочется спрятаться и сбежать от этого внимания. Всё становится некомфортным. Взгляды. Голос. Сострадание. Вина. Страх.
Драко Малфой аккуратно меняет её повязку, когда Гермиона понимает, что его компания становится её любимой. Он не вываливает на неё эмоции, не пытается утешать и спрашивать, не отводит глаза и не занимается самокопанием. А ещё почему-то после него Гермиона чувствует себя спокойнее, но не может объяснить причину. Малфой же, наоборот, выглядит словно высосанным изнутри, стоит ей открыть глаза.
— Что ты делаешь? — спрашивает она тихо, хватая его за руку и не давая уйти. Малфой удивляется, но останавливается и не пытается скинуть с себя её слабую хватку. Гермиона чувствует благодарность за это, потому что мышцы всё ещё плохо слушаются, и сжать пальцы сильнее просто не получится.
— Лечу тебя, очевидно, — тихо отвечает, привычно ухмыляясь, но Гермиона смотрит на него ровно. И именно это «ровно» заставляет её сомневаться — она спокойна, словно её эмоции наглухо закупорены пробкой. Она просто знает, что где-то там внутри отчаяние, страх, паника, боль — знает, но не ощущает этого.
— Говори, как есть, — требует она резко, и они оба удивляются подобной твёрдости в её голосе. Малфой хмурится, и всё же вытягивая свою руку, но не отходит.
— Ты знаешь, что я специалист по болезням разума, — говорит он тихо. — Мне кажется, ты прекрасно понимаешь, что я делаю.
Гермионе требуется несколько мгновений, чтобы осознать услышанное, и она вспыхивает:
— Т-ты.. — её голос дрожит, и Драко сводит брови ещё сильнее, как если бы подумал, что все усилия этого вечера только что пошли прахом, — видишь м-мои мысли?
Малфой проводит пальцами по глазам, слегка надавливая, и устало спрашивает:
— Мне правда надо озвучивать то, что ты прекрасно понимаешь? — Гермиона упрямо смотрит в ответ, и Малфой внезапно злится. — Отлично, в таком случае — да. Я вижу твои мысли, я вижу твои воспоминания, и знаю совершенно точно, что происходило с тобой всё это время. И пытаюсь сделать так, чтобы я остался единственным человеком, который будет это помнить, понятно?
Драко не замечает, что повышает голос, но видит, как глаза Гермионы расширяются с каждым новым словом, и он хочет стукнуть себя чем-нибудь тяжёлым, когда заканчивает говорить. Болван.
Он молчит и смотрит на неё, пока девушка кусает губы, отводя взгляд, и красные пятна злости и смущения расползаются по её щекам и шее. А затем она неожиданно вскакивает с кровати, теряет равновесие на мгновение, и Драко спешит ей на помощь, но она шарахается от него в сторону и шипит:
— Я сама... — и медленно ползёт в сторону ванны, касаясь стены для опоры. Малфой замирает на месте и молча пялится на её спину — сквозь светлую рубашку проступает её худой силуэт. Она захлопывает дверь с такой силой, что та дрожит, и Драко готов поставить всё на то, что девушка только что потратила на это все свои силы.
***
Гермиона пишет письменный отказ от ментальной помощи. Драко смотрит на бумагу, протянутую Мэри, его медсестрой, и та неловко отводит взгляд в сторону. Малфой сжимает сначала челюсть, а затем и пергамент в своей руке, чтобы тут же воспламенить его невербально. Но это ничего не меняет — её решение уже известно, и по законам Драко больше не имеет права влезать в её голову, даже для помощи. Малфой злится, когда врывается в её палату, едва не с ноги открывая чёртову дверь. Гермиона выглядит растерянно пару секунд, но затем зло щурится, уставившись на него в ответ, и пытается придать своему виду решительности. Это выглядит настолько нелепо, что в другой ситуации Драко рассмеялся бы. — Ты дура, Грейнджер, — плюёт Малфой, совершено не подбирая слов. — Непроходимая, конченая идиотка, которую все по ошибке принимают за умнейшую ведьму столетия. У меня были подозрения, но ты развеяла их все! Гермиона снова зло вспыхивает, и Драко видит набухающую вену на её шее. — Какое твое собачье дело... — шипит она, и неожиданно теряется в собственных эмоциях, которые обрушиваются на неё так резко, что руки начинают дрожать. Гермиона не замечает этого, но Драко видит. Видит и злится ещё сильнее. — Я чёртов колдомедик, дура, — в его голосе сплошной яд, — это моя чёртова работа, и единственное, что от тебя требуется — не мешать мне её выполнять! Но не-е-ет, — протягивает он, явно переигрывая, — вы же гриффиндорцы, вы же, сука, гордые. Но мне плевать на твою гордость! Гермиона замечает, что губы начинают дрожать, и зло кусает их, пытаясь вернуть контроль хотя бы над какой-то частью своего тела. Драко цепляется за это, продолжая нападать. — Посмотри на себя, — шипит он, не приближаясь, и машет руками. — Ты даже сейчас не можешь справиться с этим, хотя моё влияние ещё даже не прекратилось. Ты понимаешь, что с тобой будет, когда оно закончится? Гермиона обхватывает себя руками, крепко зажмурившись, и кричит: — Проваливай, Малфой! Драко в бессильной ярости сжимает кулаки. Он живо представляет себе, как она, наверняка, вскоре потеряет сознание, матерится, бросает громкое «Ладно!» и выходит, хлопнув дверью с такой силой, что та едва не слетает с петель.***
«Как тепло», — думает Гермиона, когда подставляет своё лицо солнцу. Она широко улыбается и прищуривается, довольная. Лето — подобно сказке, хотя Гермиона никогда и не любила это время года. В первую очередь, потому что это означало время без учебы и лучших друзей. Но сейчас — сейчас всё было хорошо. Она улыбается ещё шире и приоткрывает глаза, когда Гарри садится рядом. Он растягивает губы в ответной улыбке, и в уголках глаз появляются смешные морщинки. «Ему так идет улыбаться», — думает про себя Гермиона, и с удовольствием подныривает под его руку, оказываясь в тёплых объятиях. — Вы никого не забыли? — раздаётся притворно серьёзный голос издалека, и они оба оборачиваются. Рон изо всех сил старается поддерживать напускной суровый вид, но почти сразу сдаётся и закатывает глаза, заметив её приподнятую бровь. Он неловко опускается рядом, Гермиона фыркает и притягивает его ближе. Она снова закрывает глаза, и ей почти что жарко — эффект от палящего солнца только усиливается, потому что оба парня сидят по бокам от неё. Но Гермионе плевать — она давно не была так счастлива. Рон тоже обнимает её с другой стороны, и она жмурится, чувствуя иррациональное желание замурлыкать как кошка. Но вдруг внезапное ощущение шершавого языка появляется на её шее. Гермиона распахивает глаза, но не успевает сказать ни слова — чужие руки закрывают её лицо, не позволяя вскрикнуть, и со всей силы резко тянут её назад так, что конечности, словно кукольные, по инерции дёргаются вперёд, а крепкая хватка утягивает её во тьму. — ... Гермиона, очнись! Она распахивает глаза и дёргается, едва не сталкиваясь лбами с Гарри. Он весь белый от страха. Гермиона смотрит на него, и её лёгкие раздуваются от гипервентиляции, пока в ушах бешено долбит собственный пульс. Она чувствует, как пот стекает по лбу. Гарри, заметив это, прикладывает свою прохладную ладонь, но уже в следующую секунду восклицает: — Да ты вся горишь! Гермиона почти не слышит его, но пытается цепляться за его голос, как за якорь. Пространство вокруг сужается, стены и потолок начинают опускаться, и ей кажется, что скоро они раздавят её, и она навсегда останется под их обломками. — Отойди, — раздается другой голос, и она поворачивает голову куда-то в ту сторону, пытаясь ухватиться и за него. Но всё плывет, и её раскачивает на волнах собственной паники, когда она чувствует острые лезвия, царапающие кожу. Гермиона отчаянно трясёт головой, когда оба голоса пропадают, и на их место приходит другой — лающий, прогоркший. Он что-то шепчет ей на ухо, но она закрывается руками, и до неё долетает только одно — «грязь». Она плачет и умоляет, не открывая глаз, когда знакомое острое лезвие касается её живота. Нажим, и она кричит от боли, всё начинает жечь, она чувствует запах крови и знает, что скажет голос — «грязная». Гермиона приходит в себя, когда поток холодной воды обрушивается на неё. Она громко дышит, моргает и чувствует, как капли стекают по волосам, а тело дрожит. — Что ты творишь, придурок! — Гермиона слышит возмущение Гарри, и поворачивается к нему, а затем видит Малфоя — он стоит рядом, в его руках — палочка, а рядом с ним — пустое ведро. Он сверлит её ледяным взглядом, и Гермиона смотрит на него в ответ. — Гермиона, — снова привлекает Гарри ее внимание, — ты в порядке?! Она неуверенно кивает, хотя её трясет. Выглядит так, словно это не подтверждение, а проявление тремора. Гарри хмурится и обнимает её. Его одежда промокает за секунду, но ему плевать. Гермиона утыкается лицом в его грудь и закрывает глаза. Малфой отходит куда-то в сторону, присаживаясь на свободную койку в углу. Устраивается, вытягивает ноги и ложится так, чтобы смотреть на неё в упор. Гермиона чувствует этот взгляд, поднимает воспаленные глаза в его сторону, но отворачивается почти сразу, зажмуриваясь и вжимаясь в Гарри еще сильнее. Он шепчет ей «ты в порядке», и всё ещё пахнет корицей и яблоками, но теперь Гермиона знает. Это неправда.***
Гермиона размышляет, можно ли называть Малфоя персональным полтергейстом. Тот выглядит таким же бледным и пугающим, смотрит на неё суровым взглядом и наверняка замышляет что-то нехорошее. Гермиона смотрит на него в ответ, и это становится её новой рутиной. Малфой действительно не делает ничего, по крайней мере, с ней. Иногда он всё же исчезает и возвращается обессиленным. Гермиона знает, он помогает другим справляться с ментальными последствиями травм — помогает тем, кто не отказывается от помощи. Она рассматривает его уставшее лицо, ведь это интереснее, чем пялиться в пустую стену. Пару раз она даже застаёт его спящим. Гермиона злится и думает, что если бы она была достаточно талантлива, то применила бы легилименцию в ту же секунду, лишь бы воспользоваться его уязвимым состоянием. Показать. Отомстить. Но проблема в том, что навыки Гермионы остаются базовыми — их не хватает даже для помощи себе самой. К тому же, Малфой всё ещё отказывается отдавать ей палочку. Её попытки настоять ни к чему не приводят. И хоть вся эта ситуация и была одной из причин её ужаснейшего настроения, главная проблема оставалась в другом — Гермиона снова и снова проваливалась в кошмары. Хуже всего было то, что иногда это случалось во время бодрствования. Она зависала, и обстановка вокруг меняла свой облик — снова чертов потолок, снова лающий смех, снова боль — сплошная, нескончаемая агония, выжигающая всё на своем пути. Всё, кроме жалкого остатка гордости, из-за которого Гермиона так и не позволяет Малфою вмешаться. Хотя он видит — она знает, что видит. Его серые глаза следят за ней, словно он ещё одно чудовище, что прячется не под, а на кровати, и в общем-то даже и не прячется. Он замирает, когда она падает из-за дрожи в ногах, дёргается, если она просыпается от собственных криков, и смотрит — постоянно смотрит. Но ничего не делает. Малфой не приближается к ней, как она того и просила, и иногда, просыпаясь в мучительной лихорадке и пытаясь избавиться от фантомного ощущения ботинка, сдавливающего грудь, Гермиона не понимает, зачем она это сделала.***
Она сверлит его потухшим взглядом в ответ на его спокойный серый, когда Драко впервые заговаривает с ней: — Ты понимаешь, что навсегда останешься сумасшедшей? — он говорит это спокойно и прямо, прекрасно осознавая, какой эффект должна произвести эта фраза. Гермиона и правда вздрагивает. Какая-то мышца на её лице на мгновение сокращается, и выражение его лица меняется. Драко подмечает эти детали и продолжает: — Ты никогда не сможешь снова быть со своими друзьями, и ваша дружба никогда не станет прежней, — его голос сухой, а взгляд придавливает её к постели. — Поттер не перестанет винить себя, а Уизли, вероятнее всего, так и не научится принимать собственный страх и начнёт тебя избегать. Ты останешься одна и будешь сидеть в подобной комнате днями напролёт, убеждая себя, что жизнь всё ещё имеет смысл. Она облизывает пересохшие губы, закрывает глаза и сглатывает, а Драко неумолимо продолжает: — В каждом темном углу он будет поджидать тебя, Гермиона, — она вздрагивает от звука собственного имени. — Ты будешь слышать его голос, ощущать его прикосновение, его наслаждение от твоей боли — это чувство станет для тебя реальнее самой жизни. И ты не сбежишь, не спрячешься от него, и никто не поможет тебе спастись. Комната погружается в тяжёлую тишину, пока Драко не выдыхает снова: — Кроме меня. Гермиона дрожит и смотрит на него своими огромными оленьими глазами. Драко напрягается, когда её отчётливый страх касается его сознания даже без использования магии. Но он продолжает. — Я видел их, Гермиона, — его голос шелестит, как сухой пергамент. — Я видел, что они делали с тобой, и видел, как они наслаждались этим. Я... Уже. Всё. Видел. Гермиона плачет, словно каждое произнесённое им слово — отрывок эпитафии, что вырисовывается на её могиле. Плачет, но не может отвести от него взгляда. — Если ты не будешь с этим бороться, — Драко сглатывает и не обращает внимание, что наклонился вперед, больше не касаясь холодной стены, — они поглотят тебя целиком. И ты навсегда останешься в той клетке. И даже чёртов потолок с этими твоими трещинами, — его голос и сам словно трещит, — не будет столь милостив, чтобы обрушиться и спасти тебя от грядущего. С последними его словами, всхлип вырывается из её горла. Она вытягивает свои слабые ноги, прикрытые белой ночной рубашкой, и поднимается. Гермионе удаётся сделать лишь два шага, когда колени подкашиваются, и она падает, успев вытянуть вперёд руки — всё тело прошибает болью, потому что мышцы всё ещё как один большой оголенный нерв. Но Драко больше не ждет — он бросается к ней, и его серые глаза на мгновение становятся ярче, чем её карие. Он опускается на колени и хватает протянутые к нему руки. Прижимает к себе, выуживая палочку, и шепчет, прикрывая глаза: — Легилименс...
