Нити судьбы

      Влажный воздух вечера прочно засел в ноздри, немного отдавая мхом. Небо, застеленное вышивкой неизвестных простым смертным созвездий, сгущалось над редкими прохожими. На окраину Токио, где ходит мало машин и в основном стоят частные дома, ложатся сумерки, раскрашивая всё вокруг в фиолетовые, бледно-малиновые, огненно-бордовые цвета, и ослепляют ярко-жёлтым солнцем, уходящим за горизонт. Конец дня забирает с собой всё пережитое — будь то хорошее или плохое — оно уходит, оставляя после себя ничего. Этот миг спокойствия дарит забвение — такое нужное и необходимое время для каждого. Просто закрыть глаза. Просто почувствовать ядовито-приторный вкус внутренней тишины, оборвав связи с внешним миром.       Небольшой двухэтажный домик кофейного оттенка с чёрной прямоугольной крышей и просторным балконом. На передней площадке растёт несколько бонсай* кипариса в стиле skakkan*. В центре выложена дорожка из блоков каменной плитки. Тёмная входная дверь, щелчок ключей в старом замке, скрип открывающегося дерева, и дом встречает четырнадцатилетнего школьника с худощавым телосложением и опущенной головой. Одежда стандартная — тёмно-синий пиджак и брюки с белой рубашкой. Его длинные волосы, заделанные в высокий хвост, растрепались, а короткие пряди чёлки по бокам выбились из общей массы и закрыли покрасневшие от слёз глаза. Пустые. Погасшие. Безжизненные глаза. Тело пошатнулось в сторону, слегка ударившись о стенку, когда парниша попытался разуться. Ноги просто отказывались держать.       В гэнкане* по обыкновению стоял мрак, и юноша не стал включать свет, на ощупь отыскав домашние тапочки. Из кухни доносились отголоски разговора его сестры — Кин, приехавшей в гости, и отца, которые периодически смеялись. Услышав звук закрывшейся двери, девушка тут же подбежала к младшему брату.       — С возвращением, Рёта-кун, — и она, как всегда, тепло улыбнулась.       — Я дома, — собрав все возможные силы, выдавил из себя Рёта.       — Как прошло свидание с Сакурой-чан?       — Нэ-сан*, я очень устал за сегодня и хочу отдохнуть. Пойду к себе, извини, — вялым и слегка раздражённым голосом бросил Рёта, но всё ещё старался держать лицо.       — Ладно, — Кин за секунду погрустнела, понимая, что брата лучше не трогать сейчас.       Рёта быстрым шагом направился к лестнице, ведущей в его комнату на втором этаже. Сложив руки на груди и тревожно вздохнув, сестра проводила его взглядом пока тот не скрылся за перегородкой стены. После Кин вернулась на кухню, оставив брата наедине с самим собой.       Рёта плотно закрыл за собой дверь, скинул пиджак вместе с портфелем на пол, совершенно не заботясь о сохранности своих вещей. Он сделал два шага к кровати и плюхнулся на неё лицом вниз, как тряпичная кукла.

Один час назад

      В длинных коридорах игрового зала выстроился ряд автоматов с неоновой подсветкой, где игрушки были таких размеров, что едва помещались туда. И всё в розовых оттенках — пол, стены, потолок и даже автоматы, края которых сделаны в виде кошачьих ушек, а по всей коробке разбросаны кошачьи следы. В помещении свет специально был приглушён, а на стенах горели разноцветные фигуры маленьких котиков, звёздочек, десертов и иероглифов, что означали «милый», «ня» и «я тебе нравлюсь?». В других комнатах стояли автоматы с видеоиграми, далее расположились танцевальные площадки с подвижной музыкой и нужно было наступать на стрелочки, последовательность которых загоралась на панели перед тобой. Здесь водилось довольно много парочек — как студентов, так и школьников — и одними из таких были Рёта с Сакурой. Она была из того типа девушек, которые будут везде таскать своих парней по различным местам и тянуть во все стороны, быстро переключаясь с одного залипательного объекта на другой. Два коротких хвостика забавно болтались, когда Сакура подпрыгивала. Они сразу после уроков пошли гулять, поедая мороженное по дороге в игровые залы. Рёта смеялся вместе с ней и искренне хлопал в ладоши, когда Сакура выигрывала раунд против виртуального робота. А когда он смог с миллионной попытки достать для неё плющевого, толстого котика, жующего пончик, с круглыми пришитыми щёчками, то ему показалось, что сейчас крылья за спиной вырастут от лёгкого поцелуя в щёку. Вдоволь наигравшись, парочка вышла из здания. Оба были удовлетворены текущим вечером, что был наполнен волшебными эмоциями.       — Рёта-кун, мне нужно тебе кое-что сказать, — Сакура вдруг остановилась и сделала серьёзное лицо.       Юноша напрягся, так как знал, что после таких слов не жди ничего хорошего.       — Давай расстанемся? — поджав губы, виновато произнесла Сакура.       Рёта распахивает глаза и рот, позабыв функцию закрыть его обратно.       — Мои родители хотят, чтобы я поступила университет за границей, а это отличный шанс. Но я не хочу отношений на расстоянии, чтобы мы ссорились из-за того, что не можем уделять должное время друг другу, поэтому… Будет лучше, если мы закончим сейчас, — выдержав паузу, продолжила Сакура.       — Всё в порядке, не беспокойся за меня, я понимаю, — парниша мгновенно изменился в лице, даря бывшей девушке тёплую прощальную улыбку.

Год назад

      Плотно стоящие друг к другу полки с мангой. Квадратный столик, два кресла, стопка свежих выпусков One Piece*, пара томиков какой-то мало популярной мелодрамы и рядом выстроилась вся серия томов Чистой романтики*. И при этом на столе ещё хватало места для двух порций рамэна. Рёта сидел рядом с китаянкой — Ли Мэйфенг, подругой по интересам, они вместе читали любимую мангу, закусывая лапшой. И в какой-то момент Рёта сжал ладони в кулаки, собираясь с духом. Ли Мэйфенг обратила на это внимание, кивнув в сторону друга, задавая немой вопрос — всё ли в порядке? Рёта набрал в грудь побольше воздуха и, опустив голову по колени, со страхом произнёс то, что хотел сказать ещё в первые недели знакомства.       — Ты мне нравишься, Мэй-чан! Очень сильно нравишься! Давай встречаться! — бойко протараторил Рёта признание, почти не дыша.       — Прости… Но я не могу ответить на твои чувства… Ты для меня просто друг и не более, — у Ли Мэйфенг был нейтральный взгляд, её лицо не выражало ни сочувствия, ни презрения.       — Хе-хе, ничего страшного. Я всё понимаю, — Рёта неуклюже почесал затылок, нервно смеясь.

Семь лет назад

      Гостиная, выполненная в традиционном минимализме: светло-бежевый потолок, тёмные стены, одна выкрашена в красный для акцента, вытянутые прямоугольные окна, золотисто-мраморные вазы, стоящие в двух ближайших углах от бумажной двери с коричневой решёткой, в центре мини столик с красной ароматической свечкой, источающей запах палёного кедра и тёртой корицы, тёмно-серый диван с красными подушками, выложенными в ряд, на котором восседала женщина европейской внешности. Голубые глаза, русая коса через плечо, домашнее розовое платье с рюшками. Дверь распахнулась, и в комнату вбежал маленький азиатский мальчик.       — Ока-сан, смотри-смотри! Я нарисовал тебя! Мои навыки стали лучше, не так ли? — семилетний Рёта прыгал перед матерью, что сидела на диване и что-то внимательно читала в тетрадках, лежащих на столе стопками.       — Ты сделал те упражнения по математике, что я просила? — женщина развернулась к сыну, отвлекаясь от своей работы учителя.       — Э… Нет, ещё… — Рёта опустил рисунок вниз, пряча его за спину и стараясь не выглядеть расстроенным.       — О чём ты себе думаешь? Ты как в школе собираешься учиться, если сейчас отлыниваешь? — женщина скрестила руки на груди, делая тон голоса серьёзным и доминирующим.       — Мне жаль, ока-сан… Я понимаю… — Рёта наклонил голову так, что чёлка спрятала его лицо, пылающее от стыда.       — А как сказать тоже самое, но по-русски?       — Э… Прости… Мама… А дальше не знаю… — Рёта нервно сглатывал и дрожал, вспоминая русские слова, которые они с матерью недавно проходили, но последнее предложение сказал всё же на японском.       — Когда закончу проверять работы учеников, то начнём с тобой читать книжку по слогам, — отчеканила женщина, возвращаясь к тетрадям.       Рёта быстро-быстро закивал и метнулся в свою комнату, и где-то по дороге уронил листочек в клеточку с неидеальным портретом дорогого сердцу человека — матерью, чтобы судорожно достать из ящика конспекты со словами и объяснениями базовой грамматики русского языка. Рёта сел за письменный стол, включил лампу и достал ещё одну тетрадь для прописей слов, чтобы лучше их запомнить. Пока на бумаге плясали кривые, инородные буквы, мальчик повторял вслух слова, сомневаясь в правильности произношения: — Мама… По… Пожа… пожалу… Ся? По-жа-лу-са-та?*… Спа… Спа-си… Спа-си-бо?.. Папа… Ид… Ид-ти…

***

      Рёта перевернулся на спину и устремил взгляд в потолок, сосредоточившись на одной точке. Голова гудела от одного простого, но такого приевшегося и режущего уши слова.

Понимаю

      «Да, я всё понимаю…», — Рёта повторил про себя эту фразу, словно мантру, только она нисколько не очистила его душу.       «Но кто поймёт меня?..», — мысль, что пришла внезапно в его голову.       «Почему именно я должен всех понимать? Почему нельзя проявить хоть немного понимания ко мне?! Я что так много прошу?! — через секунду Рётой завладела злоба и ненависть ко всем окружающим, и он резко поднялся ударив кулаком стену, — всего лишь немного внимания в мою сторону… Ответных чувств… Это так сложно…», — но все негативные эмоции быстро растворились, как пришло осознание.       Осознание того, что он настолько плохой человек, что не заслуживает любви ни от кого в этом мире. Видимо он настолько сильно разгневал ками* своим непослушанием старших и своеволием, что те решили наказать его.       От подобных мыслей стало тошно и противно. Рёта чувствовал, как его выворачивает наизнанку, заставляя извиваться на кровати, при этом не имея возможности пристроить своё тело. Оно будто налилось свинцом, от чего передвигаться удавалось с трудом. Парниша вытянул руки вверх, держась за обои ногтями, и зачем-то начал карабкаться на стену, хотя прекрасно знал, что это бесполезно. Жалкие попытки заползти на стену закончились тем, что Рёта скулил от шероховатости материала, вспоминая весь возможный русский мат, который знал, хоть они с матерью такого не проходили. После этого стал ритмично стукаться лбом об стену, желая разбить себе голову о бетон, скрывающийся за обоями, и с каждым ударом лишь больше прибавлял силы. Сдавшись, он сполз на кровать, утыкаясь лицом вниз болезненно мыча. Рёта старался быть тихим, чтобы не потревожить своими проблемами отца с сестрой на кухне.       Парниша упёрся обеими руками в кровать, прикладывая колоссальные усилия, чтобы просто подняться. И тут же рухнул обратно. Было больно. Было неприятно. Стиснув зубы, Рёта зажмурился и вновь попытался встать, шипя от напряжения в мышцах. Со второго раза приняв вертикальное положение, Рёта развернулся в сторону своего письменного стола и на коленях подполз к нему. Дотянувшись до выдвижного ящика, он открыл его и вынул оттуда канцелярский нож, который обычно использовал для заточки карандашей. Сев обратно на кровать, Рёта посмотрел на инструмент, двигая лезвие туда-сюда и щёлкая им, тем самым глубже погружаясь в собственные мысли.       Боль текла по венам и распространялась по всему организму, словно мощный наркотик, она завладевала разумом. Рёта перевёл отчаянный взгляд на потолок, вновь фиксируя внимание на одной точке. Это чувство пожирало его изнутри, разрушая здоровые клетки, но при этом до конца не убивало, а наоборот оставляло мучиться от ноющих и зудящих ран. С каждой последующей секундой Рёта всё сильнее выл от тяжести своего тела и безысходности что-либо с этим сделать, при этом не издавая ни звука. Его дико трясло. Он нервно сжимал в руке канцелярский нож, закончив с рассматриванием потолка, Рёта посмотрел на своё отражение в напольном зеркале на весь рост, стоящем напротив его кровати.       «Почему?», — пронёсся в голове вопрос, от которого кровь в жилах начала вскипать.       Рёта расстегнул рубашку, оголив грудь с торсом, и выдвинул лезвие, примеряясь где лучше всего оставить незаметный след, что поможет хоть немного отвлечься. Парниша приложил нож сбоку, не отрывая взгляда от зеркала, и аккуратно сделал небольшой надрез. Кровь потекла тонкой струйкой, пачкая и штаны, и частично рубашку. Тоже самое он проделал и с другой стороны.

Легче не стало.

      Рёта сполз на пол, ударившись копчиком о деревянный край кровати. Одним резким движением он полоснул через всю грудь по диагонали, после резанул ещё раз, поставив на себе размашистый крест на всё тело. Физически Рёта ничего не почувствовал, поэтому продолжил истязать себя. Он оставлял неглубокие ранки на всех открытых участках кожи, торопясь сделать как можно больше шрамов, и добрался до шеи, неспешно пройдясь и по ней окровавленным железом, перешёл к лицу, проведя алую линию на левой скуле.       «Почему всё обернулось именно так? Что я делаю не правильного? Зачем мне жить, если это приносит только разочарование и проблемы окружающим? Если я такой ужасный человек, то почему продолжаю ходить по этой земле и докучать всех своим существованием?», — мысли цеплялись одна за другой, превращаясь в поток, уносящий в бездну, где не существует такого понятия как надежда.       Слёзы опаляли щёки и не желали заканчиваться, застилая глаза и мешая нормально дышать. На душе было противно от осознания факта, насколько ты мерзок. Эта мысль въелась в мозг липким и скользим паразитом, приживаясь как родная.       Рёта бился в безмолвной истерике головой об пол, держась за неё и всё ещё сжимая в кулаке нож. Издав очередной стон бессилия, он внезапно поднёс нож к венам на левой руке и без сомнений надавил на кожу; получился глубокий порез, из которого разом хлынула кровь.       «Прости меня, ока-сан… Прости, что я такой никчёмный сын… Прости…», — это были последние его мысли, прежде чем грохнуться на пол, выронив инструмент.       Рёта чётко ощущал, как его медленно покидают силы, а сознание отключается. Последними смутными воспоминаниями были тревожные стуки в дверь, женский крик и чьи-то руки, что трясли его, чтобы тот оставался в сознании, пытались остановить кровотечение, а ещё бесконечные просьбы не закрывать глаза и держаться. Парниша не понял в какой момент почувствовал долгожданное облегчение и лёгкость, но было это всего лишь на мгновение.

***

      Рёта лежал на больничной койке, рядом с которой стояла капельница, присоединённая длинной трубкой к правой руке через иглу для инъекций. Левое запястье было перебинтовано, точно так же как и шея, и грудь с торсом, бинты которых слегка выглядывали из-под пижамной рубашки. На лбу бледно-фиолетовый синяк, на левой щеке пластырь. Лицо расслабленное и умиротворённое, будто неживое. Длинные волосы, спутавшись на подушке, обрамляли шею и частично лицо, придавая вид безжизненной куклы. Красивой и хрупкой куколки, с которой можно поиграться и отложить в сторону, когда надоест.       В палате ни души. Врачи и медсёстры ходили по коридорам и каждый спешит по своим делам — кто-то в реанимацию, кто-то спешил отнести историю болезни, а кто-то на пять минут отойти перекусить, пока есть возможность. И за пределами всей этой больничной суматохи, в тишине, под редкими лучами дневного солнца, пробивающимися сквозь белые жалюзи, пальцы правой руки худощавого подростка нервно дёрнулись. А глаза резко зажмурились, как после затянувшегося сна, которого нельзя было себе позволить из-за большой загруженности. Рёта очень долго разлеплял глаза, стараясь сфокусировать своё зрение на окружающей среде. Он медленно поднялся, приняв сидячее положение и схватился за голову, притупляя резко появившуюся боль, и потёр глаза рукой, присоединённой к капельнице, а второй упёрся в матрас кровати.       «Что? Что произошло? Почему всё тело болит? Где я?», — на последнем вопросе Рёта наконец обратил внимание, что ему в вену введена игла для инъекций.       Парниша засуетился, панически осматривая и щупая всего себя, заметив и бинты, и больничную рубашку… И маленькое телосложение, и длинные волосы. Вертясь и елозя на кровати, он повернулся к зеркалу, что стояло в полный рост напротив койки, и раскрыл рот от удивления:       «Это не я! Кто это?! Где я?! Что чёрт возьми происходит?!»       И стал разглядывать себя уже в зеркале, в котором на тридцатилетнего офисного корейского сотрудника — Кан Соджуна — смотрел четырнадцатилетний японский школьник с длинными волосами по бёдра и с бледным опухшим лицом, какое бывает после продолжительной истерики.       — Верните моё тело! — Соджун негодовал, сжимая засаленные волосы у корней и не переставая бегать глазами по чужому лицу, — блять, я, кажется, теперь пиздюк-суицидник, что либо закомплексовал после разрыва с девушкой, либо после того как провалил экзамены или что там сейчас волнует нынешних подростков?       Соджун подогнул колени и несколько раз стукнулся о них лицом, не зная как реагировать в такой ситуации. Отторжение. Это единственное чувство, которое заполняло его грудную клетку. Сплошное непринятие положения вещей. Хотелось вернуться во вчерашний день и согласиться-таки на предложение коллеги пойти выпить после работы.       «Блять! Уж лучше компания Акиры, чем это хуйня… — ныл про себя Соджун, тихонько раскачиваясь из стороны в сторону и всё так же не отрывая лицо от коленей, но потом него как будто снизошло озарение, и он резко поднял голову — точно, мне нужно связаться с Акирой и попросить его научить меня японскому, чтобы хоть как-то начать адаптироваться. Он всё ещё должен пользоваться местным line*.»       Соджун открыл прикроватную тумбочку в поисках личных вещей хозяина тела, однако ничего не нашёл, тот был абсолютно пуст. Убедившись в том, что на текущий момент план провальный, Соджун нервно постукивал пальцем по подбородку и обдумывал альтернативные варианты, уперевшись локтями о колени. Не успел он придумать чего-нибудь ещё для спасения репутации — как своей, так и незнакомца, в чьём теле оказался — как его сидящую фигуру заметила одна из мимо проходящих медсестёр и тут же побежала, скорее всего, звать врача, докладывая о пробуждении пациента.       «Мне пизда… — Соджун нервно сглотнул, когда уставился на дверь палаты с небольшим окошком, откуда всё хорошо было видно как происходящее в коридоре, так и в палате, — определённо, пизда…».

***

      За раскидистыми окнами офиса во всю шёл дождь, делая Сеул серым и непривлекательным взору. Кто-то бы расстроился, но только не Кан Соджун, все мысли которого были заняты работой. Даже сейчас, когда до завершения рабочего дня оставался от силы час, Соджун перебирал бумаги из папки в папку, сверяя данные с ноутбуком. Приближался конец месяца — самое загруженное время для бухгалтеров, когда необходимо составить отчёты по расходам и доходам компании и подготовить план бюджета на следующий. В дверь его кабинета постучались трижды, Соджун, не отвлекаясь от анализа диаграмм и графиков, ответил, что можно войти. На пороге появился японец, одетый в белую рубашку, коричневую жилетку и брюки, а на руках кожаные перчатки, его густые волосы ложились на плечи, щекоча шею. Сасаки Акира, двадцать пять лет, айтишник и близкий коллега Соджуна.       — Сэмпай, вы не закончили? — закрыв за собой дверь, Акира облокотился на неё.       — Давай без твоих японских штучек, говори, что хотел, — Соджун всё так же не обращал внимания на коллегу.       — Кан Соджун, можешь ли ты мне объяснить, почему корейцы такие ксенофобы?* — Акира вздохнул, посмотрев в сторону.       — Хочешь сказать, что в Японии будут сильно рады иностранцам? Впрочем, какую страну не возьми, везде есть скрытый расизм, везде будут смеяться за твоей спиной, если ты какой-то не такой.       — Ты так рассуждаешь, потому что сам сталкивался с подобным или, — Акира подошёл к столу и по-хозяйски отодвинул ноутбук с папками в сторону, а сам сел прям перед Соджуном, чтобы не оставить тому иного выбора кроме как поговорить с ним, смотря глаза в глаза, — потому что сам так поступаешь?       — Ни то, ни другое, это просто жизненный опыт. А что касается тебя, — Соджун поднял надменный взгляд на коллегу, скрестив руки на груди, — если бы мы не были друзьями, то ты бы вряд ли так спокойно смог сидеть на моём рабочем столе.       — Могу ли я надеяться на что-то большее? — Акира наклонился над Соджуном, взяв того за подбородок, а в глазах заискрились озорные огоньки.       — Почему все японцы такие извращенцы, — Соджун отдёрнул руку, посмотрев в сторону, — сначала прикидываетесь милашками, а втихаря практикуете друг на друге шибари*.       — А корейцам только дай повод подрочить на иностранок, BTS один раз посветили своими личиками или кто у вас сейчас популярен? В любом случае, сразу толпа желающих выйти замуж за корейца, — съязвил Акира, раздражённо опустив настольное зеркало стеклом вниз.       — Японское порно тоже не менее популярно, особенно если действия происходят в поезде. И хватит трогать мои вещи, — возмутился Соджун, поставив зеркало как было.       — Хочешь посоревноваться, кто из нас больше извращенец? — Акира пропустил последние слова мимо ушей, вновь опустив зеркало и придавив рукой.       — Я хочу закончить работу и пойти домой, а ты мешаешь, — Соджун выхватил зеркало из его рук и положил в выдвижной ящик, — то что ты ненавидишь зеркала не значит, что окружающие должны перестать ими пользоваться.       — Плевать мне на окружающих, меня волнуешь только ты, — Акира спрыгнул со стола, недовольно фыркая, — пойдёшь со мной выпить после работы?       — Ты кажется совсем плохо понимаешь корейский, потому что я пять секунд назад чётко выразился, что хочу домой, — Соджун пододвинул ноут с папками к себе, пытаясь найти место, где он остановился.       — Понял-понял, — Акира развернулся спиной и, подойдя к двери, сжав её ручку, поджал губы и опустил голову, — настаивать не буду.       Акира покинул его кабинет, который накрыла прохладная тишина, пробежав по коже напряжёнными мурашками. Негласный договор между ними — никто не будет поднимать эту тему. Соджун ничего не имеет против Акиры, а тот в свою очередь периодически подкатывает, но не переходит черту. Потолок резко начал давить от осознания, что они когда-нибудь доиграются, придя к точке невозврата. Не сегодня и не завтра, но вечно так продолжаться не может. Буквы с цифрами на экране монитора слились в непонятную массу, пальцы застыли над клавиатурой без возможности хотя бы прикоснуться. Соджун громко сглотнул, даже слишком. Секунда. Другая. И крышка ноутбука захлопывается, все важные дела откладываются на потом. Только не сейчас. Всё что угодно, лишь бы не нарушать привычный уклад жизни. На настенных часах стрелки показывали десять минут девятого. Акира ли его так заболтал, что рабочий день уже закончился, или сам Соджун настолько завис со своими мыслями, что оставшейся время ускользнуло как песок было не столь важно. Мужчина навалил на гаджет папки с бумагами, взяв на заметку, что завтра нужно будет прийти пораньше, чтобы успеть разобраться со всем этим. Он надел на пиджак пальто, которое вынул из шкафа и заодно прихватил зонтик. Перед тем как выйти из кабинета, бухгалтер оглядел своё рабочее пространство. Большие окна на всю стену, что значительно увеличивало маленькую комнатку, широкий письменный стол с двумя выдвижными ящиками для мелочей, ноутбук, папки, бумажки, корзина для мусора, которая всегда пустовала, платяной шкаф почти до потолка, который и так был не сильно высоким и голые серо-зелёные стены, отлично сочетающиеся с дождём, что льёт в последнее время не переставая.       Соджун выключил свет и закрыл за собой дверь, оставив тяжёлые мысли в кабинете, а сам буднично прошёлся по коридору до лифта. С каждой закрытой дверью он будто всё дальше и дальше заталкивал нежелательный разговор между ним и Акирой, что был неприятен как первому, так и второму, но после которого они бы оба смогли двигаться дальше. Спустившись на первый этаж, Соджун направился к выходу из офиса, посмотрев через прозрачные двери на бесцветное небо, что как одеяло окутывало в свои объятия тоски. Он вышел на порог и раскрыл зонт над проливным дождём, всё вокруг казалось чёрно-белым, скучным, фальшивым, словно в какие-то далёкие и забытые времена было лучше. Например, когда Соджун только приехал в незнакомый город. Когда поступил в университет и начал обустраивать свою жизнь. Когда нашёл хорошую работу и только познакомился с Акирой. Всё это изжило себя.       Лужи грусти затопили вечерний Сеул, стуча по крышам зданий, отбивая похоронный марш. Огни, которые когда-то завораживали, города мечты мигают с перебоем как от короткого замыкания. Соджун шествовал вдоль машин, что заставили всю парковку, и пытался протиснуться к своей. Люди буквально недавно закончили работу и лишь постепенно будут освобождать парковочные места, поэтому мужчина с кряхтением и недовольством сел за руль, закрыв очередную дверь. Вставив и повернув ключ, Соджун завёл мотор и поправил зеркало заднего вида, хоть в этом не было необходимости. Сместив рычаг на коробке передач на среднюю скорость, он надавил на газ и тронулся, выруливая на проезжую часть. Дорога была ещё не так сильно загружена, так что можно было прибавить скорость, чтобы побыстрее оказаться дома, принять душ и вырубиться на кровати. Без мыслей. Просто провалиться в временную темень. Разъезжая по улицам, светящихся изнутри разноцветными вывесками заведений, Соджун смотрел на не заканчивающуюся дорогу перед собой, и создавалась иллюзия, что сменяющиеся здания, улицы, машины и люди засасывают в себя. Он настолько усиленно хотел сбежать от проблем, стараясь ни о чём не думать, что совершенно не заметил, как выехал на красный свет на перекрёстке. Не заметил как ему на встречу ехал автомобиль и врезался в него. Не заметил, как тело запоздало среагировало, чтобы нажать на тормоза. Не заметил как ударился головой об руль так, что с виска потекла кровь, а сам потерял сознание.

***

      Рёта очнулся как от удара тока. Вокруг была густая и непроглядная тьма, что физически угнетала своей твёрдой и холодной субстанцией. Не различалось никаких ни запахов, ни звуков, ни едва уловимых силуэтов — только пустота перед глазами. Паника подкралась незаметно, ползая мелкими и скользкими тараканами под кожей. Неизвестность дышала и в спину, и в затылок, хихикая над ничего не подозревающим подростком. Рёта попробовал подвигать руками, но тут же обнаружил, что они связаны железными цепями, которые намертво приделаны к каменному потолку, похожему на кусок скалы. Оказалось, что он висит подвешенным над каменными иглами, что торчали и снизу, и сверху, и сбоку — слева и справа — и скорее всего сзади тоже, хотя проверить это не было возможности. Волосы растрепались, прилипая к плечам и спине, а сам юноша был полностью нагой.       Внезапно раздался свист хлеста, моментально выбивший из подростка крик. Сверкнули сине-голубые искры, и удар повторился, глаза Рёты распахнулись от ужаса и страха. Животного страха и боли, поражающих поверхность кожи и внутренности будто чума, они заставляли реветь и орать во всю глотку, эхом разнося крики отчаяния. И с каждым разом удары становились сильнее, резче и чаще; было ощущение, что эти невидимые плётки были сделаны из податливого металла, раскалённого до красноты и готового вот-вот начать плавиться, а от соприкосновения с кожей оставлять частички железа на теле, въевшись в его структуру. Красные полосы покрыли всё тело, а с новыми ударами начали кровоточить и щипать, обрастая волдырями. Однако уродовалось вовсе не тело, а душа, хоть и ощущалось всё будто на физическом уровне.       Перед глазами возникла огромная стеклянная чаша, наполненная чёрно-сливовой жидкостью, похожей на смолу. Она пузырилась, кипела и бурлила, подобно вареву над костром. То была неблагополучная карма Рёты, заработанная одним единственным поступком — самоубийством. И искупить её можно было только собственной кровью, которую он должен пролить во время наказания, чтобы вытиснуть осквернённую жидкость. Внезапно Рёта почувствовал, как на шею легло множество чьих-то фантомных рук с разных сторон, что начали перекрывать дыхательные пути. Юноша зажмурился, раскрыв рот в немом крике, и ощутил как внутри него постепенно образовывался вакуум, лишающий любого источника воздуха.       Где-то вдалеке оглушительным эхом разносились голоса его отца и сестры:       — Рёта-кун, пожалуйста, не покидай нас!       Голоса будто проникали в голову, не давая забыть о своём существовании:       — Рёта-кун, пожалуйста, живи! Ты нам нужен!       Рёта резко распахнул глаза, не зная, что он мог сделать, еле-еле выдавив из себя слова:       — Простите… Простите…       Его взору предстали кровавые надписи, разбросанные по всем каменным стенам и будто оплакивающие его смерть:

«Останься!», «Пожалуйста, Рёта-кун» и «Не покидай нас!»

      Рёта захлёбывался слезами, которые, видимо, тоже окрасились в алый, вперемешку с хрипами и кашлем, что были жалкими попытками ухватить хоть сколько-то воздуха в лёгкие.       — Мне очень… Очень жаль… Я правда не хотел этого… Простите за то… За то, что… Я такой слабый… Умоляю, простите меня…       По барабанным перепонкам бил звенящий гул, затмевающий голоса близких, по голому телу проходились разгорячённые розги, а шею вот-вот сломают.       — Аааааа! Простите меня, пожалуйста! — не выдержал юноша, сам не зная к кому обращался, — пожалуйста, простите меня, всевышние силы, пожалуйста… Простите… Простите!..       Но с каждым словом и мольбой шею сжимали лишь сильнее, Рёту никто не слышал и никто не услышит. На нём поставлено клеймо грешника. Его душа умирала из раза в раз, не имея возможности упокоится с миром и застревая где-то в небытие. Все эти пытки доводили до крайности, но предела, видимо, не существовало. Боль не прекращала пульсировать во всём теле. Отсюда просто не существовало выхода.