Ты пахнешь вишней

      — Что вам надо? — плюёт, нежели говорит Драко с порога вместо приветствия.       Он проходит в комнату глубже, и воздух давит. Место изменилось. Когда-то штаб Ордена был совсем другим — теперь это зал с тенями, с оплывшими свечами и атмосферой глухой усталости.       В углу висит знамя Феникса, когда-то яркое, но сейчас потрёпанное, как и все присутствующие. На деревянном столе — несколько пустых чашек, испачканных кофейной гущей, и карты местности, испещрённые пометками. Запах сырого камня, пергамента, чего-то ещё — солёного, металлического.       Драко не хочет здесь быть.       Но он приближается к остальным за три больших шага, бросая на стол письмо: в нём — несколько строчек о необходимости явиться в штаб и кодовая метка Ордена.       — Вы же уже победили. Какого чёрта вам нужно?       Драко даже не пытается быть вежливым, потому что не видит в этом никакой необходимости. Вопреки тому, что могли подумать собравшиеся, ему категорически плевать.       Орден — не его война. Не его война.       — Присядь, пожалуйста, — спокойно просит Поттер, и Драко окидывает пустые стулья: их стало намного больше с его первой встречи Ордена.       Он колеблется некоторое время, но затем раздражённо вытягивает стул ближе и опускается на него одним резким движением, всем своим видом показывая, что он не хочет, но готов слушать.       — Мы смогли найти подтверждения тому, что обнаруженный нами несколько недель назад особняк на границе Шотландии является убежищем большого количества Пожирателей, — начинает Кингсли, устало проводя рукой по волосам. Мужчина выглядит так, словно не спал с того самого дня Битвы за Хогвартс. — Но что ещё важнее, мы знаем, что они держат около пятнадцати заложников.       — И они ещё живы? — спрашивает Драко прямо, бросая быстрый взгляд на вздрогнувшего Невилла, сидящего через три стула от него.       — Хочется в это верить, — кивает Кингсли, не показывая лишних эмоций, и Драко кивает.       — И зачем вам я?       Уизли на фоне угрюмо хмыкает, но Драко не успевает повернуть голову в его сторону, потому что в этот раз говорит Поттер:       — По нескольким причинам вообще-то, — он смотрит куда-то перед собой и крутит в руках свой снитч. — Во-первых, мы точно знаем, что они используют тонну защитных барьеров, большинство из которых направлены, в первую очередь, на чистоту крови. И было бы здорово, чтобы с нами был кто-то, кто сможет их обнаружить. Скорее всего, они будут похожи на то, с чем ты наверняка сталкивался в Мэноре.       — У вас что, не осталось никого компетентнее меня? Серьёзно?       — У нас вообще мало кто остался, — угрюмо звучит ещё один мужской голос, и Драко с удивлением осознает, что даже не помнит имени говорившего.       — И, во-вторых, что более очевидно и логично, — спокойно продолжает Гарри, хотя его голос становится суше. — Нам нужны как твои навыки дуэлянта, так и целителя. Мы не знаем, в каком состоянии заложники. Вероятнее всего, им потребуется незамедлительная медицинская помощь. Да и наверняка у нас будет много жертв и с нашей стороны.       — Как мило, — сухо комментирует Малфой. — Мне надоела эта тенденция включать меня в ваши «очень важные» планы без моего согласия. Почему я должен рваться участвовать в этом?       — Потому что ты можешь помочь, — тихо говорит Невилл, впервые вступая в разговор.       Драко фокусируется на нём.       Невилл изменился. В его взгляде больше нет былой неуверенности — только тяжесть. Лицо осунувшееся, руки в ссадинах. В глазах усталость, какая бывает у тех, кто слишком много видел.       Драко сжимает челюсть.       Он откидывается на спинку стула, скрещивая руки на груди, и поверхностно оглядывает остальных сидящих за столом. Лица потускневшие, измученные. Младший Уизли смотрит на него так, будто готов швырнуть в него чем-то тяжёлым. Отец рыжего семейства выглядит неожиданно нейтральным, словно понимает. Кингсли остаётся холодным и бесстрастным.       — Я всё ещё не понимаю, при чем здесь я, — говорит Драко перед всеми, но поворачивается к Поттеру, словно это был лишь их диалог. — Это не мой бой. Это никогда не было моим боем. Ваш Орден. Ваша война. Ваши заложники. Ваше дело.       — Люди — это не «твои» и «мои», Малфой, — ровно отвечает Гарри. — Мы должны сделать это вместе, потому что...       Малфой обрывает его резко, зло сверкая глазами:       — Мы?! — он неожиданно свирепеет. — Ты тоже собрался лично участвовать в этом дерьме, Поттер?! Мы уже обсуждали с тобой эту тему, — Драко оглядывает всех остальных раздражённым взглядом: — Я что, один тут понимаю, что этому самоубийце нельзя подыхать?!       — Я иду, — кивает Гарри упёрто, сжимая руки на столе.       — Нет.       Поттер моргает, не сразу понимая, что именно он имеет в виду.       — Нет — что?       — Ты не идешь.       Слова разрезают воздух так хлёстко, что Уизли удивлённо приподнимает брови. Поттер замирает.       — Это не тебе решать, — медленно произносит он.       — Уверен? — Малфой передёргивает плечами и, прежде чем Поттер успевает возразить снова, откидывается назад.       Тишина в комнате почти звенит от напряжения.       — Ты действительно хочешь, чтобы я пошел с вами? — Малфой спокойно переводит взгляд на Кингсли.       Министр колеблется, но затем едва заметно кивает.       — Тогда вот моё условие.       Драко переводит взгляд на Поттера.       — Я иду. Но он остаётся.       Поттер напрягается.       — Ты не можешь это требовать.       — Ты не можешь мне запретить, — голос Драко абсолютно спокоен.       Они смотрят друг на друга, будто бьются о глухую стену.       Поттер сжимает кулаки.       Драко не сдаст позиции.       — Твою мать, Малфой, — наконец рычит Поттер.       Драко усмехается, поднимаясь из-за стола.       — Скажешь спасибо, когда будешь воспитывать своих рыжих внуков, герой херов, — он поворачивается к двери, но, прежде чем уйти, добавляет: — Если, конечно, я не сдохну первым.       Дверь хлопает за его спиной. Драко не ждет ответа.

***

      Малфой рассматривает лицо Гермионы очень внимательно, не имея, впрочем, даже малейшего понятия, что же пытается в нём разглядеть. Он смотрит, просто чтобы смотреть. Отпечатать эту картину где-то внутри и иметь возможность вспомнить, если потребуется. Драко не анализирует и не делает никаких поспешных выводов — не пытается придать этому какой-то дополнительный смысл и просто продолжает смотреть.       Гермиона всё равно не замечает.       Её взгляд уставлен в раскрытую книгу, и зрачки бегают время от времени, когда она скользит по тексту одним и тем же маршрутом: слева направо, а затем немного вниз, и снова слева направо, и снова вниз.       Гермиона хмурит свои тонкие брови и кусает щёку изнутри, слегка выдвигая челюсть вперёд, когда о чём-то задумывается. Драко думает, что был бы готов провести так вечность, рассматривая её.       Гермиона вдруг перестаёт листать страницы.       Не поднимает головы, не дёргается — просто застывает.       Её пальцы, удерживающие книгу, чуть крепче сжимают края страниц. Она смотрит на текст, но взгляд… он уже не двигается.       Как будто она осознала. Почувствовала.       Драко замирает. Пауза тянется. Его пальцы легонько сжимаются в кулак, но он не отводит взгляда. Даже не моргает.       Гермиона медленно, почти лениво, тянется к чашке чая. Поднимает её. Делает глоток.       Драко должен бы отвернуться. Должен.       Но она всё ещё не поднимает головы. Не пытается его поймать. И есть в этом что-то, оно будоражит — то, что она позволяет ему смотреть.       Как будто… понимает?       Как будто… не возражает?       Глоток чая. Страница всё же перелистывается. Гермиона возвращается к чтению.       А Драко чувствует, что впервые в жизни проиграл дуэль, в которой даже не знал, что участвует. Он неожиданно улыбается и думает, что хотел бы суметь к ней вернуться.

***

      — Ты скажешь ей? — Поттер спрашивает неуверенно, когда они вновь оказываются в штабе. Гарри принимает общее решение и остаётся, но отказывается сидеть дома, предлагая хотя бы внутренний контроль и коммуникацию.       Драко смотрит на него равнодушно:       — Нет, — а затем признается: — Я всё ещё не понимаю, почему не мог просто послать вас всех и остаться с ней.       Гарри хмурится, поджимая губы, но не спорит.       — Ты никогда не ставишь её в приоритет, — добавляет Малфой, неожиданно горько.       — Я готов умереть ради неё, — спорит он, и Драко хмыкает:       — Ты готов умереть ради каждого, Поттер, — парень хмурится сильнее, совершенно недовольный услышанным. — Это не делает тебя хорошим другом.       — Неужели? — отвечает он неожиданно уязвлённо. — И много ты знаешь про то, как поступают хорошие друзья?       Драко не идёт у него на поводу и отвечает прямо:       — Они жертвует миром ради друзей, а не друзьями ради мира, — и пожимает плечами, не получая никакого удовольствия от застывшего выражения лица Избранного.       Драко отворачивается, проверяя собственные запасы и пытается убедиться, что взял достаточно. Маленькие стеклянные бутыльки, до краёв заполненные зельями, перекатываются в карманах его плаща и мешка. Пальцы нащупывают деревянную рукоять волшебной палочки — привычный жест, автоматический, как дыхание. Драко думает, что это глупо, что всё равно не хватит, что в любом случае что-то пойдёт не так.       Но он всё равно проверяет.       Снова.       Поттер всё ещё стоит рядом. Молчит.       Драко знает этот взгляд. В нём беспокойство, в нём вина, в нём… что-то, что он даже не пытается расшифровать.       — Ты всё равно сделаешь это по-своему, да? — наконец произносит Гарри, выдыхая через нос. — Спрячешь её. Скажешь не так, как есть.       — Очевидно, — Драко лениво пожимает плечами, цепляя ремень сумки. — Я же не ты, Поттер.       Гарри прищуривается.       — И как же это понимать?       Драко поворачивается к нему.       — Это значит, что я не собираюсь делать ей больно, если есть хоть малейший шанс этого избежать.       Гарри смотрит на него долго. В этом взгляде — что-то тяжёлое, невыносимое. Что-то, от чего Драко хочется отвернуться.       — Знаешь, Малфой…       — Что, Поттер?       — Иногда я думаю, что она бы в любом случае тебя выбрала.       Драко замирает.       Сердце на мгновение забывает, как биться.       — Иногда… — Гарри качает головой, усмехается чуть горько. — Я правда в это верю.       Драко смотрит на него. Просто смотрит.       Он мог бы ответить. Мог бы сказать что-то острое, что-то колкое, что-то, что отрежет этот разговор раз и навсегда.       Но он не делает этого.       Потому что…       Потому что в этом есть что-то болезненно правдивое.       Потому что в этом есть что-то, чего он боится.       Но он никогда не узнает.       Потому что это не его война.       И не его выбор.       Он молча поднимает воротник, отворачиваясь.       — Береги себя, Поттер.       — А ты… скажи ей.       Драко не отвечает.       Он просто уходит.       Дом остается позади.

***

      И как бы они обе не старались делать вид, что ничего не произошло, отношения между Гермионой и Джинни становятся... неуверенными.       Джинни купается в чувстве вины, из которого так старательно вытягивала всех остальных, но не может найти правильных слов, чтобы выдернуть из самобичевания саму себя. Из её реакций пропадает ленивая естественность, и всё чаще её забота становится чуть резкой, дёрганой, с опаской.       Отсутствие Гарри рядом второй день подряд совсем не помогает. Джинни в любом случае не скажет ему о случившемся, но его молчаливое присутствие рядом всегда делает день немного лучше.       Гермиона же всё чаще уходит в себя. Проваливается в медленно текущие мысли и не обращает на подругу особого внимания. Собственные эмоции кажутся ей слишком тяжёлыми, а взгляд Джинни — резким, и всё, что ей хочется — спрятаться от них подальше.       Наверное поэтому Гермиона не сразу замечает, что ни Гарри, ни Драко не присоединяются к ним за завтраком.       Это становится её первой репликой, помимо короткого приветствия, за сегодняшний день:       — А где они?       Джинни слегка напрягается, незаметно выпрямляя спину, и отвечает натянуто спокойно:       — Позавтракали рано. Гарри отправился в Штаб, а у Драко… — её глаза всего на мгновение пробегают по лицу Гермионы, — вроде как операция.       Гермиона понятливо кивает и возвращается к еде, немного расстроенная, что не застала их обоих. Утро и так выдалось тяжёлым. Она плохо спала этой ночью. Отголоски кошмаров, размытые, но всё равно пугающие, атаковали её сквозь бессознательные сновидения.       Гермиона в очередной раз пытается вычленить что-то, соединить друг с другом, но пелена сна рвётся, как тонкая материя. Не оставляя ни лиц, ни фраз, ни чувств.       Гермиона неуверенно смотрит на свои руки. Они выглядят бледными, странно пустыми.       — Можно я присоединюсь к тебе сегодня? — спрашивает она робко, и Джинни удивлённо поворачивает голову слишком резко.       — Хочешь помочь с ремонтом?       Гермиона кивает вместо ответа, потому что это не совсем так — по большому счету, ей почти плевать на сам дом. Но она хочет делать хоть что-то.

***

      Банки с краской, предназначенные для свободной спальни, наконец, обнаруживаются внизу. Гермиона приоткрывает дверцу в небольшую каморку и почти корит себя за глупость: это было слишком очевидным местом для хранения, чтобы не проверить его первым. Драко не был идиотом.       Гермиона хватает две банки краски и выходит обратно в коридор, но едва не роняет их в следующую же секунду, когда знакомые вопли бьют по ушам.       — Мерзость! Позор! Грязнокровка в моём доме! — крик проникает под кожу, как зловонная морская вода в рану. — Поганая грязнокровка, отродье магглов, скверна на древней крови Блэков!       Гермиона стискивает зубы. Банки с краской холодят кожу, и на какой-то миг ей хочется швырнуть одну прямо в портрет.       Она глубоко вдыхает. Нет.       Руки сильнее сжимают металл. По потолку эхом разносятся удары — наверняка Джинни что-то передвигает наверху, и Гермиона раздраженно выкрикивает в сторону портрета:       — Да заткнись ты уже, старая карга!       — Грязь! Осквернение! — продолжает орать Вальбурга, голос её дрожит от ярости, тянется к потолку, бьётся о стены. — Грязнокровка! Маггловская дрянь! Ты уничтожаешь мой дом!       Гермиона сжимает челюсть.       На секунду ей кажется, что звук исходит не откуда-то со стены, а из глубины её собственного сознания.       Грязнокровка.       Как когда-то говорил Малфой. Как бросали ей в лицо, в коридорах Хогвартса, на дуэлях, в змеином шипении слизеринцев.       Как шептали ей на ухо в другом месте, другим голосом.       Грязнокровка.       Гермиона моргает, резко возвращая себя в реальность.       Голос Вальбурги режет воздух, но Гермиона вдруг больше его не слышит.       Краска.       В голове молнией вспыхивает идея.       Она медленно ставит одну из банок на пол, наклоняется к крышке второй и резким движением откупоривает её. В нос тут же ударяет резкий запах: насыщенный, приторный, но в самом конце — немного сладковатый.       Вальбурга на портрете кричит, краснеет от злости и ненависти, захлёбываясь визгами. Женщина ещё явно не осознает, что происходит, но уже хмурится, будто предчувствует чего-то неприятное.       — Малфоевский мусор, — шипит Вальбурга. — Нечистокровное отродье! Ты не имеешь права быть в этом доме…       Гермиона смотрит на неё, слегка сужая глаза, словно пытается понять что-то вне. А затем переводит взгляд на банку с краской. И уже в следующий момент, прежде чем она успевает осознать собственное движение, её пальцы оказываются в краске. Густая, холодная, она ложится липким слоем, растекается по ладони, ползёт вниз, по запястью.       Принятие поселяется в голове слишком легко и свободно, и Гермиона не останавливает себя, когда проводит испачканным пальцем по картине. Первый мазок ложится неожиданно мягко. Гермиона следит, как тёмный след расплывается по шероховатой поверхности полотна и впитывается в изящные линии, за которыми — столетия тщеславия и ненависти.       Голос Вальбурги обрывается на середине проклятия, когда линия её рта становится неразличимой.       Женщина больше не кричит. Она тонет.       Движение почти неосознанное, и Гермиона смотрит на получившийся узор с равнодушным спокойствием. В голове всплывают строки из книги по психологии: про пятна Роршаха, про разные трактовки, и она задумчиво тянет вслух:       — Что я вижу…       Голова чуть наклоняется набок, взгляд скользит по размазанным линиям. Пятна. Формы, которые могли бы стать чем угодно.       — Бабочку, — тянет Гермиона почти удивленно.       Уродливую, страшную, с неравномерно обрезанными крыльями, но всё ещё бабочку.       Гермиона сухо хмыкает, когда проводит пальцем, добавляя новый мазок, а затем ещё один и ещё. Ладони скользят по гладкому портрету, и всего на одну секунду ей кажется, что миссис Блэк, задыхающаяся на фоне, вот-вот откусит ей руку. Но Гермиона вдавливает пальцы сильнее, и слой краски становится гуще.       Следующую порцию из банки она практически зачерпывает, складывая пальцы лодочкой, и плещет на портрет прямо так.       — Что же я вижу… — тянет она снова, и её взгляд становится жёстче, хотя на лице всё та же суровая нейтральность.       — Я вижу женщину, — бросает Гермиона и проводит ладонью по портрету, закрывая одно из век Вальбурги.       — Женщину, которая собственными руками… — приближается к портрету чуть ближе, заглядывая в лицо той, что скрыта под слоем краски, — … уничтожила своё наследие.       Резкое, уверенное движение.       Ей нравится, как краска ложится на грубую поверхность холста, как скрывает под собой детали — как слой за слоем уничтожает саму суть этого изображения.       Это не магия. Это просто краска.       И именно поэтому это работает.       Гермиона вытирает запястье о край джинсов, оставляя на ткани смазанный отпечаток. Дыхание всё ещё частое, но внутри — только тишина.       Она смотрит на тёмное пятно перед собой.       Она смотрит и не видит бабочки.       Не видит женщины.       Ничего не остается.       Коридор погружается в глухую тишину, и даже собственное дыхание кажется лишним. В носу — едкий запах краски.

***

      Следующие три с половиной часа Гермиона проводит за покраской стены и пытается принять тот факт, что это оказалось в разы сложнее, чем она ожидала. Из-за Драко, ловко орудующего валиком, у неё почти создалось впечатление, что покрасить любую поверхность — дело абсолютно пустяковое. На деле: всё тело страшно ноет и отчаянно протестует против ещё хотя бы десяти минут подобной активности.       Мышцы рук давно забились, и шрам на боку неприятно тянет с каждым новым движением по стене. Гермиона чувствует, как натягивается кожа, и как боль распространяется волнами от раны, словно тысячи маленьких щипков.       Спустя ещё двадцать минут она сдаётся окончательно.       Валик летит на застелённый плёнкой пол, и Гермиона отходит в сторону, чтобы осмотреть результаты своих трудов. Смотреть было особо не на что. Скорость — как у черепахи, навык — и того хуже. Гермиона устало выдыхает и проводит тыльной стороной ладони по лбу, смазывая выступивший пот и совершенно забывая проверить кожу руки на чистоту.       Она чувствует гладкое касание чего-то скользкого и обречённо переводит взгляд к зеркалу: огромное пятно размазывается так, что пачкает даже волосы. Гермиона смотрит на своё отражение прямым взглядом и выдыхает снова. В этот раз тяжелее.       Она устала.

***

      После короткого душа под слишком горячей водой распаренная и раскрасневшаяся Гермиона спускается на кухню. Джинни уже сидит там, и судя по её поникшему, слегка замедленному взгляду, устала не меньше. По крайней мере, Гермиона приходит именно к такому выводу.       — С лёгким паром, — бросает Уизли, всё же заметив лицо подруги, и Гермиона благодарно кивает.       Её тарелка с картофелем и чем-то мясным уже стоит на столе. Гермиона занимает привычное место и слегка растерянно окидывает взглядом пустые стулья, неуверенно поворачиваясь обратно к Джинни.       — Ещё не вернулись?       Джинни смотрит на свободные места чуть дольше необходимого, погружаясь в какие-то свои мысли, и кажется непривычно серьёзной. Она выглядит так, словно взвешивает что-то в своей голове, перебирает возможные варианты, подыскивает слова.       Гермиона слегка щурится и внимательно изучает каждую смену эмоций. Лицо Джинни, однако, остаётся сосредоточенно нейтральным. Когда она всё же переводит взгляд на Гермиону, её голос спокоен:       — Гарри в Штабе, — Джинни пробегается глазами по её лицу, прежде чем продолжить: — Я почти уверена, что не должна была этого говорить, но у меня больше нет сил скрывать от тебя всё.       Гермиона хмурится, напрягаясь, и пытается разобраться:       — О чём ты говоришь?       Брови Джинни медленно ползут друг к другу, и она снова медлит, позволяя себе короткую паузу, но всё же отвечает:       — Они нашли логово Пожирателей, — слова сжимают внутренности стальной хваткой, и Гермионе кажется, словно только что сделанный вдох испаряется, так и не добравшись до лёгких. — Орден долго готовил эту операцию, и я знаю, что они задействует в ней почти всех, потому что там много заложников. Да и просто уже не терпится покончить со всем этим.       Гермиона облизывает губы чисто автоматически, замечая, как кожу тут же начинает стягивать.       — Г-гарри там? — спрашивает она опасливо.       — Нет, — качает Джинни головой, и атмосфера облегчения повисает в воздухе. — Он остался в Штабе, чтобы координировать всё изнутри. Все согласились, что ему нельзя рисковать жизнью.       Гермиона обдумывает слова и негромко комментирует:       — Гарри, наверное, в ярости...       — Наверняка, — кивает головой Джинни, прекрасно это осознавая, но она готова повторить ещё тысячу раз, если потребуется: пусть Гарри Поттер станет трусом в глазах всех людей вокруг, пусть станет им даже в его собственных, но Джинни легко разменяет жизни многих сотен людей на его одну.       Гермиона, тем временем, вновь напрягается, когда мозг продолжает анализировать, и её голос снова почти дрожит:       — А Драко?..       — Гарри сказал, что он в госпитале, — отвечает Джинни быстро, почти жалея, что не упомянула про это сразу же. — Он сказал, что Малфой вряд ли появится дома в ближайшее время. Видимо, экстренные дежурства, на случай если... — она громко сглатывает, — что-то пойдёт не так.       Гермиона смотрит на неё испуганно-серьёзным взглядом и неуверенно кивает, с трудом выдавливая из себя следующие слова:       — Но Рон там, верно? — в этот раз всё, что даёт ей Джинни в качестве ответа — кивок головы. — И Фред? И Джордж? И Невилл? И..       Джинни устает кивать головой как неразумный болванчик каждый раз, а потому ждёт, пока Гермиона закончит своё перечисление, и только тогда кивает последний раз. Словно ставит точку в этом списке.       В комнате повисает тишина. Гермиона утыкается взглядом куда-то в стол и думает о чём-то своем, недоступном для восприятия по её лицу, но Джинни всё равно не отводит от неё глаз.       — Спасибо, что сказала, — негромко произносит девушка спустя время.       И Джинни кивает опять. Шея почти что ноет.       Она почти уверена, что это была ошибка.

***

      Гермиона открывает глаза и упирается взглядом в потолок с полным ощущением, что пространства и времени больше не существует. Что остались лишь сбитые простыни и холодный пот, сопровождаемые пустотой и дрожью.       Она продолжает смотреть перед собой, и когда боль в глазах становится слишком сильной, Гермиона понимает, что плачет. Горячие слёзы вытекают из уголков глаз, скатываются вниз по скулам и падают куда-то в растрёпанные волосы.       Одна и та же картина снова и снова вспыхивает перед глазами. Обезумевший муж Беллатрисы — безликий в своей жестокости, бледный оскал, потемневшие от ярости глаза — взмахивает палочкой. Гермиону швыряет вверх, воздух вырывается из лёгких. Мир переворачивается.       Стена резко приближается, но удара нет — ещё один рывок, и тело бросает в другую сторону. Несколько мгновений полной дезориентации, затем — глухой удар. Холод камня впечатывается в кожу. В висках пульсирует боль.       Рывок. Боль. Воздух. Стена.       Глухая боль столкновения, всего секунда на резкий вдох, снова боль.       Гермионе, раскинувшейся на постели, больно дышать. На потолке, словно призрачная проекция, разворачивается сцена, на которую она не хочет смотреть, но и не может заставить себя отвернуться. Это не просто кошмар. Это было.       Слёзы катятся по щекам, выжигая тонкие колючие дорожки на коже.       Но они льются не из-за того, что это уже случалось с ней когда-то. Слёзы текут потому что это больше не просто кошмар — это память. Она возвращается. И в тот же миг, как холодное и беспощадное осознание пронзает её, страх накатывает волной. Глубже, тяжелее, чем когда-либо прежде.       Плевать, что всё это уже было. Плевать, что в прошлом. Плевать на всё, на всех, на каждого, кто бросит на неё жалостливый взгляд, на каждого, кто скажет доброе слово.       Только сейчас она впервые совершенно точно осознаёт: знать, что что-то было и помнить, что именно — две принципиально разные и несравнимые вещи.       Потому что в первом случае Гермионе казалось, что с этим можно справиться. Преодолеть. Забыть. Прожить.       Но сейчас…       Тишина такая плотная, что звенит в ушах.       Комната слишком душная, как будто воздух застрял в стенах.       Кажется, что даже если закричать — никто не услышит.       Гермиона скулит в голос, и глаза закрываются, когда она начинает по-настоящему рыдать. Воздух режет горло с каждым новым вздохом, в груди колит и горит, но Гермиона может только плакать.       Ничего больше не хочется.

***

      Гермиона не знает точно, сколько длится её истерика. Но когда эмоции исчезают вместе с последними слезами, равнодушие опускается на неё тяжелой вуалью, почти придавливая к постели.       За окном начинает светать, и комната приобретает чуть более явные очертания.       В голове пусто. Пережитый кошмар остаётся с ней как сухой факт: было и было; и Гермиона, в общем-то, не против. Единственная эмоция, что всё же отзывается чем-то внутри — это тоска.       Второй день подряд она видит кошмары, потому что Драко нет рядом. Гермиона понимает головой, что у него есть задачи поважнее, чем усмирять её плохие сны, но увидеть его сейчас было бы... здорово.       Она бы попросила его лечь рядом и обняла бы. Уткнулась бы носом в его длинную, грациозную шею и прикрыла бы глаза, вдыхая запах. Драко так хорошо пах. Так хорошо.       Гермиона поворачивает голову в сторону окна и смотрит на слегка мутное стекло с отрешённым равнодушием. Она не знает, сколько сейчас времени. Не знает, сколько спала и сколько плакала потом.       Если задуматься, Гермиона вообще мало что знает теперь. Это должно было бы казаться неправильным, но почему-то не вызывает в ней ярких эмоций. Она обдумывает полученные от Джинни новости об Ордене, о Пожирателях, о заложниках, и внутри почти ничего не ёкает.       Гермиона пытается представить, какие моральные муки терзают сейчас Гарри, и делает это довольно легко. Она знает его слишком хорошо. Слишком много раз это видела. Её друг никогда не мог оставаться в стороне, словно это всё противоречило самой его сути, его природе.       Гермиона замечает первый проникающий в комнату луч, рассеянный неровным стеклом, и прикусывает губу. Ей совсем не было стыдно, что она не там. Хотя, наверное, должно быть. Гермиона — Золотая девочка, Героиня Войны, Умнейшая Ведьма Столетия. Она должна быть там — если не на поле боя, то среди стратегов. Должна стоять рядом с Гарри, разделять его боль, его эмоции, поддерживать, приободрять. Гермиона... Должна ли?       Потому что, вообще-то... нет. Все эти слова — они же совсем не про неё. Потому что Гермиона — это жертва плена; это неспасённая подруга; это маглорождённая ведьма; это недостойная магии грязнокровка. Гермиона теперь — это так много разных слов, и они все противоречат друг другу, конфликтуют, спорят. Она ведёт кончиками пальцев по голове, слегка надавливая на скальп, и пытается унять этот шум и ругань в черепной коробке.       Гермиона рада, что она не там. И это её «там» — гораздо более размытое понятие, чем один особняк на границе с Шотландией. Её «там» отдаётся болью в боку и челюсти, жёсткой хваткой в волосах и саднящим, сорванным голосом. Её «там» пахнет смертью и кровью.       Никто, даже Гарри, не заставит её туда вернуться.       Гермиона подталкивает ногой одеяло, обнимая его бедром, и снова думает: жаль всё-таки, что Драко сейчас не здесь.

***

      В этот раз покраска стен идёт на удивление бодро. Мышцы всё ещё непривычно ноют, а теперь ещё и болят после вчерашнего дня, но Гермиона находит эту боль почти приятной и спокойно встречает её с каждым новым движением. Валик покорно скользит по ровной поверхности, и даже шуршащий мокроватый звук кажется ей сегодня приятным.       Она делает всего несколько перерывов в течение дня. Пару раз, чтобы проветрить комнату, когда голова начинает слегка кружиться, а в носу свербит от резкого запаха, бьющего чуть ли не напрямую в мозг. Ещё один — на пищу, хотя обедает Гермиона скомкано: горячая еда почему-то не особо манит её. В итоге она хватает кусок свежего хлеба, мажет на него масло и жуёт все это прямо на ходу. Джинни удивлённо приподнимает брови, наблюдая за ней, но никак не комментирует — видимо, слишком недовольная происходящим.       Гермиона с трудом отодвигает тяжёлый старинный шкаф и едва не опрокидывает его на пол, чудом удерживая в вертикальном положении. Она смотрит на голую неровную стену и закатывает и так подвёрнутые рукава старой рубашки Драко.       (Если бы он спросил, почему она взяла его вещь, Гермиона бы сказала, что поскольку он — главный маляр этого дома, то его вещи автоматически становятся униформой)       А дальше Гермиона активно соскабливает неровные выступы штукатурки, проходится наждачной бумагой, снова и снова шлифуя поверхность. И в какой-то момент совсем выдыхается, с удивлением отмечая: она устала.       Гермиона решает, что может продолжить работу и завтра, и отправляется в ванную комнату, на ходу стягивая вещи и бросая их в корзину с грязным бельём. Задумавшись, она набирает ванну вместо быстрого душа и опускается в горячую воду, вытягивая ноги.       Мышцы реагируют слишком благодарно на подобное баловство. Гермиона прикрывает глаза и откидывая голову на бортик. Не вспомнить о Драко было просто невозможно. Гермиона часто прокручивает тот день в своей голове, возвращаясь к ощущениям снова и снова. Она вспоминает его слова, его прикосновения, движения его пальцев и его поцелуи.       Сомнения улетают в сторону. Гермиона погружает руку в воду, опускает её на грудь, и медленно ведёт ею вниз, повторяя чужой маршрут. Она концентрируется на собственных ощущениях и почти перестаёт дышать, когда пальцы проскальзывают между бёдер. Гермиона совершает привычные ей круговые движения, слегка надавливая, но спустя несколько минут останавливается и разочарованно выдыхает.       Ничего.       Она смотрит понуро на собственное голое тело, ничуть не скрываемое прозрачной водой, и не понимает, что испытывать. По большей части, Гермионе... грустно. В глазах едва видна мутная пелена обречённого принятия, но Гермиона отмахивается от неё и уходит под воду так, чтобы на поверхности осталось только её лицо.       Все звуки, кроме прозрачного шума плотной воды, пропадают. Гермиона смотрит на потолок, слегка прикрывая глаза — те слезятся из-за верхнего света. И зачем она его только включила.       Тоска вновь появляется где-то за грудной клеткой, и в этот раз отдает горечью.       Гермиона лежит так, пока вода не становится совсем уж неприятно холодной, а затем ещё долго стоит под горячим душем и несколько раз намыливает всё тело чужим мылом. Оно так хорошо пахнет.

***

      Гермиона почти уверена, что перегрелась. Когда она, закутанная лишь в одно полотенце, распахивает дверь ванной комнаты, клубы горячего пара выскальзывают в коридор, а в лицо сразу же бьёт холодный воздух, приятно лаская покрасневшую кожу. Она делает чуть более глубокий вдох и выходит, босиком ступая по деревянному полу и оставляя мокрые следы. Спустя несколько шагов Гермиона останавливается и смотрит на дверь в чужую спальню с взвешенным любопытством.       Не найдя достойных причин «почему нет», она проскальзывает в спальню Драко, по-хозяйски плотно закрывая за собой дверь. Поверить, что эта комната — её, было всё так же легко, и Гермионе почти что тепло от этого чувства.       За окном ещё светло — закат только-только готовится окрасить всё в ярко-красный.       Она пробегая взглядом по вещам в его шкафу и снова ворует у него рубашку. Мокрое полотенце летит на пол, пока Гермиона медленно застегивает каждую пуговицу. Покончив с последней, она слегка ведет плечами и вжимает шею так, чтобы уткнуться носом в воротник и громко вдохнуть поглубже.       Гермиона делает серию из трёх глубоких вдохов и шагает к его кровати. Она откидывает край тяжёлого покрывала в сторону, не стягивает до конца, и ныряет в постель, уютно устраиваясь под мягким одеялом. Гермионе требуется всего несколько секунд и пара нелепых движений, в результате которых она переворачивается на неповреждённый бок, и её глаза, словно сами по себе, закрываются.       Она даже не замечает, как засыпает. Последняя мысль в её голове: она не видела Драко уже почти два дня.

***

      Она стоит перед тремя дверьми.       Все двери тёмные, высокие, старые — но каждая немного отличается.       Первая дверь — массивная, дубовая, с потускневшей серебряной ручкой. За ней слышится глухой стук — будто кто-то ходит туда-сюда. Гермиона знает, что это Орден, Гарри, Джинни, война, стратегические карты, план спасения.       Вторая дверь — тонкая, выкрашенная в бледный цвет. Вокруг витает запах чистых простыней и тонкого парфюма. Там родители, уютный дом, светлый мир, где её магии никогда не существовало.       Третья дверь — приоткрыта. Из щели тянет холодом, но не пугающим, а… слишком знакомым. Тишина. Драко?       Гермиона протягивает руку к первой двери, но в последний момент сжимает кулак.       Она касается второй двери, но когда пробует открыть, ручка крошится в пальцах.       Она смотрит на третью, но стоит перед ней так долго, что комната вокруг начинает разрушаться.       Пол трещит. Стены осыпаютя.       А потом сзади раздается чей-то голос:       — Если ты откроешь не ту дверь, ты снова вернёшься туда.       Гермиона не оборачивается. Она знает этот голос.       Её сердце бьётся о рёбра. Она не знает, что делать.       Она чувствует этот запах — запах сырого камня, крови и чего-то гнилого.       И тут третья дверь захлопывается сама.       И когда Гермиона тянется к ней, двери исчезают.       Она снова в старом особняке.       Тяжёлое дыхание. Холодный воздух.       На стене чья-то тень.       Голос раздаётся за спиной.       — Ты снова выбрала неправильно.

***

      Гермиона просыпается в рывке.       Лёгкие раздуваются в отчаянной попытке нагнать воздух, сердце заполошно бьётся в груди, и Гермиона громко стонет, сгибаясь пополам и зажмуривая глаза. Кожа мокрая от пота, и она чувствует, как волосы прилипают ко лбу.       Сон всё ещё цепляется за реальность, перекрывает её собой, как будто оставляя невидимый след. Она закрывает ладонями лицо и сдавленно выдыхает.       Она хочет выйти. Хочет, чтобы рядом был Драко.       Она сидит так несколько долгих минут, слушая только собственное дыхание. Потом медленно, очень медленно распрямляется. Скользит взглядом по комнате. Ничего. Никого. Только её одиночество.       Гермиона шевелит пальцами — и осознаёт, что сжимает ткань рубашки. Его рубашки. Это придаёт сил. Драко здесь нет. Но он где-то есть. Гермиона сжимает кулак на ткани и глубоко вдыхает.       Она выходит из спальни в тёмный коридор. Идёт босиком. Небыстро спускается по лестнице и проходит в сторону кухни, где горит свет. К её огромному удивлению, там пусто.       Её внимание привлекает небольшая записка на столе. Гермиона разворачивает её и быстро скользит взглядом по знакомому почерку Джинни. Девушка пишет:       «Видела, что ты уснула. Не стала тебя будить. Мне срочно нужно в Нору, но не переживай, ничего страшного не случилось. Просто маме нужна моя помощь. Не знаю точно, когда вернусь, так что лучше не жди меня.       P.S. я оставила тебе еду, будь добра, поешь что-то человеческое».       Гермиона перечитывает фразу несколько раз и не понимает, нужно ли ей волноваться. Зачем Джинни потребовалась в Норе? Значит ли это, что что-то случилось? Что-то плохое? Кто-то ранен? Кто-то... погиб?..       Гермиона останавливает свой поток мыслей почти насильно, запрещая подсознанию спорить с её решением себя заткнуть, и поворачивается в сторону плиты. Липкий страх кошмара ещё слишком реален, чтобы не бояться поддаться панике снова. Рядом с плитой действительно стоит накрытое тарелкой блюдо, и Гермиона рассматривает новую порцию картофеля с равнодушием внутри.       Поесть, наверное, действительно стоило, только порция для неё одной — слишком большая. Гермиона делает шаг в сторону и открывает дверцы верхних шкафчиков в попытке найти тарелку поменьше. На третьем по счету она спотыкается взглядом и удивлённо смотрит на открытую бутылку огневиски. Гермиона пытается прикинуть, кто его пил. Наверняка все?       В голове всплывает одна из тех нелепых мыслей, посетивших её в больнице — что она так и не знает, что такое похмелье. Гермиона слегка сужает глаза, задумчиво прикусывает губу и тянется за тяжёлой бутылкой из толстого стекла. Но не с целью действительно отравить свой организм слишком большим количеством, а просто попробовать выпить немного.       В конце концов, если люди пьют, значит, это им помогает, верно?       Еда остаётся нетронутой — вместо тарелки Гермиона хватает один большой стакан в свободную от бутылки руку и возвращается к столу. Она опускается на свой любимый стул и рассматривает янтарную жидкость какое-то время.       Эм-м, а сколько нужно налить?       Гермиона хмурится, чувствуя себя малолетней идиоткой, и внезапная злость на собственное незнание придает ей уверенности. Силиконовая пробка выскальзывает из горла с громким «чпок», и Гермиона наливает огневиски, останавливаясь на середине стакана. В голове проскальзывает вечный спор о том, пуст ли стакан наполовину или всё же полон. Она глупо фыркает и решает, что стакан наполовину — алкоголь, и это всё, что волнует её прямо сейчас.       Гермиона приподнимает стекло, слегка покачивая его и рассматривая, как жидкость переливается под тёплым светом, и подносит его ближе, принюхиваясь. Алкогольный запах резкий, и её первая реакция — отстраниться. Гермиона хмурится, но всё же повторяет попытку. Огневиски пахнет чем-то спиртовым, пряным, с лёгким мускатным ароматом и сладостью в самом конце.       Поколебавшись ещё немного, она всё же неуверенно касается губами края стакана и медленно делает первый глоток.       И чуть не захлёбывается.       Жидкость обжигает язык, горло, словно кто-то впрыснул огонь прямо ей в лёгкие. Она резко морщится, судорожно хватает воздух и с трудом глотает.       Тепло разливается по груди и опускается в живот.       «И люди делают это ради удовольствия?»       Она ставит стакан на стол, кривясь, но не убирает руку. Огневиски обжигает, но не так, как боль. Не так, как кошмары. Не так, как страх.       Гермиона облизывает губы — спиртовой привкус неприятно вяжет, но внутри разливается пустое, лёгкое тепло. Она задумывается. Смотрит на бутылку. А затем тянется к стакану вновь.       Она медленно подносит стакан ко рту, делает второй глоток, на этот раз заранее готовясь к обжигающему ощущению. В этот раз морщится меньше, но тепло в животе становится ещё сильнее.       Приятно? Нет. Терпимо? Да.       Она перекатывает жидкость во рту, ощущая, как огневиски оставляет горьковатый привкус на языке, и осознаёт, что это не так уж и плохо.       Ещё один глоток. Запах спирта уже не кажется таким резким. Жжение в горле смягчается. Тело начинает привыкать. Гермиона разглядывает стакан, наблюдая, как алкоголь почти ласково мерцает под кухонным светом, и чувствует, как тепло внутри медленно разливается по конечностям.       Это всё ещё не особо приятно. Но это даёт что-то другое. Что-то смягчающее. Что-то размывающее углы.       Она вытягивает ноги вперед, машинально касаясь босыми пальцами прохладного пола, и делает ещё один глоток, допивая содержимое стакана. Рука слегка ослабевает. Плечи оседают. В голове становится тише.       «Наверное, так оно и работает».       Гермиона тянется к бутылке. Добавляет ещё немного. Она не понимает, почему не остановилась, но, кажется, это больше не имеет значения. Пальцы гладят край стакана. Веки тяжелеют. Мысли теряют форму. Гермиона закрывает глаза.       Пьёт ещё.       Дышит.       И чувствует, как страх превращается в пустоту. Губы почти расплываются в улыбке, но взгляд цепляется за забытую книгу на полке. «Магическая токсикология и распад проклятий», — та самая книга, что посоветовал ей Драко в её первый вечер на этой кухне после больницы. Гермиона помнит, что место книги было в шкафу, за банкой с кофе.       И какие-то непонятные эмоции рождаются у неё внутри, где-то в глубине живота, заставляя Гермиону нахмуриться и тяжело сглотнуть. Через две с половиной секунды из её груди вырывает всхлип, а слёзы жалости к самой себе снова появляются в глазах — о, как же отчаянно Гермиона ненавидит их. Эти слёзы думают, что им можно всё — что они могут приходить, когда им вздумается, оставлять её, когда захочется. Гермиона злится, она почти что в ярости, и слёзы, словно в отместку, льются неконтролируемым потоком.       Гермиона переводит размытый взгляд в сторону бутылки и хватает её резко, больше не тратя время на стакан — она прикладывается к горлу и делает большой глоток, отрываясь от неё с громким выдохом. Глотка горит от такого объёма, и Гермиона трясёт головой, пытаясь прогнать ощущение, а затем зло пьёт снова. В отместку непонятно кому. Жмурится и глотает, глотает, глотает.       Когда губы, наконец, отлипают от горлышка, оставляя на нём влажный блестящий след, Гермиону почти что ведёт куда-то в сторону. Она резко моргает, когда картинка начинает плыть перед глазами, и ей приходится вцепиться в стол пальцами в попытке вернуть самообладание. Гермиона глубоко вдыхает, стараясь сфокусировать взгляд, но всё двоится.       Странное ощущение.       Всё смазывается, как будто она оказалась под водой. Руки становятся ватными, ноги теряют опору. Она покачивается на стуле, и только стол помогает ей удержать равновесие.       Алкоголь заполняет её изнутри, но на дне этого обволакивающего тепла что-то колет. Что-то… болит. Гермиона морщится, раздражённо трёт лицо ладонями, отгоняя глупую щемящую слабость. Голова тяжелеет, разум становится мутным, эмоции сплетаются в бесформенный ком, где нет ни начала, ни конца.       Но потом…       Что-то щёлкает внутри. Гермиона моргает. Ощущает, как мокрые ресницы слипаются. Она поджимает губы, вдыхает через нос и вытирает щёки тыльной стороной ладони, словно это могло стереть и саму слабость.       Хватит.       Хватит.       Она опускает руки, запрокидывает голову назад и глубоко вдыхает, позволяя едкому запаху алкоголя слегка очистить сознание.       Даже не понимая почему, она мысленно решает, что нужно идти в кровать.       Да, кровать — это хорошая идея.       Это звучит здраво, логично, правильно.       Гермиона тяжело поднимается на ноги, пошатываясь, и опирается на спинку стула, чтобы не упасть. Пол качается под ней, словно волна, но это не страшно.       Не страшно.       Не страшно.       Она делает шаг, затем ещё один, целясь в лестницу, но внезапно…       Мысль впивается в голову. Она останавливается. Мышцы напрягаются. Тепло алкоголя, которое смягчало границы, вдруг кажется не таким надёжным. В голове зашевелилась тревога.       Если она ляжет спать…       Если она закроет глаза…       Что если снова эти двери? Что если снова не та? Что если снова тот голос? Что если снова…       Нет.       Нет.       Нет.       Гермиона проводит руками по лицу, пытаясь прогнать этот страх, но теперь он обнажён, без привычного панциря защиты.       Она не может спать. Она не может видеть это снова. Ей нужно избавиться от этого.       Зелье.       Гермиона резко распрямляется, почти качнувшись вперед, и вспоминает — запасы зелья сна без сновидений всё ещё где-то здесь.       Её мысли путаются, но тело уже движется само. Она разворачивается и направляется в сторону маленького шкафчика, где точно должны быть запасы зелий.       Они должны быть там. Должны быть.       Гермиона практически врезается в дверцу, дрожащими руками отодвигает её и начинает искать. Бутылочки звенят, перекатываются.       Зелье должно быть здесь. Должно быть.       Глаза заметно щиплет, дыхание сбивается, а руки дрожат сильнее.       И вот. Холодное стекло. Тёмный флакон. Сон без сновидений.       Гермиона хватает его, даже не задумываясь, и дрожащими пальцами откручивает крышку. Резкий травяной запах пробивает спиртовой туман в голове. Она задерживает дыхание. Подносит к губам. И пьёт.       Гермиона глотает зелье быстро, жадно, даже не задумываясь о том, сколько на самом деле нужно. Оно жидкое, тягучее, со знакомым горько-ментоловым привкусом, но сейчас это не важно. Главное — чтобы подействовало. Чтобы стёрло всё. Чтобы стало тише.       Она зажмуривает глаза, чувствуя, как первый эффект накрывает её почти сразу. Не как удар, нет — скорее как мягкое давление, лёгкая вуаль, которая приглушает шум в голове.       Грудная клетка больше не так сжата. Сердце замедляется. Кожа перестаёт гореть от алкоголя и злости.       Хорошо.       Лучше.       Гермиона медленно выдыхает и закрывает флакон, даже не проверяя, сколько осталось. Пусть стоит здесь. Пусть ждёт.       Вдруг снова понадобится.       Она поворачивается к лестнице и делает первый шаг… и почти спотыкается. Пол мягкий. Как будто не твердый. Как будто плывёт.       Гермиона моргает, пытаясь сфокусировать взгляд, и давит ладонью на ближайшую поверхность — дерево шкафчика, холодное стекло бутылок, что угодно, чтобы зацепиться за реальность.       Тише.       Тише.       Она выпрямляется, делает ещё один шаг, потом ещё один, и только когда ощущает под пальцами край стола, понимает, что движется не так быстро, как привыкла.       Мир замедлился. Или это она замедлилась?       Неважно. Главное — дойти до кровати. Мерлин, наверное, не стоило пить зелье здесь, внизу.       Она босиком ступает по холодному полу, тянется к перилам лестницы и вцепляется в них обеими руками. Первый шаг — плавный, медленный. Второй — неуклюжий. Третий — почти шаткий.       Она тянется пальцами к следующим перилам, держится крепко, потому что без опоры — никак.       Голова тяжёлая, будто наполненная ватой. Мысли рассеиваются. Зелье мягко затягивает её в полусонное забытье, а алкоголь наверняка мешает ему работать ровно. Гермиона моргает медленно, чуть дольше, чем должна, и, когда глаза снова открываются, понимает, что уже на втором этаже.       Как?       Она не помнит. Но это не важно. Главное — её комната.       Гермиона замирает на месте, почувствовав странную вибрацию где-то в глубине дома. Звук не громкий, но непонятный.       Щёлк.       Как будто что-то сдвинулось. Как будто кто-то пошевелился. Она медленно поворачивается, прислушиваясь. Её сердце не бьётся быстро, но внутри что-то неприятно цепенеет.       Джинни?       Может быть, она вернулась? Может, ветер? Может, дом осел?       Гермиона делает шаг назад, хватаясь за перила лестницы и пытаясь разглядеть что-то в темноте внизу.       Она не боится. Но не понимает. Тишина становится плотной. Звук пропадает, словно его никогда и не было. Она хмурится, ощупывает взглядом коридор, а затем решает — показалось.       — Бу! — холодное дыхание обжигает ухо, а затем что-то сильно толкает её в спину, и Гермиона падает вперёд, не успевая схватиться за что-то вновь.       Рывок.       Толчок.       Мир ломается под ногами.       Она летит. Вниз.       Ступени врезаются в тело, одна за другой — резко, беспощадно. Удар в спину. Удар в бок. Голова бьётся о край лестницы, в глазах светит болью. Всё слишком быстро. Слишком больно. Рука пытается зацепиться за воздух, но ничего нет.       Лестница бесконечна. Пол близко. Последний удар.       Гермиона врезается в пол так жёстко, что из горла вырывается хрип. Очень больно.       Звук отдаётся в ушах глухим звоном. Тело не шевелится. Мир тает на глазах. Темнота обрушивается сверху. И Гермиона тонет в ней без остатка.