Нить Ариадны

Серые камни. Они были повсюду – сверху, снизу, вокруг. Обступали плотными рядами, угрожающе нависали над ней, стремясь сдавить и без того маленькое создание. Заслоняли солнце. Мешали идти вперед. Она потерялась. Она кричала в камень, как иные кричат в пустоту. Она кричала: «Pappa! Pappa!» Ее голос ласточкой взмывал вверх и падал вниз жалкой острокрылой фигуркой, распластываясь на плоской холодной брусчатке. Она потерялась. Ее отца – единственного существа, которое всегда находилось рядом с ней – не было рядом. Он отошел куда-то – должно быть, достать нечто, что она воспринимала как сладкий витой рожок, не умея его назвать – и не вернулся назад. Прежде она не знала слов, лишь звуки, вкусы, запахи и краски. Вкусы были горькие и сладкие, запахи – нежные и резкие, краски – яркие и тусклые. Но, если бы ее спросили о звуках, она не сумела бы их описать. Мир мелькал вокруг вереницей пестрых пятен, и только звуки хоть как-то выделялись на их фоне: звуки были д р у г и м и. Звуки – она никогда не назвала бы их именно так – ни с чем не смешивались, ничего не касались. Они были прекрасны: она тянулась за ними, точно за сладостями, но они не давались ей в руки, в отличие от рожков: те посылались свыше хотя бы иногда. “Свыше” – это означало отцом, который всегда был с нею. Только она и он. Больше не было никого, никогда; мимо проплывали тусклые силуэты с нечеткими формами, они издавали ш у м, мешавший распространению звуков. Звуки же исходили из рук отца; они срывались с палочки и летели в пространство, танцуя перед ее расширившимися глазами. Отец никогда не обращал палочку к ней – но звуки танцевали для нее, она точно понимала это, не зная, что значит «танцевать».  Она приподнималась на цыпочки и протягивала к ним ладони, но они только смеялись над ее неловкими усилиями. Ничего ей так не хотелось, как их поймать… и поймать его взгляд. Он редко говорил с ней, и тем сильнее она любила ощущение от его голоса, любила взмахи палочкой и его шаги – медленный, мягкий, шуршащий звук, успокаивающий все ее страхи. А теперь не было ни шагов, ни звуков. Был только камень, и посреди этого камня была она, она одна. Она металась среди тяжелой серости, она плакала, она задыхалась от слез, но дороги обратно не находилось. Силуэты мутнели в отдалении, постепенно угасая в узком туннеле между высокими стенами. Ждать помощи от них смысла не имело: они не существовали в ее месте, она – в их. Но она все равно следила за ними безнадежным взглядом, не отдавая себе в этом отчета. В одном из них серость сгустилась так, что стала почти черной. Силуэт отделился от ряда остальных. Он становился все больше и все чернее, и стало понятно, что он движется по направлению к ней. Этого не могло быть: силуэты ни разу не пересекали границы, всегда оставаясь снаружи. Границы умел преодолевать лишь отец, он легко выходил и входил обратно. Прежде ей было только одиноко, теперь стало страшно. Мир рушился на ее глазах; стена крошилась, а она ничего не могла с этим сделать. И лишь беспомощно смотрела, как фигура подплывает все ближе, ближе и наконец наклоняется к ней. – Кого ты зовешь, дитя? – произнес дивный голос, складывая звуки в первое гармоническое единство. ________________________________________ Над полированным письменным столом черного дерева мерно тикают старинные коричневые ходики с позолоченными шишечками на длинных цепях. В камине уютно потрескивают дрова – на дворе январь, и Цюрих засыпало белым снегом; пейзаж в высоком окне, со своими пушистыми елями, теплыми слюдяными домиками фонарей и красными черепичными крышами, напоминает рождественскую открытку. В кабинете царит почти домашняя атмосфера: глаз отдыхает на темно-зеленых обоях, зеленых же занавесках и покойном, мягком кресле цвета мха.  В кресле сидит изящная женщина невысокого роста, с аккуратно убранными волнистыми волосами, тонкими чертами лица и внимательными темными глазами. Она являет собою тот распространенный тип южной еврейской красоты, которого не добиться никакими ухищрениями; который, точно экзотический цветок, вольно произрастает даже в северных краях и вызывает завистливую враждебность у местных дам, тщетно мечтающих о таких же густых ресницах и ярких взорах. Кристина со своей кушетки любуется ею исподтишка, надеясь, что это будет незаметно; сама она отнюдь не может похвалиться чем-то подобным. У нее безнадежно светлые брови, глаза и кудри; она ненавидит встречать свое отражение в зеркале по утрам, и, хотя доктор Сабина Шпильрейн уверяет, что это вполне закономерная часть проблемы пациентки, сама Кристина прекрасно понимает, что дело здесь в другом. Со своей непримечательной внешностью она просто сливается с окружающим фоном и вызывает у прохожих на улице либо презрение, либо брезгливое равнодушие. Откуда-то она знает, что не должна уделять этому факту слишком много внимания, но помимо ее воли это ее все равно удручает. Доктор Шпильрейн слушает участливо и чему-то кивает, неторопливо занося пометы в свой блокнот по мере рассказа Кристины. Доктор Шпильрейн совсем молода; ей нет и тридцати лет, она еще учится на медицинском факультете городского университета, но уже занимается частной практикой. Кристина нашла ее по объявлению в газете, которую она листала наудачу, в поисках хоть каких-то сведений, которые сумели бы ей помочь. В объявлении предлагалась бесплатная поддержка для людей, страдающих душевными расстройствами: доктор нуждалась в стажировках и искала подопытных для проверки своих теорий. Кристина охотно согласилась предоставить ей материал для исследований, так как терять ей было нечего, а денег у нее, учитывая обстоятельства матушки, было немного, и она не могла позволить себе настоящее лечение, скажем, у доктора Юнга, учителя Шпильрейн. – Итак, вам снится, что вы были немой и потом в результате потрясения избавились от немоты, – подытоживает доктор, поднимая на Кристину доброжелательный взгляд. Ее немецкий безупречен, но мягкий акцент выдает чужестранку: в отличие от своей пациентки, Шпильрейн переехала в эти места из значительно более далекой страны – загадочной Российской империи. Должно быть, ей было трудно привыкнуть к скучным швейцарским порядкам после столь экзотичного края, думает Кристина, но тут же одергивает себя: по крайней мере, Сабина помнит свою родину, чего ее пациентка не может сказать о себе. – Не совсем, – мямлит Кристина, не умея точно выразить свою мысль. – Как часто повторяется этот сон? – спрашивает Шпильрейн. – Каждую ночь, – послушно отвечает Кристина. – Как давно это началось? – Полгода назад. – Меняются ли события во сне или он всегда один и тот же? – Один и тот же. – Что вы имели в виду, ответив: «Не совсем»? -------------------------------------------------------------- – Ты не умеешь говорить по-французски, – раздались те же мелодичные звуки, что были обращены к ней до этого. Интонацию она понять не могла, но ощущала исходящее от них тепло. – Ты иностранка. Полагаю, шведка, судя по тому единственному слову, что ты сейчас кричала. И ты, очевидно, потерялась. Она почувствовала, как ее подняли в воздух и прижали к груди. ...Доисторическая, смутная память о чем-то подобном оживала в ее крошечном тельце с каждым его шагом. Он – она предпочитала думать, что это был Он, как и ее отец, хотя и не была уверена в его принадлежности к тому же роду – да и родов не знала – запахнул над нею свой плащ. Притиснутая к жесткой опоре, с головой укутанная в черную бархатную ткань, она было недовольно закопошилась в ее складках, но тут же была обездвижена твердой, худой рукой. – Тшшш, тшш, – глубоко и мягко прошептали над ней. – Не нужно сопротивляться своей судьбе. И после недолгой паузы, в такт шагам, качающим ее, точно волны тот корабль, на котором они с отцом приплыли на эту землю: – Как и я не должен сопротивляться своей. ----------------------------------------------------- Зала могла бы показаться мрачной, хотя в ней и горели свечи – много свечей. Ниши в каменных стенах были прикрыты бордовыми портьерами, расшитыми золотыми нитями и перехваченными черными шнурами; на многочисленных полках черного дерева громоздилось великое количество книг; в огромном мраморном камине пылал огонь, языки которого отбрасывали на стены зловещие оранжевые отблески. Светлая тень – удивительное и тревожное явление. Девочка сидела на низеньком табурете и смотрела на пламя, не умея подобрать ключа к этому образу. С тех пор, как ее принесли сюда, она не видела и не слышала никого: силуэт, принявший ее под свой плащ, будто бы растворился в густом и тяжелом воздухе этого места. Если бы она когда-нибудь посещала восточный базар, то сказала бы, что здесь пахнет ладаном, сандалом и воском; странный выбор для гостиной, но и сама гостиная была странной. Девочке было не с чем сравнивать, иначе она бы удивилась и даже, пожалуй, испугалась. Ей же было все равно, как выглядит комната, ее смущало одиночество. Как бы редко ни говорил с ней отец, его присутствие ощущалось всегда, здесь же как будто снова стало совершенно пусто. Девочка поежилась и обхватила себя руками, закрыв глаза и представив, будто это обнимает ее Другой. Но долго так сидеть она не могла; глаза пришлось открыть снова, и снова столкнуться с действительностью комнаты, где находилась только она сама и окружающие ее вещи. Потрескивание дров в очаге; потрескивание свечных фитилей; отдаленное шуршание портьеры. Звуки медленно собирались вокруг нее, точно маленькие домашние духи, древнеримские лары или шведские ниссе, но от них было еще тоскливее – в них не было отдельных, самостоятельных душ, они не обращались к ней, они не ждали от нее ответа. Что-то надавило на ее грудь и глаза. Неведомо каким образом, она снова оказалась зажата между серыми плитами, они не выпускали ее, сходясь все ближе, ближе… Дышать все сложнее, твердая масса опускается на нее, хочет навсегда похоронить под собой… из-под опущенных век закапали на щеки горькие, бессильные слезы – изменить ничего нельзя, ей не выбраться из-под глухонемой тяжести бесцветного камня. На пороге сна             Утихает стук,             И встает луны             Серебристый круг. Девочка резко подняла голову, озираясь по сторонам. Откуда-то издалека выплывала, ища ее жалкое обездвиженное тельце, тихая, осторожная нежность. Все еще упираясь ладошками в тусклую поверхность глыб, она уже чувствовала трепет тонких и мягких пальцев на своих плечах. Ее затылок оказался в чьей-то теплой ладони. Медленно, бережно, почти неощутимо ее вытаскивали из завала, настойчиво и ласково высвобождали из злой щели, гладили по волосам, утирали исказившееся в судороге лицо, проходились подушечками по бровям, щекам, подбородку. Сажали на колени, укачивали в объятиях, укутывали в пуховое одеяло. Я уже в пути,             Поднимаюсь ввысь,             Ты за мной лети,             Ты со мной лучись. Ноги ее размякали, как будто делаясь невесомыми; плечи расслаблялись, словно с них сняли непосильный груз; внутренности обращались в жидкую кашицу и растекались внутри нее, и вся она теряла тяжесть, не только каменную, но и свою собственную, внутреннюю тяжесть – становилась легкой, как перышко, и теперь уже ей пришлось ухватиться за свой табурет, чтобы не взмыть к потолку.             Там, бродя во сне             По полной луне,             Я ягненка нашел –             Сам пришел ко мне.             А потом звезду,             Как цветок, сорвал,             И ягненок с ней             На лугу играл;             На зеленом лугу             Со светлой звездой             Мой ягненок сиял,             Как луч золотой. Угрюмые краски комнаты внезапно засеребрились; темные готические своды засияли звездными бликами, точно ночное небо над пустыней. Все перед нею преобразилось: там, где по углам теснились тревожные тени, заиграли золотистые улыбки, огонь в камине дружелюбно приветствовал ее пчелиным роем искр; портьеры согревали, защищая от сырого холода снаружи. Голос раздавался уже совсем рядом, мелодичный и благоуханный, как медовые бутоны на деревенском лугу. Одна из портьер отодвинулась, и он стремительно вошел в комнату – тот, кто принес ее сюда, кто оставил одну и кто пел. Темный силуэт, высокий и худой, в длинной черной хламиде, скрывающей его очертания, в черной маске, прячущей его лицо. На голове его полыхал черный пожар: волосы вздыбились, будто языки огня в камине; никогда прежде она не видела такого буйства. Солнечные карие глаза в прорезях бархата также горели, но другим, более странным огнем. Он приблизился к ней, сохранив, впрочем, некоторую дистанцию, и посмотрел сверху вниз долгим, внимательным взором, пробирающим ее до костей. – Ты поняла мою песню? – осведомился голос, бывший настолько же мягким, насколько острым был взгляд. Она не понимала ничего и беспомощно смотрела на него со страхом и одновременно с облегчением. – Хорошо, – вздохнул он. – Мы начнем постепенно. ---------------------------------------------------------- – Фрейлейн Дайе, – повторила доктор Шпильрейн. Кристина тряхнула головой, отгоняя непрошенные картинки. Вопрос доктора так и остался подвешенным в воздухе и, помолчав, она проговорила: –  Возможно, не совсем немой, скорее... невежественной? Невосприимчивой? Доктор задумчиво постучала карандашом по странице блокнота. – Как вы предполагаете интерпретировать этот сон? Кристина закусила губу. Доктор Шпильрейн строго следовала методу своего наставника в том, что касалось обращения с пациентами. Она никогда не навязывала своего видения первой, позволяя девушке самой прийти к каким-то выводам, но для той это было далеко не всегда легко. Честно говоря, она надеялась, что доктор скажет все за нее, но надежда эта никогда не оправдывалась. – Полагаю, серые камни могут выражать мой страх перед незнакомой средой. Я бегу по этому длинному коридору без надежды на выход, и в определенный момент меня спасает не отец, приведший меня в эту среду, а черная фигура, лица которой я увидеть не могу. Но почему черная фигура? Почему она в маске? – Я предлагаю условно называть его Безликим, – отозвалась доктор. ----------------------------------------------------------- – Ты будешь повторять эти слова за мной, – произносит силуэт-без-лица на ее родном языке. Шведская речь льется из его незримых уст непринужденно, как будто к ней обращается отец. Она смутно понимает, чего он хочет от нее, хотя до конца все равно не уверена в целостном значении фразы. Слишком редко она слышала формы человеческого языка. Как бы ее ни наставляли, картины перед ней не складываются в звуки. Связи между означающим и означаемым не удерживаются в ее голове. Все, что она видит сейчас вокруг себя, мог бы описать автор, сочиняющий о ней роман. Возможно, ее создатель. Но не она сама. – Судя по виду, тебе уже лет шесть, а понимание, как у младенца. Но меня мало волнуют твои способности к шведскому. Сейчас ты во Франции, и тебе придется выучить язык этой страны. Он указывает на свечу. – Lumière [свет], – раздается глубокий и чудесный голос. – Lu… lu…mière, – запинаясь, грубо, неловко вторит ему она. – Lumière, – говорит он еще раз, явно недовольный ее повтором. – Lu-mière, – чуть увереннее воспроизводит девочка. Тишина. Только дрова еле слышно потрескивают в камине. В третий раз в этой тишине звучит ясное: – Lumière. И тут происходит нечто невероятное. Каждый звук, выпеваемый этим голосом, как будто начинает светиться в темном воздухе каменной залы. «L» – жидкое сияние, льющееся в ее глаза, точно солнечный луч с неба. «U» – путь, который оно к ним прокладывает. «M» – мягкость и постоянство этого движения. Огромные сияющие звуки складываются в единое, безмерно яркое слово – свет, разгорающийся в комнате и в ее голове. Ей становится понятно: ничто, никакая другая последовательность не может быть связана с этим явлением. И она, позабыв о всякой робости и смущении, кричит, точно встревоженная птица, с беспредельным восторгом и наслаждением: – Lumière! Lu-miè-re!! Lumièèèère!!! Эйфория еще не успевает развеяться, как силуэт-без-лица указывает на пламя, играющее в очаге, и поет: – Feu. – Feu! Feu! Feu! – восклицает она радостно, уже не боясь ошибиться. – Cierge. – Cierge, – это звучит почти мистически, и она с ужасом и интересом одновременно прослеживает его жест, когда он показывает ей толстую восковую опору того, что они назвали «lumière». – Livres, – тянет он загадочно, щедро обводя рукой книжные россыпи в этой комнате. – Livres! – Bibliothèque! – Bibliothèque! Существительные вспыхивают одно за другим, будто молнии, пронзая ее виски, причиняя боль и наслаждение, впечатываясь в ее податливое сознание, как следы от молота в расплавленное железо, и оставаясь там навсегда. Слова - точно отражения луча, который опускается на зеркало, но не остается там, а отскакивает от него, ища все новые и новые поверхности для продления своего существования в этом мире. Но внезапно он перестает именовать вещи и их признаки и вновь пристально смотрит на нее. Затем резко наклоняется к ней и прямо указывает на нее пальцем, закованным в черный шелк. Голос его звучит теперь необычайно сурово, и с железом – твердым и холодным – можно сравнить уже его тембр. И в то же время он – поразительнейшим образом – становится даже прекраснее, чем был прежде. – Ariane. Ma disciple [Арианна. Моя ученица]. – Ariane. Ta disciple [Арианна. Твоя ученица], – покорно отзывается она, отрекаясь от всех прозвищ и имен – впрочем, не имевших никакой связи с нею –, какие когда-либо обращал к ней отец. И в этот самый миг что-то в ней меняется: восторженное и смиренное приятие рушащегося потока преображается в новое, неведомое доселе чувство – волю к знанию, свободный порыв, который не остановить никаким опасением, никакой робостью. Она указывает крошечным пальчиком на него и отважно спрашивает, воспроизводя только что усвоенное слово: – Et toi? [А ты?] Его взгляд меняется тоже, темнея от изумления: – Moi? [Я] Он задумывается. Совсем недолго, но ей кажется – вечность. Как называть ей черный силуэт, вызволивший ее из города серых теней? – Le Maître, – наконец произносит он. Маэстро. ________________________________________ – У него есть имя. Его зовут Маэстро, – возражает Кристина твердо. Хотя бы в чем-то она тверда, и это радует ее несказанно. Доктор Шпильрейн заинтересованно смотрит на нее: – Есть имя, но нет лица? Очень любопытно. И вполне соответствует тому, что вы рассказали о вашей привязанности к звукам в этом сне. – Почему? – удивляется Кристина. – Потому что, – объясняет терпеливо доктор, – на первое место бессознательная часть вашего «я» ставит именно звук. Очевидно, ваше слуховое восприятие работает лучше, чем зрительное. Зрительные образы для вас менее значимы. Кристина задумывается, но объяснение доктора ее не удовлетворяет. Она сводит брови, вспоминая их первую встречу, в попытке понять, как Сабина Шпильрейн сумела прийти к такому странному выводу. – Знаете ли вы, что такое «символ»? – спросила ее тогда талантливая студентка доктора Юнга. Кристина кивнула, радуясь, что может общаться на равных с ученым врачом: – Да, конечно, доктор Шпильрейн. Символ – это прием в искусстве или литературе, позволяющий мастерам иносказательно описывать различные предметы либо явления. Но Сабина только снисходительно улыбнулась ей: – Дорогая фрейлейн Дайе, жизненные феномены отнюдь не сводятся к искусству и словесности, напротив, это последние являются отражениями данных феноменов, хотя, надо признать, и их лучшими отражениями. Символ – это попытка нашей логики определить то, что определению не поддается; то, что выходит за пределы нашего сознания. Следует ли мне объяснять вам, что есть сознание? Кристина густо покраснела и быстро покачала головой. Сабина же продолжала: – Представьте себе колесо. Для древних оно было образом божественного солнца – конечно же, вы не подумаете, будто они полагали, что солнце и колесо суть одно и то же? – Разумеется, нет! – почти возмущенно ответила Кристина. ­– Но именно колесо помогало им хоть как-то описать то, что иначе описать невозможно. Человек не в силах дать дефиницию тому, что не относится к сфере его опыта. А таких вещей в мире очень много. Вот почему нам и нужны символы. И вот почему не только артисты или поэты, но и все мы прибегаем к ним в нашей речи. Но символы могут выбираться как осознанно, так и неосознанно. Что вы понимаете под словом «сознание»? – Наш разум, наш рассудок, – протянула Кристина неуверенно. Доктор Шпильрейн поощрительно закивала: – Да, можно сказать и так, милая фрейлейн! А известно ли вам, что кроме сознания в человеке есть и кое-что иное – что-то, скрытое под покровом логических умозаключений и рациональных рассуждений; что-то, таящееся в самой дальней, самой темной и загадочной глубине его существа? Кристина поежилась. Гладкие, умные фразы доктора скручивались в ее голове в тугие жгуты, переплетались между собой, запутывались в клубки... Безобидное местоимение «что-то» казалось угрожающим, как грозовая туча на горизонте и без того пасмурного неба. – Это что-то, – продолжала доброжелательно Сабина, явно не замечая или притворяясь, что не замечает состояния своей пациентки, – мой наставник предлагает именовать «бессознательным» – некой частью души человека, которая не подчиняется рассудку; которая недоступна нашему пониманию; которая может, тем не менее, сообщаться с нашим сознанием, говоря с нами только на языке символов – и чаще всего именно через сны. – Зачем же ей говорить с нами? – спросила Кристина робко. – Причин может быть много, – с готовностью отозвалась Сабина. – Оно может напоминать нам о моментах прошлого – часто нежеланных и потому похороненных в этой темной пещере нашего я; а также предрекать будущее посредством разнообразных знаков. Сон – это своего рода набор символов, который мы можем и должны интерпретировать, чтобы улучшить ваше состояние. – И вы действительно знаете правила, согласно которым следует толковать эти символы? – с надеждой осведомилась Кристина. – Боюсь, что символы – это не буквы и не слова, – с почти виноватой улыбкой развела руками доктор Шпильрейн. – У символа нет единственно верного значения, он может скрывать под собой очень и очень многое. Поэтому мой учитель всегда повторяет, что мы, специалисты, должны следовать самому принципу символизма, не пытаясь оставить за собой последнее слово в толковании чужих сновидений. Мы можем лишь подталкивать наших пациентов к догадке, осторожно их направлять; остальное – дело личного опыта. Так что на наших следующих встречах вам, фрейлейн Дайе, придется самой анализировать те или иные образы вашего сна. _____________________________________________________________________________ Арианна пыталась справиться с головокружением. Пестрые фигуры вокруг, многие из которых прежде сливались друг с другом, обрели четкие очертания, увеличились в размерах, наполнились важностью и достоинством. Каждый из бесформенных предметов должен был подсказать ей свое название, и она по очереди подходила к ним, стараясь связать вид со звуком, запомнить облик. Пока не наткнулась на пристальный взгляд янтарных глаз. – Вещь не является хозяином слова, Арианна, – холодно произнес их хозяин. – Наоборот, это слово – хозяин вещи. Слово отнюдь не привязано к зримому. – Что же мне нужно запоминать? – спросила она хрипло – голос еще не хотел ее слушаться, но желание узнавать гнало ее вперед, не давая передышки. – Музыку, – ответил он. ________________________________________ – Вы сказали, фрейлейн Дайе, что Маэстро учит вас французскому? – с живейшим интересом переспросила доктор Шпильрейн. – Сон об обучении языку не повторялся, он приснился всего один раз, – покачала головой Кристина. – Вы знаете французский? – Неплохо, как любая выпускница пансиона. К тому же, один близкий друг нашей семьи – француз по рождению, что позволило мне практиковаться в этом языке, – ответила пациентка. – Вы когда-нибудь бывали во Франции? – Нет, не думаю, – улыбнулась Кристина. – Сколько себя помню, я всегда жила в этом городе. Но позволено ли мне будет узнать, какое отношение это имеет к моей проблеме? – Как мы говорили ранее, в снах нельзя пренебрегать ни одной деталью; то, что кажется нам незначительным, может иметь огромную ценность для лечения. Не думаете ли вы, что обучение чему-то новому во сне является символом преодоления вашего страха? Бессознательное пытается помочь вам; страх перед неизвестным заменяется в символическом мире уверенным наставлением, полученным от спасшего вас незнакомца – "маэстро". – Уверенным наставлением? – с сомнением протянула она.