Разбитое солнце

      Отец зажигают жёлтую свечу, присаживаясь на мягкий ковёр перед двумя детьми, пока мать закрывает занавески единственного окна в доме. Девочки сидят так тихо, что их сердцебиение перекрывает громкость собственного дыхания, они наблюдает за папой, как за шаровой молнией, в удивлении чистого детского страха и интереса, когда рассказывают страшилки или кульминации сказки, когда злодей свергает доброго воина и улавливает момент, чтобы высказаться о собственном нелёгком пути.              «Давным-давно, ещё когда врагом людей была гроза, болезнь и хищник, а не другой человек, в одной стране с щедрой землёй, плодами, которые не помещались взрослому мужчине в руки, слаще мёда, чистой, как родник, водой, реками и озёрами, и стаями, стаями животных, которых только можно и нельзя вообразить, пребывало одно сильное племя. Они жили счастливо, брали у природы ровно столько, сколько было нужно, чтобы прокормить себя и семью, не знали бед и горестей. Но однажды, во время вечернего пира гордый орёл спустился на землю, и стал расхаживать среди людей как их единокровный брат…»              Отец поднял руку в локте, сгибая пальцы и поднимая подбородок, словно изображая гордую птицу, которая гуляла во время торжества племени и выискивала нечто, о чем две маленькие слушательницы могли только догадываться. Младшая сестра приоткрыла пухлые розовые губы, скорее сидя на траве с жителями племени, нежели полноценно находясь в своей реальности.              «Но вдруг, гордый орёл замер как скала и указал, выбрал себе девушку, красивую, с длинными чёрными, как сама смола, волосами, прямыми, как капли осеннего ливня, и красно-карими глазами, словно наполненными кровью. Племя не хотело отдавать красавицу наглой птице, но тогда орёл пригрозил жителям, что если они не отпустят их вольно, то он позовёт сюда всех птиц и изничтожит племя. Никто из жителей не стал проверять слова орла, и они отпустили его, не пустив и стрелы им в след, когда его большие крылья унесли его и красавицу прочь, высоко в горы и облака. И племя забыло об этой истории, продолжая жить прежней жизнью…»              — Папа, я боюсь, — с трепетом заключает младшая, сжимая коленку сестры в качестве опоры и защиты.              — Тише, Апразия¹, — строго заключает мать, прошипев со скрещёнными руками, опираясь крыльями в стену у окна. Она переводит печальные глаза на старшую сестру, кивнув ей, чтобы та продолжила слушать, а супругу — чтобы продолжил рассказ.              «Спустя много лет, вернулась похищенная девушка, измотанная, худая, с седыми волосами, которые теперь казались серебром, а не черным золотом, как в её молодости, уставшая… Но возвратилась она не одна, а с двумя… Сыновьями. Были они высокими, крепкими юношами, с острыми красными глазами и гордым взглядом, будто стояли перед рабами, а не людьми. Жители спросили, кто это и где наглая птица, и девушка поведала им, что пара, пришедшая с ней, их сыновья, а сам отец, став старой и слабой птицей, сбросился в море на острые камни. Люди обратили внимание, как девушка отворачивается и боится сыновей, словно те не дети её, а враги…              — Нам не нужна порочная кровь здесь. Пусть они следуют за своим отцом, скалы и тина у подножья горы жаждут их гнилой крови, — прошипел сын старейшины, замахиваясь ладонью, но быстрая кисть с острыми когтями остановила его.              Старший сын, Луна, с широкими плечами, прямыми и черными, как у матери когда-то, волосами до низа спины, мутным взглядом кровавых глаз, сломал руку нападавшего и откинул его в толпу, не как тяжёлого охотника, а искусанное яблоко, и ахнуло поселение.       Младший сын, Солнце, с белыми, как молоко, волосами, длинными пальцами и толстыми венами по рукам, словно с рождения до сегодняшнего дня перетаскивал тяжёлые валуны с места на место, ухмыльнулся, и люди ужаснулись в третий раз. Клыки у него были, слишком острые, что с верхней, что с нижней челюсти. Он указал на одну юную девушку, которая, слышав истории о том, что сотворил орёл с их матерью, рванула в лес. Солнце догнал её и забрал с собой вглубь леса.              — Вы не можете приходить и отнимать, молчать и бить.              Но гордый сын указал на возлюбленную вожака, а когда тот ринулся защищать жену и детей, то голова его острым махом Луны полетела с плеч. И забрал он его жену высоко в скалы, и сколько бы племя не старалось вернуть похищенных, не могли они и следа найти.              И тогда для людей… Разбились облака.»              Старшая дочь вздохнула от ужаса, сглатывая и всматриваясь в тающую, плачущую воском от огня свечу, обернувшись к матери, которая скрыто заглядывала в занавески, словно проверяя, на упала ли и луна на землю, как по рассказу отца.              — Мы же не как они, да? Мы же хорошие девочки, — снова промычала младшая дочь в ужасе, сжимая кисть сестры, и на сей раз, та сжала тонкие пальцы малышки в своих холодных от страха. — Мы никого не хотим обижать.              — Вы очень хорошие, добрые умницы, — посмотрев со скорбью на старшую, — но историю нам нужно… Дослушать до конца.              «Казнили мать сыновей за то, что она привела их, а не сбросила в младенчестве со скалы, но не было толку от этого. Годы шли, и сыновей, и сыновей сыновей гордого орла с каждым летом, зимой, весной и осенью становилось всё больше. Они владели воздухом, обращая свои руки в крылья, когда им вздумается, владели силой, превращая ноги в хищные лапы птицы с острыми, как лезвия, когтями, и владели женщинами… Они были привлекательнее и сильнее, а тех мужчин из людей, кто осмеливался бросать им вызов, раздирали, женщин, что не шли по своей воле — они брали силой или утаскивали далеко в скалы, горы и леса.       И вот, спустя много лет, разбилось для людей и… Солнце.       Ибо из яйца одного орла вышел вовсе не сын, а дочь.              Прозвали их люди гибридами, потому как те не отличались видом от обычного человека, но владели возможностью силы и полёта, и осмелели гибриды после первой женщины — первой дочери их отца-орла, начав убивать не только мужчин. Всё больше и дальше шла семья орлов, распространяя свою власть на четыре стороны мира, принося с собой птенцов, но забирая много, много людей.       С каждым веком гибриды поглощали всё больше земли и власти, но стали они и… Поглощать людей. Их плоть и кровь давала гибриду то чувство насыщения, какой человек мог испытать лишь в экстазе и чистом удовлетворении, но не только в наслаждении нашлась польза. Орлы, ставшие охотиться на людей, становились лидерами стаи из-за своей силы и скорости и приучали своих детей к тому же.              Тысяча лет канула с той поры, как ступили Солнце и Луна на берег земли, где жило то племя, и изменилось слишком много, чтобы исправить. Люди теперь также редки как листья на деревьях поздней зимой, и каждая встреча с гибридом для последнего — большая удача, а для человека — последняя.»              Отец потушил свечу между пальцев, мать отошла от окна, дабы разжечь камин и разбавить темноту комфортным слабым светом.              — Страшная сказка. Папа, я не стану кушать людей, — младшая преобразовала руки в пушистые крылья, слабо махнув ими пару раз, пока мать не зашипела на девчонку, потому как поток ветра спугнул костёр камина.              — Ничего, Апразия, — мрачно отрезает родитель, но его тяжёлый взгляд висит только на старшей дочери, — ведь это всего лишь сказка.              

☼

             Они отвели девочек в сторону, закрывая дверь в их комнату, оставляя лишь лунный свет в качестве свидетеля тихих детских разговоров. С прошедшими минутами, голоса из спальни родителей стихли окончательно, а свет костра перестал проглядывать под дверью, и малышка выдохнула, сжимая волнистые тёмные пряди родной сестры.              — Как ты думаешь, люди вкусные?              Старшая усмехнулась, отворачивая голову так, чтобы освободить пряди из пальцев девочки, убирая их на другую сторону подушку, после прикладываясь обратно, дабы погладить её по волосам и нежно ткнуть по кончику носа:              — Ты же сказала, что не хочешь их есть, но попробовать не откажешься? — хихикнула, пощекотав ребра малышки, которая не разделяет веселья, и фыркает, ворочаясь от чужих пальцев.              — Не хочу я их пробовать, чего это? Просто чего их кушать? Они же как мы, — милое детское ворчание.              Сестра перестаёт касаться младшей, убрав мешающую прядь с круглого лба девочки, томно вздыхает, чуть приподнимаясь на мягкой податливой подушке и выдыхает, словно стараясь изобразить приятную усталость и сонливость, хотя даже в таком юном возрасте понимает, что напуганного ребёнка не так уж легко уложить спать.              — Думаю, папа придумал сказку, чтобы… Ну, чтобы мы не дурили и не обижали других. Те мальчики из его истории…              — Луна и Солнце, — волнительно поправляет малышка.              — Да, Луна и Солнце, они обижали племя и… Нельзя так поступать, с людьми, гибридами, животными и насекомыми, да? — ребёнок кивает головой в чётком согласии. — Да, просто будем не такими, хорошо?              Девочка повторно кивает, улыбается и льнёт к сестре, как к любимому плюшевому мишке, всё реже моргая длинными ресницами, и плавно расслабляя хватку на ткани туники старшей:              — Ты пахнешь… Вкусно… — мямлит малышка в полусне, — как карамельный леденчик… — Старшая выдыхает в её макушку.       

☼

      Девочки веселились на снежном поле, кидаясь снегом и иногда борясь, как настоящие воины, заваливая друг друга в снег, иногда сами падая и хохоча, делая снежных ангелов, иногда создавая перемирие и катая шары, чтобы создать себя врагов в виде снеговиков, ломая тех, что более кривые, и подправляя более симпатичные варианты.       Мать выдохнула, прикрыв занавеску и подходя ближе к кровати. Отец тихо скоблит кинжал, стараясь сделать его как можно более острым и чистым от предыдущих битв. Услышав визг, родительница ринулась обратно к окну, выдохнув, видя как девочки катаются по белоснежной земле и заливаются звонким смехом, пока младшая попутно пытается вытащить комок белого огня, что обжигает ту колким холодом, из своей куртки.              — Через несколько месяцев у волны день рождения, — устало-томно заключает женщина, не открываясь от наблюдения за детьми. — А её сестре стукнет семнадцать. — Оглянувшись на супруга, — сам прекрасно знаешь, что гибриды окончательно расцветают в этом возрасте.              — Знаю. Ты впилась мне в плечо спустя неделю после своего семнадцатилетия. — он покрутил клинок на свету, осматривая.              — Это другое. Предлагаешь им спариться, чтобы увести угрозу? — прошипела мать, разворачиваясь к окну. — Апразия часто спрашивает…              Мужчина встаёт с темным взглядом, откладывая кинжал в кожаный чехол, после убирая подальше от вероятности быть обнаруженным. Он хмуро разглядывает жену, прежде чем ступить к ней на шаг ближе с расправленными плечами и грудью.              — Я знаю, что она спрашивает, и спрашивает не одну тебя. Почему мы заставили их спать раздельно, почему каждый месяц я забираю младшую на недельную охоту, почему волна не с нами, почему мы запрещаем ей заплетать волосы, я всё это знаю! — женщина сглотнула, но она не испытывает гнева или тревоги, ибо знает, что собеседник злится не на неё, а на распоряжение судьбы.              — А о запахе, она спрашивала тебя, — на плечах говорящей начали выступать тёмные перья, — про запах старшей, интересовалась?              Отец моментально отступил и замер, как будто кипятка хлебнул, не понимая, что только что сотворил. Меж его бровями появляется морщинка, когда перья жены полноценно вырастают до локтей, начиная проявляться всё ближе и ближе к кистям.       Женщина выдыхает, отклоняя голову и убирая очертания, выдающее в ней гибрида, обходя человека и берясь за голову пальцами, тот преследует её взглядом, как хищник — цель охоты.              — Что ещё за вопрос про запах? О чём ты толкуешь?              Видимо, не желая обсуждать данную тему, но нечаянно раскрыв подноготную, она дышит чаще и хмурится до боли, разворачиваясь и пытаясь расслабить напряжение в плечах, сжимая губы, словно пытается ещё и удержать слезы.              — Скажи мне. Скажи мне, что Апразия хочет узнать? — но супруга лишь прикрывает рот рукой с длинными ногтями. — Что?.. — Куда более медленно проговаривает мужчина.              Становится предельно ясно, что женщина мечется, и метание её становится в разы сильнее, когда муж подходит к ней и берет за бицепсы в невербальной просьбе признать страшную, и такую изнуряющую тайну, хотя женщина понимает, что от самого признание ничего не измениться, и никому из них, ни родителям, ни их дочерям, не станет проще. Она качает головой, и слезы наконец срываются каплями ливня по её острым скулам и бледным щекам, а клыки впиваются в нижнюю, ненароком пустив кровь, которую женщина даже не замечает от стресса.              — Всё мурчит, почему старшая так сладко пахнет. Думает, что это «женские штуки», потому, видимо, и интересуется только у меня, — наконец срывается мать, рассказывая скорее потолку дома, нежели слушателю.              — Что? — его пальцы замирают, сам он бледнеет до цвета молока. — Что она спрашивает? — Но женщина качает головой, не в силах повторить, слизывает плазму с зубов, обращаясь к зрительному контакту, как к спасителю. — И ты молчала?! Молчала об этом!              Он качнул её, выпустив из рук, почти отбежав широкими шагами к окну и закрывая рот, видит, как резвятся девушки на снегу, пока в его душе кипит буря и разливается по венам и сосудам, поджигая каждую нервную клетку, каждый миллиметр его тела до крика агонии.              — Как давно? Как давно Абразия скулит об этом?              — Два месяца, — надавливает пальцами на веки, как пытаясь отвлечься на любое движение и касание, лишь бы не участвовать в данном диалоге.              Мужчина оборачивается, в итоге, выполнив заветное желание супруги — она замирает, смотря на то, как по его бледному, но обычно уверенному и твёрдому лицу, бегут горячие слезы, скатываясь до крепкой загорелой шеи и впитываясь в тунику.              

☼

      — Надо же, какие люди, прямо с верхних выступ горы, погляди-ка, Морра, сам советник правителя спустился.              Названный едко подпевает:              — Какого из трёх? Тирана, шута или хлюпика?              Обсуждаемая персона поворачивается к ним, его глаза гибрида отвечают ярким светом на две пары светящихся огней напротив него. Парни перестают мурлыкать как два идиота, заткнувшись, поправляют плечи и чистят горло, пряча взгляды как нашкодившие щенки.              — Извините, господин Кон. Мы же шутим, вы знаете, — вдруг с улыбкой полного придурка добавляет второй. — Мы уважаем и чтим нашего правителя… Ну и, его братьев, конечно, они тоже отлично справляются с…              Кон хмыкает, не поворачиваясь и вглядываясь в темноту горизонта.              — Умолкни. И хватит тереться у входа, хоть пару кругов осмотрели бы на крыльях, — взглянув на ночное небо, — а то эти хищники Чио… — Тон становится холоднее, — раздражают.              Раздаются хлопки расправляющихся крыльев и скрип когтей об камень прежде, чем подчинённые успевают взмыть в небо, старший добавляет:              — Карету не трогать. Это новые горничные на нижний этаж, — охрана хихикает и подсвистывает, прежде чем взлететь. Мужчина остаётся на месте, осматривая темноту.              Черные лошади мчатся как буря, настоящий ураган на тихую гавань, их фырканье раздаётся устрашающим звуком в густой ночи. Они бегут быстро и сильно, словно спасаясь от стаи голодных волков и бешённых псов, но в реальности карету, разумеется, никто не преследует. Копыта настолько тяжело обижают землю, что отбрасывают её в скорости, и если бы лошадь бежала на одном месте, то через несколько минут подобной пробежки, раскопала бы достаточную яму для ловушки на медведя. Они мешают снег с сухой замёрзшей землёй, торопясь, торопясь, как ошпаренные. Иногда мерещится, что они и вовсе не заботится о карете или та пуста, потому как объект местами так сильно качается из стороны в стороны, что вот-вот перевернётся.       Тёмная фигура, гибрид Чио, провожает взглядом мчащуюся карету и парнокопытных, прежде чем взвыть со скалы в воздух в направлении горы, дабы, разумеется, сообщить об этом своему господину. Охранники ухмыляются, когда видят пряжку, спешащую в сторону их тёплого места, с которого их так благородно прогнал советник Кон.              Последний дожидается, видя, как животные мчатся прямо на него, и не сбавляют скорости, видимо, собираясь со всей дури разбиться о тяжёлый камень, тогда гибрид расправляет широкие серые крылья с темными перьями, стоя гордо и твёрдо на земле, только тогда копыта упираются в землю и едут, боясь столкнуться с когтями потомка орла. Земля, которая тормозила, образуется в небольшой песочный замок, который наезжает на носки обуви мужчины, на что он щурит глаза в короткой обиде. Кон обступает лошадей, похлопывая их горячие от усилия спешки бока и пульсирующие мышцы спины, пока те возмущённо бурчат на собственном языке и опускают уши, когда гибрид подходит к карете. Он берет ручку, словно опасаясь обжечься, и наконец надавливает на неё, открывая доступ к спрятанному субъекту. Покрытая тканями персона осторожно кладёт тонкие пальца с аккуратными короткими ногтями на когтистые фаланги мужчины:              — Добро пожаловать, красавица-дочка. — мягкий низкий голос Кона кажется единственным спокойным светом в всепожирающей темноте.