Рисунки пылью

      В особо пасмурные дни на городской набережной появлялся художник. Высокий и худощавый, он садился на низкий самодельный табурет или прямо на подстриженный газон и создавал свои картины. Он писал их пылью на холстах и пил воду, которая оставалась от его акварелей. Акварель была только чёрной и белой. И все его пейзажи были чёрно-белыми тоже, но тонкими и чувственными. Иногда кто-то подходил и бросал потёртые центы в чехол от старого деревянного мольберта или покупал картины. Люди брали те холсты, которые привлекали их больше прочих, оставляли деньги – сколько считали нужным – и уходили. Кто-то делал это, проникаясь мрачностью написанных сюжетов, кто-то из жалости к художнику в поношенной и выгоревшей под солнцем одежде. Чем бы они ни руководствовались, тот всегда молчаливо смотрел им вслед, а после брался за новый холст, проводил длинными пальцами по тротуару и делал первый росчерк. Художник ни с кем не говорил и почти ни на кого не реагировал. И из всех вопросов, которые ему задавали, отвечал только на тот, который касался его имени. Он говорил, что его зовут Джин, и его брови на мгновение заламывались, но после лицо разглаживалось, и он вновь возвращался к своим картинам.       Впервые Феликс увидел Джина полгода назад, и тогда он ещё не знал ни его имени, ни того, чем обернётся для него эта встреча.       На экране мобильного телефона высветилось время. Было без пяти шесть вечера, и Феликс знал, что уже опоздал на свой автобус. Дорога от театра, в котором он работал уже восемь месяцев, до автобусной остановки, расположенной на набережной, занимала около пятнадцати минут. Всего пятнадцать минут отделяли его от возможности поскорее добраться домой и наконец-то снять свою маску. Несмотря на любовь к театру и актёрскому мастерству, Ли уставал от людей. От людей амбициозных, горделивых и безграмотных. От людей бесталанных и льстивых. Иногда ему нужна была тишина. Она и кружка горячего свежезаваренного кофе. Ли мечтал о том, как придёт домой, примет душ и переоденется в домашнюю одежду, а после, сварив кофе, возьмёт сценарий и засядет в кресле у окна. Там он смог бы погрузиться в написанные строки, прочувствовать их, даже если роль была не главной. Даже если иногда ему приходилось исполнять женские роли.       У актёра нет пола, вспоминал Феликс слова режиссёра. Не правда, мысленно отвечал он каждый раз, когда тот подсовывал ему неподходящую роль.       Всё дело было в его лице, худом и усыпанном веснушками. Лице с большими глазами и выразительными губами, которое он, Ли, сам не выбирал. И которое, как ему казалось, мешало продвинуться дальше. Пусть он и закончил театральный всего год назад, но считал, что достоин большего. Феликс любил сцену, дышал ей и магией, которая на ней создавалась. И если бы его кто-то заметил, если бы его хотя бы один раз выпустили на сцену в главной роли какого-нибудь Ромео, он бы смог доказать всем и в первую очередь самому себе, что всё это было не зря. Что все задержки на репетициях допоздна, работа над собой и изучение чего-то нового стоили того, чтобы и дальше стоять на автобусной остановке и ждать следующего автобуса, который должен был прийти через полтора часа.       — Алло? Да, — Феликс приложил к уху свой мобильный телефон. — Прости, сегодня не выйдет. Нас снова задержали, — говорил он, сняв с плеча рюкзак в попытке отыскать там кошелёк и пару баксов, которые собирался потратить на покупку хот-дога в лавке через дорогу. — Да, я знаю, что обещал. Прости. Обещаю, что мы сходим в кафе, как только у меня будет выходной. Да, обещаю. Я позвоню, как доберусь домой, телефон практически садится. Люблю тебя.       Сбросив вызов, Ли ненадолго задержал взгляд на экране мобильного телефона. На заставке была его фотография в обнимку с девушкой. Его девушкой. Они были вместе ещё с конца второго курса университета, и тогда Феликсу казалось, что это любовь на всю жизнь. Сейчас же всё было иначе. Он устал совмещать отношения и работу. Устал от постоянных звонков и попыток привлечь к себе внимание. Ему хотелось тишины, и покоя, и чтобы мелкий противный дождь перестал портить и без того паршивый вечер. Вечер, который грозился превратиться в ночь, если автобус, которого он ждал, неожиданно сломается в дороге.       Тяжело вздохнув, Ли выудил желанную купюру и, спрятав мобильный, всё-таки перешёл улицу, чтобы купить хот-дог. Он планировал съесть его, глядя на реку, но не успел этого сделать, зацепившись взглядом за знакомую фигуру в выцветшей потрёпанной одежде. За уличного художника, который полгода назад вернул ему утерянный бумажник, и которому в качестве благодарности Ли иногда покупал что-то съестное.       Подойдя ближе, Феликс протянул Джину свёрток с ещё горячим хот-догом.       — Прости, сегодня без кофе.       Художник отреагировал не сразу. Сначала он сделал несколько последних мазков – краски у него закончились, так что сегодня он вновь писал свои картины пальцами, испачканными в городской пыли, – положил холст в чехол от мольберта, которого у него не было, и только после поднял взгляд на человека, который с ним заговорил. Впрочем, за время их своеобразного знакомства Феликс к этому привык. Привык к взгляду, в котором в первые секунды всегда загорался проблеск какой-то странной непонятной ему надежды. Привык к тому, что Джин какое-то время только смотрел на то, что он ему приносил, а уже после, словно оживая, брал в руки. Иногда Феликсу казалось, что по какой-то причине тот живёт как бы в двух мирах: в чёрно-белом мире своих картин и в сером мире, наполненном бесконечным потоком прохожих дней. Возвращение в последний всегда было медлительным и, пожалуй, болезненным. Это читалось по ссутуленным плечам и гаснущему взгляду. Сегодня было так же. Джин отложил свою картину, как-то растерянно оглянулся вокруг, словно только что обнаружил себя на этом месте, после потянулся к пакету. И всякий раз, когда Феликс приносил ему еду, он принимал её с благодарностью, а после начинал рассказывать о себе.       — У меня есть брат, — говорил Джин. — Его зовут Лукас. Сейчас он в отъезде, но после я вас обязательно познакомлю.       Упоминать это имя он начал спустя два месяца после первой встречи, и к этому дню Ли уже знал, что никто сюда не придёт ни ради знакомства с ним, ни ради самого Джина, но тот продолжал говорить об этом так уверенно, что Феликс невольно верил. По крайней мере, до тех пор, пока продолжался разговор. Сегодня Джин молчал. Точнее он заговорил, но произнёс совершенно другое:       — Спасибо, — сказал он, прижимая пакет к себе в попытке согреться, а после сосредоточился на лице Феликса. Джин смотрел с непривычной внимательностью, после перевёл взгляд в сторону свежевыкрашенного забора, отделяющего набережную от реки. Вода в ней была грязной, но ему всё равно нравилось наблюдать за течением. — Плохой день, да? — спросил он и пересел на газон, уступая место на сколоченном табурете.       — Плохой день, — повторил Ли, соглашаясь со сказанными словами.       Он не стал отказываться от табурета. Во-первых, на нём была светлая куртка, а во-вторых, он знал, что если этот парень встал, то уже не сядет на предложенное место, даже если Феликс продолжит стоять.       — Уже поздно, почему ты не собираешься домой?       Ли не стал говорить о дожде и перспективе того, что он мог перерасти в ливень. Обычно это было не его дело, чем занимались люди вокруг, если это не касалось его самого. Парень на газоне не был ему другом. Даже хорошим знакомым Феликс мог назвать его с большой натяжкой. И всё же, несмотря на это, он время от времени позволял этой беседе состояться. Вернее обычно говорил Джин, а он, Ли, молчал и слушал. Сегодня он собирался сделать так же, скрашивая время своего ожидания, но погода портилась, становилось холодней, а художник был одет легко и совсем не по погоде. На нём была светлая растянутая майка, посеревшая от времени, тёмные джинсы с потёртостями и серая ветровка. Его вещи всегда были чистыми, но помятыми и изношенными. Не исключено, что Джин покупал их в каком-нибудь магазине подержанных товаров на те деньги, которые получал со своих картин.       — Домой? — повторил он так, словно не знал значения этого слова, а если и знал, то к этому дню уже успел забыть. Было видно, что Джин напряжённо думает, глядя на пакет в своих руках. Это напряжение передалось пальцам, которые мяли плотную бумагу, а после рассеялось. — Я скоро пойду, — сказал он. — У меня здесь назначена встреча. Это ненадолго. После вернусь домой.       — Ненадолго, — выдохнул Феликс.       Он перевёл взгляд в сторону автобусной остановки. Несмотря на то, что это место было многолюдным в особенно солнечные дни, кто-то всё равно умудрился испортить пластиковые стены граффити. Администрация города, а точнее те, кого она нанимала, пытались оттереть эти художества, но они всё равно возвращались – искажённые, потёртые, утратившие блеск. Эти граффити были похожи на странного художника, с которым Ли иногда говорил.       — Съешь, остынет же, — сказал он, кивая в сторону бумажного пакета. Феликс не стал спрашивать о том, где был его дом. Что-то внутри него подсказывало, что дома вообще не было, но он старался не слушать этот голос, откупаясь редкими беседами и хот-догами с горячим кофе. — А мне нужно идти. Скоро приедет мой автобус. Не задерживайся здесь, ладно? Ночью обещали ливень.       Джин кивнул и всё-таки достал отданный ему хот-дог. И когда Феликс решил, что тот больше ничего не скажет и поднялся на ноги, художник окликнул его. Окликнул как-то несмело, словно опасался, что мог перепутать имя, или опасался того, что на это звучание никто не отзовётся. Когда Ли обернулся, в его взгляде промелькнуло ничем не прикрытое облегчение.       — Подожди. У меня для тебя кое-что есть, — сказал Джин.       Он запустил руку во внутренний карман своей куртки и осторожно – только двумя пальцами – вытащил листок белой бумаги, сложенный вдвое. На одной стороне карандашом было изображено лицо Феликса. Какая-то его часть. Глаз, с печальным взглядом, опущенным вниз, плавный изгиб брови, крыло носа, россыпь веснушек и губы. Мягкие чувственные губы. Джин изобразил Феликса таким, каким видел его чаще всего за последний месяц.       — Забери себе, — сказал он. — Мне негде его хранить.       — Спасибо, — коротко поблагодарил Ли.       Ответ вышел сухим и, наверное, немного грубым. Феликс забрал из рук художника свой портрет и наспех сунул его в рюкзак, чтобы тот не промок, а после быстрым шагом направился к остановке.       Скоро должен был подъехать автобус, повторял Ли, так оправдывая своё нежелание проникаться чужой болью, а в том, что Джин был соткан из неё, Феликс знал. Он чувствовал это в мазках его пальцев по белой бумаге, за которую тот наверняка отдавал немало денег. Быть художником было дорогим удовольствием. Быть актёром, впрочем, тоже. Особенно начинающим, ещё неизвестным.       Ли засунул руки в карманы, ощущая, как прохлада облизывает пальцы и как ветер усиливается, срывая с деревьев крупные капли дождя. Он ждал автобус, но тот опаздывал. Становилось всё отвратительнее и мрачнее, и Феликсу вдруг показалось, что он никогда не уедет отсюда.       — Как же... пойдёт он домой, — поморщился Ли.       Слова Джина о доме и слова о том, что тому негде хранить нарисованный портрет, никак не хотели укладываться в его голове. Феликс ругал себя за то, что вообще подошёл сегодня к этому парню, мокрому и жалкому, как побитая дворовая собака. Тот испортил его и без того плохой день, и когда наконец-то подъехал автобус и Ли зашёл в салон, он твёрдо решил, что с этого дня будет обходить набережную стороной и искать другую остановку, только бы заглушить голос пробудившейся жалости. Той самой, которая заставила его бросить взгляд на набережную в момент, когда автобус уже тронулся с места. Автобус сухой и тёплый, в отличие от улицы, мокнущей под дождём.       Ли зацепился взглядом за ссутуленную фигуру Джина и понятия не имел, что двигало им, когда он, подорвавшись с места, направился к выходу. Феликс опомнился, только когда выходил из автобуса под ругань водителя, называющего его идиотом и сумасшедшим. И в целом тот был даже прав, потому что вместо дома Ли выбрал неизвестность, о которой знал, что ещё пожалеет.       — Уже поздно... — произнёс он, останавливаясь напротив художника. Феликс хотел сказать, что никто не придёт, а после решил, что лучше не стоит. — Ещё и дождь усиливается. Будет жалко, если твои рисунки испортятся. — Ли протянул Джину руку, а после добавил: — Идём, я знаю место, где можно будет их высушить.       Феликс замолчал, а Джин посмотрел на протянутую руку так же заторможенно, как на пакет с тогда ещё тёплым хот-догом, словно за то время, пока Ли отсутствовал, он успел вновь отгородиться от реальности и окунуться в мир своих картин и чёрных акварелей. После в его серых глазах промелькнула искра осознанности, и он перевёл взгляд на чехол от мольберта. Капли дождя глухо ударялись о дерево и стекали вниз. И какое-то время этот импровизированный футляр мог бы защищать холсты от влаги, но его бы всё равно не хватило надолго.       Джин пошевелился и молчаливо сжал руку Феликса своими холодными пальцами. И в какой-то момент Ли показалось, что только упоминание о картинах заставило того вновь ожить, вернуться в этот вечер и двигаться. Показалось, что если бы не эти чёрно-белые рисунки, художник остался бы посреди этой набережной на всю ночь.       Поднимаясь, Джин подхватил футляр на старомодном ремне из потрескавшейся кожи, зябко поёжился и замер в ожидании. Руку он так и не отпустил.       — Идём, я вызову такси, — произнёс Ли, неосознанно крепче сжимая ладонь Джина.       Феликс увёл его под крышу автобусной остановки, туда, где было пусть всё так же холодно, но хотя бы не мокро. Туда, где он потерял свой шанс доехать домой с минимальными тратами. Это был последний на сегодня автобус, едущий в район, где располагалась его однокомнатная квартира.       Ли вызвал такси, за которое ему пришлось расплачиваться картой. За время их пути Феликс не сказал ни слова и всё ещё держал Джина за руку только потому, что тот сам не отпускал его.       — Лифт не работает, — бросил он, когда они вошли в подъезд – серый, невзрачный, пропахший сигаретным дымом.       Место, о котором Феликс говорил, находилось на пятом этаже под самой крышей. Это была небольшая, но уютная квартира, купленная родителями Ли в день, когда тот поступил на театральное. Здесь он прожил уже почти пять лет, и за это время успел обзавестись кое-какой бытовой техникой, хорошим диваном и стиральной машиной. А ещё по его квартире разъезжал робот пылесос. Сейчас тот стоял на своей станции на подзарядке, но Ли знал, что не так давно тот делал свою работу. В квартире пахло лимонным моющим средством для пола и немного сырой землёй. Феликс любил растения, и в комнате всё утопало в зелени и цветочных горшках.       — Проходи, — сказал он, впуская Джина в квартиру. — Обувь оставь на полке, работы можешь разложить там, у батареи.       Ли снял куртку и обувь и направился на кухню, чтобы поставить чайник. Ему хотелось согреться, и он был уверен, что Джину тоже.       — Я принесу тебе полотенце и что-нибудь из одежды.       Когда он ушёл, художник остался один в крохотном коридоре, плавно перетекающем в единственную жилую комнату. Он поёжился от перепада температуры, снял свои кеды с потёртыми носками и в брызгах уличной грязи, а после пошёл на свет и звук движения. Джин заглянул в комнату. Заглянул украдкой. Казалось, что он чего-то опасается, но чего именно Феликс так и не мог понять. Впрочем, неподвижным Джин оставался недолго. Он подошёл к окну, опустился на колени перед батареей и принялся раскладывать свои картины. Их было немного. Всего пять небольших квадратных холстов, на которых была изображена та самая набережная, где художник творил каждый день. Однако было начало осени, и погода портилась, и ветер с реки вечерами становился всё холоднее. Ветер заставлял прохожих плотнее запахивать свою одежду и ускорять шаг, так что рядом с уличным художником они останавливались всё реже и реже покупали картины. У Джина не было денег. Возможно, совсем. Иначе бы он обязательно купил новые акварели. Феликс это точно знал. А ещё он знал, что тот голоден. Одного хот-дога было мало даже ему самому, поэтому когда чайник уже стоял на плите, Ли вытащил из холодильника куриный фарш и, оставив его на столе, направился в комнату.       Подойдя к небольшому шкафу, Феликс ненадолго скрылся за деревянной дверцей. Вся его одежда была Джину мала. Тот был выше Ли практически на голову. Выше и, возможно, даже худее. Жизнь на улице никого не делала лощёным.       — Прости, штанов подходящего размера у меня нет, но есть шорты и футболка. Она должна тебе подойти. Она на два размера больше меня. Чистая, — уточнил Ли, а после, вспомнив про обещанное полотенце, кивнул в сторону двери, ведущей в ванную комнату. — Если хочешь, ты можешь сходить в душ или принять ванну, чтобы согреться. На полке лежат свежие полотенца, гель и шампунь тоже найдёшь там. Фен в шкафчике под раковиной. А я пока приготовлю нам ужин и нормальный кофе.       Джин кивнул, взял одежду и ушёл как всегда молчаливо и тихо. Он не стал принимать ванну, но ополоснул тело тёплой водой и почистил зубы. По крайней мере, когда он пришёл на кухню, от него пахло мятной зубной пастой.       Художник ничего не говорил, словно сегодня исчерпал свой лимит на беседы. Он только стоял и смотрел. Смотрел с блёклым проблеском интереса. Не на Феликса, нет. Его взгляд медленно скользил по кухне, по аккуратному наполнению, по коробочкам с чаем и банкам кофе, выстроенным ровным рядом на полке. И его лицо источало какое-то плохо скрытое желание узнать это место. Быть может, даже вспомнить. Но Джин никогда здесь раньше не был. Всё, включая запахи, было ему чужим. А после он наткнулся взглядом на холодильник и как-то очень резко сдвинулся с места. На дверце висели магниты, привезенные Феликсу его университетскими знакомыми из тех мест, где они проводили свои каникулы. К одному из них – плетёной корзине с бутылкой вина и французскими багетами – Джин прикоснулся пальцами. Он сделал это трепетно, почти любовно, а после взял в руки обычный блокнотный лист, который Феликс туда прикрепил несколько дней назад.       Там не было написано ничего важного – только рецепт блинчиков из телепередачи, которую крутили по центральному каналу каждое утро как раз в то время, когда он собирался на работу. Джин пробежал взглядом по написанным строкам, коротко кивнул чему-то в своей голове и открыл холодильник. Он достал яйца и сливочное масло, после потянулся к шкафчикам. Феликс не сразу понял, что именно тот делает. И, несмотря на то, что Джин понятия не имел, где и что хранится на этой кухне; несмотря на то, что он ошибался и открывал не те дверцы, все его действия всё равно выглядели уверенно. Так, словно он уже когда-то готовил здесь, но после что-то переложил и просто забыл куда. Он не реагировал на собственное имя и опомнился, только когда Феликс прикоснулся к его руке. Джин дёрнулся и поморщился, а Ли по его лицу смог вновь пронаблюдать, как тот медленно, но очень болезненно возвращается в реальность.       Художник опустил взгляд на собственные руки. В одной он всё ещё держал яйцо, во второй рецепт блинчиков.       — Прости, — сбивчиво сказал Джин. — Я... мне жаль... я верну это на место.       — Всё хорошо, — солгал Феликс.       Назойливый голос, заставивший его выйти из полупустого автобуса, шептал о том, что ему не стоит бояться. Что произошедшее – нормально. Ли понимал, что нет. Он и раньше замечал странности в Джине, но всегда пытался их игнорировать ровно до того момента, пока не остался с ними наедине. В этой квартире был только он, Джин и робот пылесос, которого Ли называл Бобби.       — Всё хорошо, — повторил он. Ли сказал это скорее для себя, а после кивнул на лист бумаги в чужих руках. — Если хочешь, ты можешь приготовить их. У меня не очень с блинами, но в остальном я очень даже ничего.       — Я... — начал Джин, всё ещё глядя на предметы, которые держал в руках. Он хорошо помнил, как взял их, но, казалось бы, не понимал, зачем это сделал, и что именно заставило его так поступить. — Я не уверен, что смогу, — тише добавил он.       Джин не готовил порядком давно. Ему было не на чем и не из чего это делать. Он питался едой, которую покупал в недорогом супермаркете неподалёку от набережной – чаще всего это были те продукты, срок хранения которых уже подходил к концу, – и тем, что ему давали люди вроде Феликса. Тогда у него в руках оказывалось что-то жирное и горячее, но такое случалось нечасто, так что постепенно он становился всё худее, и та одежда, которую Джин носил, уже начинала висеть. Впрочем, его это заботило мало. Его вообще ничего не тревожило, кроме своих картин и течения грязной реки. А может быть, так только казалось.       — Но я могу попробовать. Может быть, у меня получится, и твой день не станет ещё хуже.       Феликс сомкнул губы. Он не мог сказать Джину о том, что его день не может стать хуже, чем уже есть. Он привёл в свою квартиру человека, о котором ничего не знал. Человека, который мог убить его в любую секунду, поддавшись странному импульсу, заставляющему его время от времени замирать и терять связь с реальностью и миром вокруг. Однако внутри него что-то по-прежнему шептало, что ему нечего бояться, и Ли не знал, стоило ли снова верить этому голосу.       — Если не получится, ничего страшного. А если выйдет, тогда день станет лучше.       Феликс лгал. Снова. Он едва заметно улыбнулся, а после вернулся к куриному фаршу и уже давно закипевшему чайнику. Джин проследил за ним взглядом, но не стал ничего говорить. И могло показаться, что он вновь начал погружаться в чёрно-белый мир своих картин, где не было никаких звуков, кроме шума быстрого течения и голосов случайных прохожих, которые сливались в единый поток, но это было не так. Он всё ещё был здесь, на этой кухне. Даже мысленно. Джин не двигался, решая, стоит ли ему пытаться что-то готовить или лучше найти для себя какой-нибудь угол и не мешать. И, наверное, неплохо было бы спросить, зачем этот парень, который время от времени делился с ним едой, вообще привёл его в свою квартиру, но Джин не стал. Он замёрз, и был голоден, и уходить не хотел. Точнее он знал, что всё равно уйдёт, но надеялся, что это случится не в ближайшие полчаса. В конечном счёте, его намокший футляр ещё не высох.       — Я попробую, — всё-таки сказал Джин.       Он попросил у Феликса посуду и, несмотря на лёгкую дрожь в согревающемся теле, с продуктами обращался бережно. Возможно, даже слишком. Когда он насыпал муку и сахар, столешница вокруг осталась чистой.       Джин ничего не говорил, пока готовил. Он только стоял у плиты, держал в руке деревянную лопатку и следил за тем, чтобы блинчики не подгорели. И судя по тому, как именно он это делал, дом у него всё-таки был. Может, не сейчас, но когда-то точно. И дом, и кухня, и кто-то, кто научил его готовить.       — Вот. Это точно как в рецепте, — произнёс Джин и, поставив тарелку на стол, как-то виновато улыбнулся. Точнее уголки его губ только слегка приподнялись и ненадолго задержались в таком положении.       Феликс подошёл не сразу. Сначала он уменьшил температуру под сковородой, в которой готовил заправку для спагетти из фарша, лука и томата. Ли не знал, нравятся ли Джину вообще эти продукты и будет ли он это есть, но после решил, что это неважно. Тот ел принесённые им хот-доги, в которых из полезного был только лист салата, поэтому хороший плотный ужин ему бы точно не помешал.       Подойдя ближе, Феликс улыбнулся.       — Да у тебя талант, — искренне похвалил он, подцепив один из блинов – тонких, практически ажурных и очень даже вкусных. — Знаешь, у меня с ними всегда беда. Сколько раз ни смотрел кулинарные передачи, всё равно выходило плохо, — продолжил Ли, дожёвывая блин.       Обычно он не был таким разговорчивым с теми, кого практически не знал, но эта улыбка, идеальные блины и то, что общество Джина его не напрягало в моменты, когда тот контактировал с внешним миром, развязало Феликсу язык. Всё это не сделало его теплее, но стена между ними дала едва заметную трещину.       — Садись. Всё уже готово. — Ли отошёл, чтобы налить Джину чай. — Сахар ты уже знаешь где.       Тот знал, но брать ничего не стал. Он только сел за стол, заняв предложенное место, огляделся в поисках чего-то такого, чего здесь не было, и зашевелился, только когда Феликс поставил перед ним чашку. Пальцы, часто испачканные в дорожной пыли, прикоснулись к тёплому боку. Художник не пил. Он только грелся, незаметно для себя очерчивая грубоватой подушечкой растительный узор на стекле. Грелся, и вдыхал насыщенный фруктовый букет, и с его лица не сходила та самая блёклая, виноватая и сейчас, кажется, ностальгическая улыбка.       — Спасибо, — очень тихо произнёс Джин, благодаря то ли за этот чай, то ли за возможность вновь побывать в обычной обжитой квартире. — Я выпью чай и подожду здесь, пока футляр обсохнет, а после уйду.       И в какой-то момент могло показаться, что сейчас он скажет, что должен уйти, потому что там, на набережной, продуваемой всеми ветрами, у него назначена встреча, но этого так и не произошло.       Феликс ощутил, как внутри него всколыхнулось раздражение. Он собирался снова спросить о том, куда Джин пойдёт, и где после будет сушить свой футляр и работы, но вовремя одёрнул себя. Облокотившись руками о гладкую поверхность кухонной тумбы, Ли прикрыл глаза и сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. Он досчитал про себя до трёх, а после сказал то, о чём снова собирался пожалеть спустя пару минут:       — Дождь не утихнет до самого утра. Жалко будет, если после всех трудов ты всё-таки испортишь свои работы.       Феликс собирался добавить ещё что-то, но вместо этого потянулся к навесному шкафчику за посудой. Обычно он завтракал, обедал и ужинал один, поэтому на столе у него стоял только один комплект посуды. Подцепив две глубокие тарелки, Ли захлопнул дверцу шкафчика и разложил спагетти. Одну тарелку он поставил перед Джином, а вторую, в которой было меньше, взял себе. На сервировку у него ушло несколько минут, прежде чем он тоже сел, занимая место напротив.       — Ешь. Сегодня можешь остаться здесь. У меня есть надувной матрас. Я постелю тебе на полу.       Джин коротко кивнул. Говорить с ним было несложно: он почти всегда молчал, не спорил и не повышал голоса. И складывалось такое впечатление, что он соглашался бы с любыми словами и просьбами, хотя, возможно, дело было в самом Феликсе и адресованной ему тихой благодарности за еду и доброту, проявленную к мрачному художнику с чёрно-белыми картинами и потерянным взглядом.       Джин ел молча и достаточно медленно, как для того, кто жил на улице. Когда на тарелке осталось чуть меньше половины, он накрыл остаток салфеткой так, словно позже собирался это доесть или даже забрать с собой.       — Почему ты позвал меня? — спросил он и вернул своё внимание почти остывшему чаю.       Ли ответил не сразу. Он наблюдал за Джином, даже не скрывая этого. Он изучал его, пытаясь понять, что творилось в его душе, голове и жизни в целом. Когда тот отставил тарелку, Феликс собирался пододвинуть к нему уже остывшие, но всё ещё вкусные блины, но замер, так и не сделав этого. Вопрос Джина был тем вопросом, который крутился в его голове ещё с того момента, как он, Ли, вышел из автобуса, не проехав и пары метров. Вышел под дождь, чтобы забрать с набережной парня, о котором ничего не знал. Была ли это доброта? Вряд ли. Будь Феликс настолько добрым, он бы пошёл работать не в театр, а в какой-нибудь хоспис или приют. Он бы помогал и другим бездомным, а не только художнику, пишущему странные картины, сидя на сколоченном табурете.       Джин не был похож на других бездомных — слишком чистый, опрятный и покорный. Люди, опустившиеся на самое дно по собственному желанию, так не выглядели. От них несло дешёвым алкоголем и сигаретным дымом, немытым телом и уличной едой с истёкшим сроком годности. А от художника пахло копеечным порошком, краской и, быть может, сыростью. Последним из-за дождя.       — В благодарность за портрет, — сказал Ли, наматывая на вилку остатки спагетти. В отличие от Джина, он съел всё, что положил в свою тарелку. — Такой ответ тебя устроит? — спросил Феликс, потянувшись за салфеткой, чтобы вытереть свои губы от соуса и не сболтнуть лишнего, сказав правду о том, что он позвал художника из-за жалости к тому, как тот выглядел.       — Если он устраивает тебя, то и меня тоже, — неопределённо повёл плечом Джин, вновь скользя пальцами по узору на чашке.       Он рисовал так часто и так долго, что, возможно, просто не мог сидеть без движения. И, наверное, если бы Феликс сейчас предложил ему карандаш и лист бумаги, то художник написал бы свою очередную картину или сделал хотя бы что-то похожее на набросок лица, или этой комнаты, или чего угодно другого, что привлекло бы его внимание. Но бумаги не было, и Джин ничего не просил и ни о чём больше не спрашивал. Почти.       — Если захочешь, я допишу портрет, — сказал он. — Мне только нужен карандаш. Может, у тебя найдётся.       — Найдётся, — кивнул Ли. — Но не сейчас. Сейчас тебе нужно отдохнуть, а картины... Картины подождут.       Феликс, правда, так считал. Он сам был всё ещё в уличной одежде и мечтал о душе, который смыл бы тот самый плохой день. Поднявшись со своего места, Ли прихватил тарелку и направился к раковине. Он не любил грязную посуду, поэтому всегда старался убрать за собой, даже если сил на это практически не оставалось. После, вытерев руки, он подхватил ещё теплый чайник и подошёл к Джину.       — Чай, наверное, уже остыл.       — Ничего, — тот качнул головой и неосознанно придвинул чашку ближе к себе так, словно её могли забрать. — Я выпью.       Джин сделал глоток. И пусть чай действительно был едва тёплым, но вкус фруктов, высушенных и измельчённых, ему понравился. Вкус напомнил ему о чём-то дорогом, уютном, но давно утраченном. Может быть, о том самом доме, где он научился печь блинчики, или о каком-то месте, где художник любил бывать. А может, Феликсу только так показалось. Может, всё дело было только в насыщенном вкусе, за которым не таилось никакой мрачной и длинной истории. Истории, за которую тот наказывал себя, отказываясь от тепла, даже если этим теплом была всего лишь вода в нагретом чайнике.       Ли не стал настаивать на большем. Он сказал о том, что если Джин хочет, то может брать из холодильника то, что ему приглянется, после извинился и ненадолго скрылся за дверью ванной комнаты. Феликс принял душ и переоделся в домашнее. Когда он вышел с вещами в руках, Джин по-прежнему сидел на кухне, обнимая ладонями уже опустевшую чашку.       — Помоги мне, — попросил Феликс.       Он обещал художнику кровать, пусть не самую удобную, но тёплую. Для этого им пришлось вытащить резиновый матрас, спрятанный в нише дивана, и ручной насос, а ещё сменное постельное бельё и дополнительное одеяло с подушкой. Феликс всегда хранил эти вещи на случай, если у него останется с ночёвкой кто-то из университетских друзей. Это случалось редко, но если происходило, Ли был готов.       — Бельё чистое. Если устал, ты можешь ложиться.       Свой диван Феликс не стал раздвигать, чтобы им обоим хватило места в небольшой, но вполне уютной комнате.       — Спасибо, — с губ Джина в очередной раз сорвалась короткая, но искренняя благодарность, однако лечь он всё равно не торопился.       Художник подошёл к окну. Оттуда открывался вид на соседние многоэтажки с живыми окнами и шоссе, вымокшее и поблёскивающее в свете уличных фонарей так, словно по асфальту вместо воды растекалось жидкое золото. Это была красивая картина, почти завораживающая, но только до тех пор, пока на пустынной дороге не появились машины. Свет фар ударил по глазам и ослепил, несмотря на то, что был по-своему далёким. Свет врезался в сознание и вызвал вспышку фантомной, но острой боли. Джин инстинктивно зажмурился, согнулся, упёршись ладонью в подоконник, и пальцами зарылся в волосы. Он тяжело дышал, и сердце громко ухало в груди, и на висках, кажется, проступила испарина. Джин не видел, как переменилось лицо Феликса, и как тот оказался рядом. Не сразу, но Ли прикоснулся к нему. Сначала только кончиками пальцев, а после и всей ладонью. Он делал это аккуратно, чтобы не спугнуть или не нарваться на агрессию.       Феликс позвал Джина по имени сначала один раз, потом второй, а когда это не возымело никакого эффекта, дёрнул его на себя, заставляя склониться, и обнял. Феликс понятия не имел, правильно ли поступал, но всё тот же вкрадчивый голос, который он называл жалостью, продолжал шептать, что так и должно быть.       — Всё хорошо. Это плохой день, — произнёс Ли, гладя Джина по спине. — Просто плохой день.       Тот не ответил и не оттолкнул тоже. Он не попытался причинить Феликсу боль, только крепко вцепился пальцами в футболку на его спине и сдавленно всхлипнул. Ли помог ему дойти до матраса и сесть, и Джин почти сразу же завалился на бок, уронив голову на его колени. Плечи мелко дрожали. Казалось бы, он плакал, но слёз не было, а после прошла и дрожь. Художник затих. Затих и уснул прямо так, на коленях человека, приютившего его на одну дождливую и очень долгую ночь. По крайней мере, так показалось Феликсу.       Он сидел, рассеянно касаясь спины и плеча Джина до тех пор, пока не заныла поясница. Ли думал о том, что такого могло произойти в жизни этого парня, что тот сломался. Джин был красивым. Пусть сейчас его лицо искажала чрезмерная худоба и чернильные кляксы растеклись под глазами, Феликс всё равно видел прекрасное в родинке под левым глазом и в обветренных, но выразительных губах. С таким лицом он мог бы далеко пойти, но в итоге прожигал жизнь, сидя на городской набережной и рисуя картины пылью.       Когда Ли смог подняться, он аккуратно укрыл Джина одеялом и отдал ему свою подушку. Так тот мог спать, обнимая кого-то. Так создавалось впечатление, что тот не один.       Утром Феликс не стал его будить – измождённого, и уставшего, и, возможно, впервые за долгое время спавшего так крепко. Ли не стал включать телевизор, чтобы под его ненавязчивое брюзжание приготовить себе завтрак. Вместо этого он отыскал свой старый практически нетронутый альбом, в котором делал наброски сцены и декораций, и упаковку карандашей. Это и записку о том, что уходит на работу, и что если Джин захочет покинуть квартиру, то может оставить ключ в почтовом ящике, Феликс оставил на столе. Уже на автобусной остановке Ли подумал о том, что за этот год уже исчерпал свой лимит ошибок, и что если по возвращении он обнаружит свою квартиру пустой и разграбленной, это будет для него уроком.       Впрочем, когда он вернулся, в квартире всё было на своих местах. Сдутый матрас лежал в нижнем ящике шкафа, постельное – в корзине для грязного белья. Тарелка была помыта и оставлена у раковины сохнуть. На столе стояло блюдо с относительно свежими, но уже остывшими блинчиками. На подлокотнике дивана лежал альбом. Наброски декораций, которые Феликс делал, Джин доработал, вдохнул в них жизнь и придал форму. На подоконнике стояла небольшая квадратная картина с пейзажем набережной, на которой простым карандашом была дорисована фигура человека, отдалённо напоминающая Ли. Художника не было. Ни его самого, ни оставшихся четырёх картин, ни старого футляра для мольберта. Джин ушёл, не оставив ни записки, ни номера телефона, которого у него, вероятнее всего, вообще не было.