В русскую глубинку

Где-то на железной дороге, русская глубинка, 2006 год Раннее утро встречает спящим поездом, стучащими ложками, забытыми в стаканах, плавным «чух-чучух-чучух» и небольшими толчками вперёд от разгона. Николай морщится: зря всё-таки первый вагон. Он свешивает руку с верхней боковой полки — всё равно никто не ходит в пятом часу утра, — солнце вовсю светит ему в чувствительные глаза, поэтому он ненадолго прикрывает их и опускает шторку. Места мало, двинуться получается через раз, но не критично. Расслабленно выдохнув, Гоголь поправляет одеяло. Оглядывается по сторонам, решив всё-таки не доставать плеер и вслушиваться в новый альбом группы t.A.T.u., вместо этого раскрыв шторку. Он смотрит в окно, задумчиво поглаживая одеяло. Глубинка. Покосившиеся старые дома, зелёная летняя трава, покатые прогнившие крыши, поля, бескрайние поля. Романтично. Хмыкнув, Николай поправляет двумя руками подушку и закидывает руки назад, ударив по металлической полочке. Шикнув, он хватает её и возвращает на место, стараясь так сильно не греметь. Он прикрывает глаза, но сон не идёт, хотя чего бы не поспать в такой час — солнце поднялось, утро раннее, хочется тёплого чая без сахара да варенья малинового, как у бабушки на даче. Выдохнув, погладив себя по футболке с воротничком, будто у школьника какого, он усмехается: «Двадцать четыре — это уже не школьный возраст, слава богу». Он думает о том, что скоро будет станция, на которой надо спрыгивать, собирая все котомки, да бежать по горячему, прогретому лесу до дачи. Николай вздыхает блаженно, представляя, как с разбегу вбежит в дом, бросит вещи, поцелует бабушку и умчится, как в детстве, прыгать с тарзанки в озеро. Интересно, Ванька да Санька приехали уже, приедут ли вообще в этом году? Хотя, вроде в том году они договаривались, по-домашнему в новый год говорили, поздравляли, — всё должно быть в силе. Прокручивая в голове всё что можно и нельзя, начиная от новой книжки и старой перечитки «Мёртвых душ» и «Идиота» до текста какой-то до боли знакомой, но одновременно с этим совершенно неузнаваемой песни. Оглядевшись, Николай внезапно начинает мычать, собирая слова в строчки песни: — К северу, к северу, к северу едет поезд ночной, из глубинки в Москву… Приоткрыв глаза и осмотревшись по сторонам, он продолжает голосом, что едва громче шёпота: — Спит проводник, спят хмельные соседи… — Коль, ну ты нормальный? Николай распахивает глаза и встречается взглядом с Фёдором. Тот, до этого мирно спавший под одеялом у него на груди, поднимает недовольные фиолетовые глаза. — А я всё уснуть не могу… — невинно продолжает Николай, улыбнувшись ему. — Доброе утро, я тебя разбудил? — Конечно, ты, блядь, уважаемый, голосишь на весь поезд, а я лежу рядом с тобой и буквально чувствую, как сокращается твоя грудная клетка. — Прости. Просто так спеть захотелось… — Господи, — роняет голову ему на грудь Фёдор и прикрывает глаза, — что хочешь делай. — Тускло горят фонари у дороги-и, где-то вдали завывает гудок. — В голове у тебя гудок, Коль. — Ты злой, Федь, знаешь? — Помолчи? Меланхолично взглянув на пролетающие мимо пейзажи в окне, Гоголь внезапно начинает: — Течёт река Волга… Впрочем, тут же обрывается, потому что Фёдор бьёт его по груди и бубнит: — Верни Меладзе. — Вот уже стало светать понемногу, — выдыхает он, подтягивая к себе Фёдора ближе, — пасмурный будет денёк… — По радио говорили, в Петербурге дождь, — между делом говорит Достоевский. — Даже почти жаль, что мы не сможем это увидеть. — Коль, мы буквально едем в поезде на твою богом забытую дачу где-то под Казанью. Ты серьёзно хочешь обратно и в дождь? Несмотря на довольно мрачный и болезненный вид, Фёдор любил солнце. Он никому не признавался в том, что обожает те редкие дни, когда в Петербурге оно светит. Он тогда выходит на крохотный балкон на четвёртом этаже их хрущёвки, пять раз вместо стабильных трёх, и задерживается там несколько дольше, а в дождливую погоду и вовсе дымит в форточку или в комнате, уткнувшись носом в книгу. — Вера-а-а… ты одна осталась у меня… — Прости господи. — Если бы не лежачее положение, Федя бы перекрестился. — А что тебе не нравится? — вздёрнув светлую бровь и заправив одну из длинных прядей Достоевскому за ухо, тот улыбается. Фёдор смотрит на него нечитаемым взглядом. Поправляет подушку и прячется обратно под одеяло, когда слышит чьи-то шаги мимо. Гоголь с сожалением выдыхает. — Ты хоть немного спал? — Да. Часа четыре, — лишённые крови, бледные губы Достоевского расползаются в улыбке. — Ужас. Вам стоит отдыхать далее, мой дорогой товарищ. — Коля ойкает, когда в отместку под одеялом его тяпают за бок. — За что?! — Чтоб неповадно было, — хмыкает Фёдор. — Ну буду я спать, а ты-то чем займёшься? Судоку будешь разгадывать, как твой дед? — А может и буду! — Не кричи так громко, — парень морщится. — Прости. Николай достаёт наушники. Убирает чуть длинноватую белую чёлку, а после прикрывает глаза. — Будешь песни слушать? — Угу. — Будет Меладзе, — серьёзно смотрит на него Фёдор, — мне тоже дай послушать. Через пару минут в ухо заботливо просовывают наушник. Николай незаметно для себя засыпает. Его будит Фёдор, когда солнце уже ползёт к середине. — Одиннадцать тринадцать. Чай будешь? Завозившись, тот отвечает мычанием и тихим: — Угу. Встаю-встаю, Федь… — Я и не тороплю, — хмыкнув, Достоевский достаёт семечки в кулёчке из газеты, а после раскрывает большую страницу сканворда. День обещает выйти интересным. Николай ловко спрыгивает с боковой верхней полки. Лезет пальцами в чемодан. — Ты зубы чистил? — Тебя ждал. Откладывая кроссворд, он поднимается. — Пошли, соня. — Фёдор по дороге заплетает свои волосы в небрежный хвостик, который тотчас спускается ниже затылка. Они тормозят возле закрытых туалетов, едва не морщатся от запаха, но молчат. Николай смотрит на Фёдора, который рассуждает о том, чем бы им отобедать, пока время соответствует. Когда одна из дверей открывается, они проскальзывают вдвоём — так будет быстрее. Ну и не только поэтому. Николай, стоило им сполоснуть лицо и почистить зубы, прижимается к Фёдору с несколькими чуткими поцелуями, касаясь его губ почти целомудренно. Достоевский цепляет его за шею, вплетает пальцы в отросшие волосы, обезоруживая мягким поцелуем. — Феденька, — мягко говорит Николай, и тот никогда не признается даже себе, насколько слабым это его делает, — быстрее бы приехать. Я так соскучился по твоим объятиям. — Вы такой король драмы, Николай Васильевич, — смотрит на него с теплом Фёдор, когда тот тянется распустить небрежный хвостик, безвольно опуская руки после, — мы едем всего часов семнадцать. — И что? — Я буквально спал на тебе девять из них. — Но эти восемь были так мучительны! Слышится едва заметный смешок. — Пошли, пока на нас не начали коситься. — Да какая им разница вообще? — бурчит Николай, но выходит следом. — Пошли, у нас там новые кроссворды. Николай, сколько себя помнил, все эти кроссворды ненавидел. Но Федя так красиво выглядит, когда убирает волосы за уши и щёлкает эти судоку да сканворды будто орешки — щёлк-щёлк, и «Коль, он кончился». У них с собой таких десять. Мир вокруг возится, пока они преспокойно тягают чай из поездных стаканов РЖД, что звонко звенят при каждом резком толчке. — «Есть …, Надежда и Любовь». — Вера! — Это было очевидно, — черкает уверенно Фёдор, будто если он внезапно окажется не прав, то перекроит весь сканворд. — Молодец, — добавляет тот через время, немного пунцовея ушами. Николай светится как начищенный пятак. Уже совсем скоро, ближе к вечеру, он будет петь «Вера» Валерия Меладзе тысяча девятьсот девяносто шестого года выпуска, пока Фёдор рядом будет жечь зефир и разбирать стихотворения. И это правда всё, в чём они нуждаются по-настоящему. — Если с ума не сойду по дороге-е, сразу же в церковь пойду. — Я свечку тебе поставлю, если ты не замолчишь. — За здравие?! — За упокой, неспокойная душа твоя. — Вера-а-а… — Я сейчас сам с ума сойду. — Не преувеличивай, Федь. — Ничуть я не преувеличиваю, — флегматично резюмирует Фёдор, отпивая чай из стакана, который они таки купили на память. Николай смеётся, закидывая голову кверху и едва не ударяясь макушкой о полку. Фёдор давит в себе смех, прикрываясь журнальчиком.