Нить Ариадны

– Царь, на высо... на высокий обрыв По... поставь обрече...нную деву... Смертно... го зятя иметь... не надейся... Будет он дик и жесток.. жесток... словно... Арианна водит пальцем по последним буквам. Чтение идет плохо, но она старательно округляет и сужает губы, шепчет и бормочет непонятные и оттого неприятные слова. Но останавливаться нельзя: Маэстро обещал вернуться через час и проверить заданный урок. Наверное, ей было бы даже интересно, если бы не стихи и не высокопарные французские выражения, которые так странно выглядят в коротких строчках, выстроенных в ряд. По крайней мере, под скучной черной обложкой, на которой написано: «Метаморфозы. Французский перевод Виктора Бетоло», скрывается сюрприз: на первой странице, прямо посреди пустого белого поля, изображен очень милый ослик с большими ушами и дружелюбной мордочкой. Теперь, когда ее наделили даром слова, она понимает, что нередко встречала таких осликов на дороге в своих странствиях с отцом. При мысли об отце на глаза наворачиваются слезы. Но девочка сдерживается изо всех сил, закусывает губу, высоко поднимает брови, щурится и мигает. Об отце вспоминать нельзя: это запретная тема. Нет, Маэстро вовсе не устанавливал такого правила. Просто, когда она думает о батюшке, то перестает быть Арианной, снова погружаясь в царство безмолвных и глухих теней. А она не хочет этого, она хочет оставаться самой собой. ...Впрочем, даже если этого правила и не было, то было множество других. Не шуметь в гостиной, ни при каких обстоятельствах. Ложиться спать рано и рано же подниматься. Не пытаться искать самой выход из дома. И главное: не приближаться к закрытым дверям недоступных ей помещений. Он отвел ей отдельную спальню; кроме того, ей было позволено проводить время в гостиной, кухне, столовой и библиотеке. Дом, где она теперь живет, вызывает у нее противоречивые чувства. Пожалуй, их можно сравнить лишь с теми, что она испытывала в церквях – высоких и темных скворечнях, куда отец иногда приводил ее по воскресеньям послушать орган. Тогда она не знала, как назвать эти здания, но в душе ее сохранилась память о торжественных сводах, мрачных нишах, скрывающих странные белые фигуры с укоризненными лицами, радужных стеклах и стройных колоннах, охраняющих проход к алтарю. Ароматы ладана и воска, неверный блеск свечей. Чудо и тайна, скрытые за бархатными завесами, преграждающими путь непосвященным. И самый таинственный из всего здесь – сам хозяин, приближающийся к ней лишь по необходимости и исчезающий в тенях, когда она пытается поймать его взгляд и задержать его руку в своей ладошке. Ей же так не хочется лишаться благословенной прохлады его пальцев! Они умело расчесывают ей волосы и укладывают их в красивую прическу с большим шелковым бантом; они расправляют ей воротничок платья и помогают затянуть на туфельке ремешок; они легко направляют ее собственные пальчики, неуверенно сжимающие перо. Ловкие и проворные, они разрешают любую трудность, и, вероятно, могли бы приласкать ее так же нежно, как – она смутно припоминает – ласкал ее батюшка, когда-то, давным-давно... Могли бы, но, очевидно, не желают этого делать. ...Лежа на своей мягкой постели под синим балдахином с витыми столбиками красного дерева, Арианна воображает, будто это корабль, плывущий по морским волнам под звездными небесами. Потолок ее спальни и вправду расписан золотыми звездами: в первые дни пребывания здесь он казался ей просто темным, но уже спустя неделю после ее появления Маэстро поставил на ее маленький полированный столик причудливую лампу с резным абажуром, зажег ее, и она вдруг заметила наверху сияющие линии, соединяющие между собой яркие лучистые цветы, и вспомнила, как видела точно такие же рисунки над своей головой, когда ночевала с отцом в полях под настоящим небом. Стены затянуты синим шелком; однако их почти не видно за книжными полками, которыми Маэстро наполнил ее маленький уголок. Он не терпит безделья – это было ясно с самого начала. Если она не читает, то пишет; если не пишет, то рисует; если не рисует, то слушает его рассказы и объяснения. Его рассказы и объяснения!.. Он входит в комнату стремительно, садится на дальнюю сторону гостиной, скрытый от ее глаз царящим там полумраком, своей неизменной черной хламидой, своей неприступной бархатной маской. Сколько же бархата в его доме: кресла, подушки, портьеры, его неведомое лицо. Бархат точно туман, скрадывающий жесты, смягчающий резкие углы, напоминающий обрывки снов... Когда Маэстро рассказывает ей истории, его голос течет нежной волной, обволакивающей все ее существо блаженной истомой. Он проникает во все частицы ее тела, и иногда ей кажется, что он движется в нем, разнося по нему божественную сладость. Его можно пить, как самый вкусный летний лимонад, и никогда им не напиться. Когда Маэстро дает ей уроки, его голос становится иным: надежным и твердым, как мощеная дорога, по которой удобно подниматься в гору. И она послушно следует за ним, даже когда ее не привлекает раскрываемая им тема. Он надолго оставляет ее одну в течение дня, но всякий раз, когда ей хочется отложить перо, карандаш или кисть и улечься на ковер перед камином, подперев голову руками и болтая ногами в воздухе, он будто чувствует ее намерение, неслышно появляется на пороге и немедленно задает ей новую работу. И больше всего она боится не наказания – она даже не знает этого слова – а сухого разочарования в его глазах, когда он обнаруживает ее нежелание узнавать. По счастью, она хочет узнавать почти всегда, оправдывая свое положение в этом доме. – Арианна. Она вздрагивает и поспешно поднимает взгляд, надеясь, что Маэстро будет снисходителен к ней. Его голос звучит не строго – скорее, устало. Он медленно приближается, берет книгу из ее рук и укоризненно качает головой: – За час ты так и не продвинулась дальше первой страницы, дитя мое? – Фразы были такие длинные и трудные, – жалуется девочка. – И это французский перевод, – усмехается он. – Что же ты бы сказала о латинском оригинале? – Латинском? – распахивает она глаза. – Возможно, нам с тобой следовало бы заняться и латынью, – размышляет он вслух, и по спине ее пробегает ледяной ручеек от этого чужого, грозно звучащего слова. Но, к счастью, Маэстро больше не повторяет его. Вместо этого он, прищурившись, спрашивает ее: – Неужели тебя смущает слово «дракон»? Разве я не рассказывал тебе волшебных историй про этих могучих крылатых существ? Она краснеет. Она уже давно привыкла к ощущению стыда за свою плохую память, когда он смотрит на нее этим своим особенным, полушутливым, полусуровым взглядом. Отчего-то ей очень важно видеть в прорезях черного бархата совсем другое выражение, которое, увы, появляется там крайне редко. – Рассказывали, Маэстро. Но я хочу... – начинает она и тут же осекается. Обычно он не делает ей замечаний по поводу используемых ею французских слов – узнанных именно от него – однако один глагол беспощадно изгоняется им из ее лексикона. «Трава «хочу» растет только на Луне», повторяет он ей. – Я очень надеялась, – исправляется она, – что вы расскажете мне ту сказку, которую обещали... про принцессу и осла. – Про принцессу и осла? – хмурится он, и янтарь внимательных глаз темнеет. Арианна даже притопывает ногой от нетерпения, хотя знает, что это не поможет, и остается только ждать, пока он вспомнит сам. Наконец он медленно кивает. – Да, дитя, пожалуй, я расскажу тебе то, о чем ты просишь. Тем паче, что истоком ее был как раз тот миф, который являлся содержанием твоего сегодняшнего урока. Кто знает, вдруг это пригодится тебе, чтобы лучше понять его впоследствии. ____________________________________________ Когда фрау Валериус повторила привычный вопрос в десятый раз, Кристина, не сдержавшись, вздохнула. Нет, ее вовсе не раздражали бессмысленные фразы, вырванные из своей естественной среды слова и даже такие вот повторы. Рауль этого принять не мог: он нередко удивлялся, как ей хватало терпения не просто заботиться о первичных нуждах своей приемной матушки, но и беседовать с нею, притворяясь, что та понимает обращенные к ней реплики. «Это какой-то самообман, – говорил он, – или лицемерие! Ваши рассказы для нее – ряд ненужных и даже утомительных сведений, а ее истории для вас – просто абсурдные выдумки». Но когда они сидели, вот как сейчас – матушка с кружевной пелеринкой, аккуратно накинутой на плечи, с тщательно убранными под старинный чепец седыми волосами – в покойных креслах друг напротив друга, а в изразцовой печи так уютно алел огонь, у окошка, расцвеченного снаружи ледяными узорами, горела свеча (когда-то матушка зажигала ее каждый вечер, и Кристина, в память об этом, старалась всегда ставить свечку на подоконник перед их «беседой»); словом, когда в целом, казалось, ничего не изменилось – право, сложно было поверить, что изменилось всё! Было отчего вздыхать. Болезнь подкралась к фрау Валериус незаметно. Всего за несколько дней до первых симптомов она летала по дому, проворно готовила и убирала, сметала пыль, ни за что не соглашалась поручать служанке ответственные покупки... А потом она упала. Упала по дороге к зеленщику, лавка которого находилась от их домика дальше прочих, и, если бы не соседский мальчишка, сразу прибежавший к Кристине, страшно подумать, чем это могло бы закончиться: после падения фрау не помнила, кто она и откуда пришла. Память возвращалась к ней постепенно, но так и не вернулась целиком; к своему изумлению, Кристина вскоре заметила, что ее матушка гораздо лучше помнит события давнего прошлого, нежели случившееся совсем недавно. Девушка надеялась, что с течением времени ситуация улучшится, но, увы, она лишь продолжила ухудшаться. Всегда аккуратная, фрау Валериус внезапно начала разбрасывать по спальне предметы своего туалета; ела жадно и неопрятно; изрекала порой весьма неуместные вещи, а однажды – к ужасу Кристины – спустилась в гостиную в одном неглиже, когда там сидел Рауль! Юноша лишь брезгливо кривился, становясь свидетелем подобных сцен. – Возможно, вам следовало бы отдать ее в богадельню, – однажды заметил он. – Там о ней, вероятно, позаботились бы гораздо лучше, чем вы у себя дома: в этих случаях требуется особый уход. – В "этих случаях"? – возразила Кристина, почувствовав себя задетой. – Я не знаю, о каких случаях вы говорите, Рауль. Для меня это матушка, а не какой-то там «случай»! И я не собираюсь поручать заботу о ней никому другому! – Вы сентиментальны и непрактичны, Кристина, и всегда такой были, – парировал виконт. – Ну чем вы поможете вашей дорогой матушке, если она снова упадет? Вы же даже не поднимите ее! К тому же, я слыхал, что у людей в таком возрасте часто портится настроение, и они вымещают на близких раздражение собственной слабостью... – Быть может, я и сентиментальна, – признала Кристина, – но, по-моему, для этого в немецком языке давно существует гораздо более точное слово, а именно – любовь. – Слово, которое вы, Кристина, настолько цените, что стараетесь никогда не произносить, – с горечью отозвался Рауль. Виконт посещал дом Валериус на правах не только жениха, но и благодетеля, и Кристина была рада его обществу, хотя и довольно вяло отвечала на ухаживания, которые он щедро расточал ей с момента помолвки. Более всего она дорожила его присутствием оттого, что он был кладезем воспоминаний о ее детстве и юности – воспоминаний, которых отчего-то не хватало ей самой. Все прошлое, за исключением последних семи лет, виделось ей каким-то смутным и размытым; в голове ее вертелись разрозненные образы, слова и лица, но не было ни малейшей ясности и последовательности; спроси ее, в каком году она пошла в школу, кто были ее однокашницы, кто – учителя, да и когда она познакомилась с тем же Раулем – она бы не ответила почти ничего. Теоретические познания у нее в голове хранились, а вот факты и события - нет. Никто не мешал ей расспросить фрау Валериус или виконта о недоступных ее памяти вещах, но отчего-то она стыдилась своего странного невежества. Она до такой степени стыдилась его, что даже так и не собралась рассказать о нем доктору Шпильрейн. И именно поэтому ей – в отличие от виконта – было близко и понятно состояние матушки, зеркально противоположное ее собственному. Разумеется, сама Кристина никогда бы справилась с физиологическими потребностями больной, и была вынуждена разыскать сиделку, что тоже стоило немалых трудов: первая сестра, пришедшая по объявлению, чуть не уморила фрау, та осунулась и ослабела. Рауль пособил ей с поиском новой, более умелой помощницы; он же уладил вопрос с расходами, хотя и постоянно ворчал по поводу приюта. – Я не сильно сжимаю твои руки, милая? Тебе не больно? – вновь осведомилась фрау Валериус, наклоняясь вперед и тревожно вглядываясь в девушку. Выцветшие голубые глаза словно искали чего-то, чего в ней не было, и Кристина ощущала себя неловко, точно букашка под увеличительным стеклом. Когда девушка в очередной раз уверила ее, что чувствует себя прекрасно, матушка произнесла с необычайной горячностью, переходя на «вы»: – Спасибо, дорогая, что пришли меня навестить. Спасибо, что не забываете старушку. Это так мило с вашей стороны! Кристина опять тяжело вздохнула: – Матушка, вы же помните, кто я? Ваша дочь, Кристина Дайе. Фрау Валериус с явным недоверием покачала головой. – Ну, возможно, – изрекла она снисходительно после небольшой паузы, – вполне возможно, что так оно и есть. Кристина аккуратно высвободила левую руку и погладила ее по щеке. Несмотря на пожилой возраст, матушка сохраняла удивительно мягкую кожу, почти без морщин, и наивно-простодушное выражение на розовом лице придавало ей вид маленького ребенка. – Вы же помните, как мы с вами гуляли в Ботаническом саду у цур Каца? И как вам нравилось сидеть на скамеечке в Пальмовой оранжерее? А как мы пили кофе по субботам в кондитерской Шпрюнгли? И ели там же ваши любимые миндальные пирожные? Мы обязательно еще раз их попробуем, правда же? На этих словах Кристина почувствовала, как остро щиплет в носу, и глаза наливаются теплой влагой. Разумеется, они не попробуют их - больше никогда. Как спокойно было на душе, когда женщина, сидевшая напротив нее, была самой собой – умной, волевой, решительной; когда она заботилась о своей дочке, встречала по вечерам, расспрашивала, как прошел день, готовила ей картофельные оладушки и пекла сладкие булочки – семлы. Несмотря на долгие годы, проведенные на чужой земле, фрау, или, верней сказать, фру Валериус, так и не изменила родной шведской кухне. В последние месяцы Кристина пыталась воспроизвести ее кулинарные чудеса, но из этого выходило мало толку. Рауль, на котором девушка упражнялась как на будущем супруге, шутил, что она следует рецептам не шведских поваренных книг, а ядов Лукреции Борджиа. Матушку же теперь следовало кормить с ложечки, ибо сама она уже не удерживала приборов в руке. – Кофе, шоколад «Кайе», мраморные столики, плюшевые кресла, герр Август и его стриженый пудель... – повторяла Кристина, пытаясь пробудить во фрау Валериус хоть какие-то ассоциации со знакомыми и милыми ее сердцу предметами и существами. Но та только беспомощно и виновато улыбалась, а потом задумчиво проговорила, указывая на свой лоб: – Слова... Они как бы встают вот здесь, когда ты их произносишь... Бродят, бродят... и их не ухватить. Иногда какое-то поймаешь, а потом опять... Ускользают... Кристина представила себе голову матушки как ясный небосклон, по которому скользят, не задерживаясь, облачка, выплывающие из уст дочери. Слова и в самом деле не говорили ей больше ничего? Между тем, фрау Валериус, нахмурившись, пробормотала: – Как он и сказал мне... Сказал, что мысли будут путаться, слова теряться... – Кто, матушка? – спросила Кристина, склонившись к ней и нежно поглаживая ее тонкие запястья. Но та лишь яростно помотала подбородком, и глаза ее вновь уставились в пространство. Однако Кристина знала верный способ привлечь ее внимание и исправить настроение. Фрау Валериус всегда любила стихи, особенно романтические, и даже в этом состоянии умудрялась помнить их лучше, чем ее дочь, так что единственным способом поддерживать общение с нею подчас оставалось именно совместное чтение поэзии: Кристина начинала по книге, матушка продолжала наизусть. Девушка поднялась, подошла к высокому дубовому шкафу, стоявшему в глубине комнаты, и осторожно вытянула ветхий коричневый томик обожаемого матушкой Гейне. Вернувшись в кресло, она открыла сборник наугад, как делала всегда, и громко, разборчиво начала читать: – Вот вызвал я силою слова Бесплотных призраков рать: Во мглу забвенья былого Уж им не вернуться опять. Эти строки, неожиданно для нее, не были похожи на привычные вирши о любви и томленье и вызывали в ней какое-то гнетущее чувство. – Заклятья волшебного строки Забыл я, охвачен тоской, И духи во мрак свой глубокий Влекут меня за собой, – подхватила матушка чистым, торжественным тоном, нисколько не смущаясь мрачным содержанием, но в конце строфы осеклась, вопросительно поглядывая на Кристину. – Прочь, темные силы, не надо! Оставьте, духи, меня! Земная мила мне услада В сиянье алого дня, – протянула та нехотя свою часть, и фрау Валериус воодушевленно продолжила: – Ищу неизменно, всегда я Прелестного цветка; На что мне и жизнь молодая, Когда любовь далека? – Найти забвенье в желанье, Прижать ее к пылкой груди! Хоть раз, в едином лобзанье Блаженную боль обрести!– стыдливо понизив голос, произнесла ее дочь. Но фрау Валериус, вовсе не заметив румянца девушки, радостно продекламировала: – Пусть только подаст устами Любви и нежности знак — И тут же готов я за вами Последовать, духи, во мрак. И Кристина, окончательно уверившись в неудаче своего случайного выбора, угрюмо закончила: – И, тайный страх навевая, Кивает толпа теней. Ну вот, я пришел, дорогая, — Ты любишь? Скажи скорей! С раздражением захлопнув книгу, она снова отошла, чтобы вернуть ее на место, и вдруг услышала за спиною ясный, твердый голос: – Дитя мое, не правда ли, один такой поцелуй стоит того, чтобы навсегда потеряться среди теней? Вздрогнув, девушка немедленно обернулась, ища родные черты, но на знакомом лице уже вновь не читалось ни единой мысли. _________________________________________ Кристина любила свой город, спящий в кольце синих гор, раскинувшийся по берегам широкой реки Лиммат. Ей нравилось гулять у Ратуши, сидеть на мосте Раутхаусбрюкке, подкрепляясь купленными у уличной торговки сластями, и любоваться высокими окрестными домами, заглядывая в не прикрытые разноцветными ставенками окошки невысоких домиков Старого центра, в попытке вообразить себе жизни чужих добропорядочных семей. Впрочем, в последние годы Цюрих изменил свой облик: на шумной Банхофштрассе начались стройки; как грибы, повсюду возникали новые внушительные серые здания, в которых должны были разместиться солидные банки и главные резиденции торговых предприятий. По широким улицам с грохотом летело все больше конок, на мостовых поднимали пыль экипажи, привычное газовое освещение на многих улицах сменилось ярким электричеством. В результате иногда у девушки возникало странноватое ощущение, что место это больше ей не принадлежит, что окружающие ее строения – совсем не родные ей, помнящие ее с раннего детства старожилы, а чужие и равнодушные иноземцы; но хуже всего было то, что она не понимала, чему на самом деле принадлежит она сама. Возможно, это было связано и с переменами в ее семейном обиходе, вызванными плачевным состоянием фрау Валериус, и со все возрастающей холодностью Рауля, который продолжал платить по их счетам, но больше не желал вникать в вопросы, мучившие Кристину, развеивать ее опасения и тревоги; а возможно, и с участившимися снами – снами, которые, что бы ни говорила об их абстрактном символизме доктор Шпильрейн, делались с каждым днем все четче и как будто затмевали своей выпуклой яркостью ее повседневную жизнь. Все рельефнее вырисовывалась у нее перед глазами черная фигура Маэстро, все ближе становились высокие своды его подземелья, все большую плотность обретал эфемерный голос, звучание которого уже не развеивалось с последней утренней дымкой, но как будто сгущалось где-то за кулисами ее сознания: она не могла слышать его в яви дня, но помнила о его ночной красоте. И все бледнее, все выморочнее казалось ее окружение – стены домов, библиотечные фолианты, зеленщицы на рынке, аптекарь со своими медными весами... Точно из всех фигур и образов ее повседневности выпивали жизненный сок, оставляя от них лишь пожухлые оболочки. Жизнь Кристины протекала все так же размеренно, между книгами, встречами с Раулем и его друзьями, прогулками по набережной и играми в общение с матушкой. Девушка продолжала посещать Музыкальную школу, но в этом году изменения коснулись и той: профессор Хегар задумал большие реформы, школа была провозглашена Консерваторией, в ней открылись новые классы, слушателей прибавилось, и Кристина уже не могла отнимать у своего наставника столько же времени, сколько ее уроки требовали раньше. Рауль по-прежнему посмеивался над ее увлечением, не понимая, зачем девушке нужна история старинной музыки. Если раньше он хотя бы уделял ее рассказам о пройденных темах какое-то внимание, то теперь даже не пытался изображать интерес: стоило ей начать делиться своими новыми открытиями, глаза его стекленели, лицо глупело, и он отвечал невпопад, а то и просто отворачивался; такие беседы в конечном счете не сильно отличались от разговоров с фрау Валериус. Впрочем, Кристина не могла его в этом винить: ей и самой до зубовного скрежета надоели ее занятия, она давно не находила в них особого смысла, и классы виделись ей окнами в дождливый сад, подернутыми унылой серой пленкой. Как та, что окутала сегодня весь город. Девушка облокотилась о парапет и всмотрелась в отражения на водной поверхности. Настал вечер, и новенькие фонари, как ни старались, не могли разогнать дождливо-снежную мглу, зато их оранжевые лучи, точно длинные факелы, бликовали на хмурых волнах Лиммата. Река совсем недавно замерзла, но лед, как и всегда в этих краях, не продержался долго, и полупрозрачные угловатые фигуры плыли по Лиммату наперегонки с фонарными огнями, уносясь в неведомый призрачный край, страну вечных сумерек. Этот пустынный уголок набережной всегда привлекал Кристину, а в последние вечера ее и вовсе тянуло туда с непреодолимой силой. Нехорошо подолгу смотреть на воду, особенно же в юном возрасте, часто повторяла ей фрау Валериус, пока еще могла ясно рассуждать: немало молодых людей сгубили свои цветущие годы, подпав под чары речных духов. Матушка знала, о чем говорила: недаром же она приехала сюда из земли, богатой народными легендами и поверьями, земли, где люди мирно сосуществовали с ниссе и хульдрами, водяными и горными троллями... О, ей было известно бессчетное количество таких историй, и она охотно делилась ими с дочерью. Матушка поведала ей также о долгих морозных зимах в краю, где снег никогда не таял, а солнце восходило лишь на пару часов и вновь скатывалось за горизонт; в эту угрюмую пору женщины ее круга коротали время при свете керосиновой лампы за шитьем и вязаньем, а мужчины – за картами. Фрау Валериус происходила из семьи небогатых горожан и до того, как вышла замуж, не ведала интеллектуальных развлечений, кроме чтения стихов. Профессор Валериус же, слишком рано умерший, не успел привить жене любви к ученым занятиям. «Только тебе и передалось в нашей семье рвение к наукам, дочка, – говаривала, бывало, она Кристине, – и как это так вышло, сама удивляюсь! Неженское это дело, чтобы там ни утверждали современные просветители!» И все же, несмотря на все насмешки Рауля и недоверие матушки, Кристина не чувствовала себя неловко: возможно, в Музыкальной школе она и была в меньшинстве, но их городской университет принимал девушек в свои стены уже более пятидесяти лет, и таланты доктора Шпильрейн были ярким подтверждением способности женщин заниматься не только шитьем и гувернерством. Хотя далеко не все семьи позволяли своим дамам не то что посвящать время исследованиям, но и просто получать высшее образование, и кто знает, что сказал бы на все это профессор Валериус, если бы остался жив... Она зябко поежилась: мела поземка, ледяной ветер забрался под полы ее пальто, растрепал и без того непослушные кудри, выбившиеся из-под шляпки. Волосы капризно лезли в глаза, она отвела их рукой в тоненькой бархатной перчатке, не спасавшей от холода. Хорошо, что родители не остались жить в Швеции: с ее склонностью простужаться она бы просто не выдержала пребывания в более северной стране. Даже здесь ей было не по себе в этот сезон, точно она провела всю жизнь не в горах, а в каком-то более теплом краю. Слава Богу, Рауль не экономил на дровах для их печки, не то туго бы ей пришлось. Матушка, впрочем, как настоящая северянка, страдала от этой погоды гораздо меньше. В зимние вечера Кристину мучил не только холод: вместе с ранними вечерними тенями приходили страхи, из-за которых она подолгу не могла заснуть и которые, собственно, и заставили ее обратиться к ученице доктора Юнга. Причин своих страхов она не ведала, но чаще всего боялась за жизнь близких – матушки и Рауля. Им она о своих терзаниях не рассказывала, но всякий раз, когда виконт заставлял себя ждать, не являясь к назначенному времени, места себе не находила; возможно, это было связано и с их с матушкой постыдной зависимостью от него, о каковой он, к его чести, никогда ей не напоминал. При взгляде на минутную стрелку, указывающую на его опоздание, у нее начинало крутить где-то в животе, виски кололо, шею ломило. Ей мерещились всевозможные ужасы: как на него напали грабители, как он упал с моста, как выпил отраву вместо лекарства... Отчего-то ей не приходили в голову более банальные причины задержки жениха, и, когда он наконец звонил, бросалась ему на шею, точно впервые, а провожая, прощалась, будто в последний раз. И при всем том, к самому-то Раулю как к другу и возлюбленному ее, в сущности, тянуло мало; беседы с ним, в промежутках между волнениями, постепенно становились все более бессодержательными, а тревожные мысли – все более едкими; в конце концов, Кристина начала страдать от сильных головных болей, и домашний врач прописал ей горькую микстуру, которая не то что не помогла, а даже ухудшила ее состояние. Теперь она возлагала все надежды на доктора Шпильрейн, которая пыталась выявить связь между страхами и сновидениями, но пока что не достигла особых успехов. Нелепые тревоги странно контрастировали с окружающей ее обстановкой. Проходя по той же Банхофштрассе, разглядывая витрины новеньких универсальных магазинов «Трюссе», «Глобуса», «Урании», а также ряды более традиционных лавок в Старом городе, ломящихся от ювелирных изделий, часов, дорогих тканей, завозных кож и мехов, фарфоровой утвари и персидских ковров, она ощущала что-то вроде удушья, как будто все это давило ей на грудь, мешая увидеть что-то иное за роскошными декорациями. Честное бюргерское самодовольство было ей чуждо; она и хотела бы находить удовольствие и пользу в этом изобилии, как тысячи процветающих здесь ремесленников и торговцев, но за высокими прямоугольными окнами безразличных гранитных зданий не видела неба. И гигантские куранты на башне святого Петра своими мерными ударами, казалось, издевательски отмечали ход ее бесполезного и бездушного существования. _____________________________________________ Взмах тонкой властной руки – и Арианна оказывается в кромешной мгле, только светятся перед ней янтарным блеском его глаза в прорезях невидимой маски. Не видеть. Не знать. Не понимать. То, чего она боится больше всего. – Пожалуйста, Маэстро... Она уже прекрасно знает, что умолять бессмысленно. Если он что-то сделал, то у него на это были свои резоны, и, конечно, ее просьбы не поколеблют его решения. И все же она нелепо надеется, что он услышит ее мольбу. Его голос мягок и серьезен: – О чем ты просишь, дитя? – Пожалуйста, верните мне свет! – Зачем? – Я... мне... я не хочу сидеть в темноте! У меня чувство... чувство, будто она останется со мной навсегда. – Я не спросил, почему. Я спросил, зачем, – сухо поправляет ее он. Никогда еще его страсть к тонким дефинициям не повергала ее в такое отчаяние. Она лихорадочно перебирает доводы, которыми можно было бы его убедить, но цели не приходят на ум – в голове крутятся только причины. Так и не дождавшись ее ответа, он произносит: – Ты научилась различать предметы, созданные другими, но не создавать сама. Нельзя сотворить новые образы посреди старых. Недаром сказано, что старые мехи не годятся для молодого вина. И снова непонятная речь звучит мягко и ласково, облекая ее в светлые одежды, защищающие от хищного мрака. – Вы... не зажжете лампу? – Нет. Однако, как и обещал, я расскажу тебе сказку – а ты будешь смотреть на ее героев, как наяву. Клубы ночи обступают ее со всех сторон, тянут к ней свои чудовищные шестипалые лапы. Но голос, волшебный голос, посреди зловещих дебрей начинает возводить стройное, гармоничное здание. Этот голос теперь – не живая вода, а твердый и уверенный мастерок, орудие строителя: он смазывает кирпичи, которые каменщик кладет друг на друга, укрепляя фундамент новой сказки. – Жил да был некогда на свете один великий и мудрый король. Взял он себе в жены даму, краше и добрее которой не существовало в целом мире. Был государь с нею счастлив, как в раю, одна беда – не было у них своих детей, и вот пожелала она по доброте своей воспитать как родную некрасивую и нищую девочку-сиротку, дочку проезжего жонглера. Король позволил ей это сделать, так как очень любил жену и надеялся, что когда-нибудь родит она ему и настоящего наследника. Однако королева была настолько святой женщиной, что ангелы Божьи прежде срока захотели забрать ее к себе на небеса. Когда королева заболела, король, по-прежнему горячо влюбленный в нее, впал в отчаяние и жизнь готов был отдать за ее исцеление, призвал и лекарей, и колдунов, но ничто не помогало, и вот настал для королевы последний час. Медовый голос обнимает ее так, как никогда не обнимали его руки. Его тепло растекается по ее жилам; его ритм отзывается стуком ее сердца, и, хотя тьма все еще пугает, а чудовища все еще поблизости, произносимые им слова, точно свет ночника, постепенно становятся больше и реальнее любой незримой опасности. – Король горько заплакал, но королева велела ему перестать отчаиваться и взяла с него обещание не жениться во второй раз ни на ком, кто не был бы еще красивее и добрее ее самой. Государь воспротивился ее желанию, уверяя, что новой жены никогда себе не возьмет, но королева ответила, что страна нуждается в преемнике, вынудила его принести ей клятву, а после этого со спокойной душою отправилась на тот свет. Долго горевал несчастный король по своей супруге, долго плакал, да только министры спустя несколько лет принялись уговаривать его заключить второй брак ради пользы страны. Стали они искать ему невесту, но краше и милее умершей королевы не было никого. Однажды вышел безутешный король прогуляться в сад и увидел там у пруда милую юную девушку. Ничего в ней особенного не было, однако ему почудилось, что само солнце стыдилось посылать на нее свои лучи, а розы и лилии смущенно склонялись перед ее цветением. От такого зрелища король позабыл всю свою скорбь и понял, что до сих пор не ведал истинной любви. Чудо происходит и в сказке, и в реальности. Медвяные нити звуков оживают в ее глазах, и необычные, красивые слова складываются в очертания изящных фигурок: белоснежный замок с ажурными башенками и алыми флажками; перед замком разбит сад, в нем круглое озеро, по которому плавает лебедь, а у озера стоит девушка, о которой идет речь в его истории, и бросает лебедю хлебные крошки... – Спросил король девушку, кто она, и ответила та с изумлением: «Батюшка, разве не узнали вы вашей падчерицы?» Тут вспомнил государь о милосердном поступке королевы и понял, что это воспитанница его почившей супруги выросла и затмила ее своей красотою. Тогда король объявил ей, что сделает ее принцессой и возьмет ее в жены, думая, что порадует этим свою приемную дочку, да только та не обрадовалась, а ужаснулась. Хоть король и не был ей родным отцом, а все ж привыкла она считать его своим опекуном; был он к тому же для нее стар, да и очарованием вовсе не отличался, а потому она решительно отвергла его предложение. Министры, удивленные его невзрачным выбором и не замечавшие в девице особых достоинств, также убеждали его отказаться от своего намерения, но влюбленный король был неумолим. Голос Маэстро наливается тяжестью, и цветная картина окрашивается в черно-белые тона; Арианне становится грустно и неуютно, но она по-прежнему с замиранием сердца следит за событиями сказки. Тогда молодая девушка отправилась за советом к фее, дружившей с ее приемной матерью. Та и говорит ей: «Поставь ему условие, чтобы прежде свадьбы подарил он тебе платье цвета неба; при всем своем могуществе он никогда не сможет этого сделать». Однако король созвал лучших портных страны, и на следующий же день небесное платье было готово. Оно было не просто очаровательно, но еще и стократ усиливало видимую до тех пор одному лишь королю красоту девушки, так что с выбором государя согласились теперь и все его придворные. Тогда фея посоветовала ей попросить у приемного отца платье лунного цвета, и, несмотря на все трудности, оно также было готово в срок и усиливало ее красоту уже не в сто, а в тысячу раз. Несмотря на все эти чудеса, падчерица совсем было отчаялась, не зная, как противостоять ненавистному желанию старика. А надо тебе сказать, дитя, –тембр Маэстро приобретает загадочные бархатные нотки, – что всем своим могуществом и богатством король был обязан волшебному ослу, который вместо отходов приносил ему каждое утро золото и брильянты. Арианне мигом вспоминается милый ушастый ослик с обложки трудной книги; она радостно улыбается и кивает. – И вот фея подсказала несчастной девушке попросить у короля шкуру золотоносного осла – мол, с тем-то он никогда не решится расстаться. Однако король, и глазом не моргнув, велел убить чудесное животное, а серую шкуру торжественно передал своей возлюбленной падчерице. Видит девушка, делать нечего, придется, видно, смириться с ужасной судьбой. Однако фея посоветовала ей натянуть на себя грязную ослиную шкуру и сбежать в таком виде из королевского дворца, а подаренные приемным отцом платья заколдовала так, чтобы они следовали за ней в самоходном сундучке. Девушка последовала ее совету, напялила на себя гнусную шкуру, вымазалась сажей и отправилась прочь, куда глаза глядят. Король, уже приготовившийся к свадьбе, отрядил за ней погоню, но гонцы, отваженные волшебницей, вернулись несолоно хлебавши. А принцесса между тем пришла в другое царство-государство и нанялась на кухню тамошнего дворца на должность посудомойки под скромным именем Ослиная шкура. Трудилась она, одетая по-прежнему в грязную шкуру, из опасения быть узнанной, но иногда, в свой единственный выходной, позволяла себе нарядиться в платье небесного или лунного цвета, и только тогда возвращалась к ней небывалая красота. Вот в таком-то виде как-то раз и заприметил ее принц тамошней страны, молодой и очаровательный юноша, и, недолго думая, сделал ей предложение руки и сердца. Она ответила ему взаимностью, и вскорости они торжественно сыграли свадьбу. А перед свадьбою явилась к принцессе ее фея и предупредила ту, чтобы она никогда не снимала днем свои зачарованные платья, если не хочет, чтобы принц ее разлюбил. Слухи о женитьбе принца на красавице в платьях лунного и небесного цвета дошли со временем и до ее приемного отца. Разгневавшись на молодоженов, собрал он большое войско и пошел войною на соседнее царство. Однако война требует больших трат, а золотого осла, при помощи которого привык король покрывать все свои расходы, у него уже не было. Разбил принц войско короля-отца, а самого его зарубил в честном бою. И стали Прекрасный принц и Ослиная шкура жить-поживать да добра наживать, и жили они долго и счастливо, ибо принцесса никогда не забывала надевать подаренные королем небесные платья. Ослиную же шкуру зарыла она в дворцовом саду, и выросли над ней изумительные золотые колокольчики, звеневшие на ветру, как крохотные церковные колокола. Сказка подходит к концу, и картина – белокурый принц, стройная принцесса, лебеди и башни, сады и дворцы, розы и колокольчики – тает в воздухе, как светляки на заре. Вновь загораются в комнате свечи, и янтарные огоньки его глаз облекаются черными линиями. Глуховатый, неясный звук размывается в отдалении. – Мне не нравится эта сказка, – неожиданно для себя заявляет Арианна, поражаясь своей смелости. Никогда раньше она не ставила под сомнение его истории, не спорила с их героями, не противилась воле автора или рассказчика (что для нее было одним и тем же). Но в этот раз что-то внутри нее восстает против заложенной здесь морали. В комнате воцаряется зыбкая тишина. – Вот как? И что же вам пришлось в ней не по душе, мадемуазель? – мягко, с еле заметной ноткой раздражения осведомляется Маэстро. – Поведение принцессы, – с жаром восклицает она. – Почему Ослиная шкура решила убежать от старого короля? Он вырастил ее, он первым разглядел ее красоту, она была обязана ему всем. Даже наряд, благодаря которому ее заметил и полюбил принц, она получила именно от него! А она ограбила его и обманула... И из-за ее непослушания началась война, и ее приемный отец умер... Эта принцесса оказалась вовсе не доброй, вовсе не добрее умершей королевы! Маэстро тихонько усмехается, вроде бы забавляясь ее недовольством. Затем говорит: – Ты еще слишком мала, чтобы понять это, дитя мое. Король потребовал от нее невозможного, невыполнимого. Она поступила совершенно верно, сбежав от него. И фея, которая посоветовала ей это сделать, на самом деле была не феей, а голосом его совести... если у него осталась хоть какая-то совесть, – тихо добавляет он, точно отвечая на некую собственную мысль. – Потребовал невозможного... – повторяет она с обидой. – А он вообще-то убил ради нее золотого осла... и подарил ей платье лунного цвета! – Не золотого, а золотоносного, – поправляет ее Маэстро и добавляет: – К сожалению, лунный цвет быстро вянет в подлунном мире. – А небесный цвет, Маэстро? – допытывается она. - Небесный цвет? – Небесный и вовсе не выдерживает земных взглядов... – задумчиво отвечает он и внезапно спохватывается: – Тебе давно пора в постель. – Но, Маэстро... Без лишних слов он берет ее на руки, и вскоре она уже лежит под толстым пуховым одеялом, а о его присутствии в комнате напоминает лишь ночник, отбрасывающий на синий потолок теплые янтарные тени. В них угадываются уже не созвездия, а персонажи его истории - все до единого. Только вот лица старого короля ей не дано разглядеть.