Рисунки пылью

      Джин ушёл, и в квартире снова стало по-особенному тихо. Даже Бобби, робот-пылесос, не скользил по полу, отдыхая на своей станции. Ли знал, что так будет. Он обнаружил ключи в почтовом ящике, как и было написано в записке, и всё же внутри остался какой-то неприятный осадок. Он поднимался со дна души и смешивался со злостью на то, что Джин с ним не попрощался. Точнее на то, что он сделал это не словами, а росчерками грифельного карандаша на листах бумаги и чистотой, оставленной после себя. И если бы не блинчики на столе, ему, Ли, сложно было бы поверить, что в его квартире вчера спал кто-то чужой.       Художник исчез на долгие три дня, и каждый раз, когда Феликс шёл на автобусную остановку, он неосознанно бросал взгляд в ту сторону, где обычно стоял самодельный табурет и виднелась худощавая фигура, однако на набережной никого не было. По крайней мере, никого знакомого. Но это было неудивительно. Холодало, и погода портилась, и писать картины под мелким моросящим дождём было бы затруднительно, так что Джин, вполне возможно, вернулся в то место, которое называл домом. Возможно, он делал так всегда: появлялся весной и исчезал к осени. Феликс знал его только полгода, так что это вполне могло быть правдой. А ещё ему хотелось так думать. Ли почти свыкся с этой мыслью, но на четвёртый день Джин появился. Он снова сидел на набережной – прямо на низком бордюре – и смотрел на грязную тёмную воду. Вместо серой ветровки на нём была чёрная кожаная куртка. Он не писал и не продавал свои картины. Если он и принёс их с собой, то все они были сложены в футляр, который Джин обеими руками прижимал к груди. Он просидел так до самого вечера, игнорируемый людьми и городом в целом. Город был бездушен. Городу было всё равно на своих детей. А когда сумерки загустели, художника повело вбок. Он упал на мокрую траву и больше не шевелился.       Казалось, что мир наконец-то сломил его окончательно, и теперь был готов забрать, предать земле и забыть навсегда. Никто из редких прохожих не протянул ему руку помощи. Все они спешили домой, подальше от холода, городской суеты и чужого горя. Таким был и Феликс, и если бы режиссёр не задержал его снова после репетиции, он бы уехал на своём автобусе ещё до того как всё это произошло.       — Эй! — позвал он художника. — Джин! Джин, ты меня слышишь?       Феликс не хотел помогать. Не хотел вновь ввязываться в эту историю, но Джин не поднимался, и голос назойливой жалости всё жужжал где-то в голове. А потом была скорая. Ли вызвал её, когда ощутил жар чужого тела, прикоснувшись ко лбу. Он слышал сиплое сухое дыхание и видел отпечаток боли, застывший на красивом, но изнеможённом лице. Художника госпитализировали с подозрением на воспаление лёгких. И, несмотря на своё мнимое нежелание быть рядом, Ли остался этой ночью в палате.       Феликс сидел на стуле рядом и смотрел в экран своего мобильного, ещё до конца не осознавая, во сколько ему выльется эта ночь и все последующие тоже, пока Джину не станет лучше. В конечном итоге страховки у художника не было. Ей просто неоткуда было взяться. Так Феликс думал и надеялся, что в скором времени тот сможет продолжить лечение дома или в любом другом месте вне стен этой больницы. Состояние Джина говорило об обратном. К полуночи его жар усилился. Джин бредил. Он не метался по кровати, но плакал во сне и повторял имена. Имя своего брата, Лукаса, в частности. Его пришлось обкладывать пакетами со льдом, чтобы сбить зашкаливающую температуру. Только после двух ночи его состояние стабилизировалось, и Хван окончательно затих. Он был истощён, и очень болен – душевно, возможно, тоже, – и врачи не давали никаких прогнозов. Впрочем, Феликс особо не спрашивал. До этого дня в подобные ситуации он никогда не попадал.       К утру художник пришёл в себя. Джин открыл глаза, сфокусировал взгляд на белом потолке и попытался пошевелиться. Все тело ломило и ощущалось горячим. Очень хотелось пить, и в ноздри забивался какой-то едкий синтетический запах. Джин не сразу понял, где он и кто находится рядом с ним, уснув на стуле у кровати. Протянув руку, он осторожно коснулся ладони Феликса кончиками пальцев. Это прикосновение заставило Ли вздрогнуть и неосознанно дёрнуться. Не сразу, но ему удалось сфокусировать взгляд на Джине. На его измученном лице и сухих потрескавшихся губах.       — Джин? — нахмурился Феликс. — Я позову медсестру.       Он собирался подняться и позвать кого-то из медперсонала, но Джин ухватился за рукав его тонкого свитера. Это была слабая хватка, от которой Ли с лёгкостью мог бы отмахнуться, но вместо этого он коснулся его руки.       — Сейчас, подожди, — произнёс Феликс, потянувшись за маленькой бутылкой с водой, стоящей на прикроватной тумбочке.       Он купил её ночью, когда понял, что ему придётся остаться. Ли сделал из неё всего один глоток, поэтому, приподнимая голову Джина, поднося к его губам бутылку, старался быть осторожным, чтобы ничего не разлить. Тот пил, делая небольшие глотки. Голова казалась очень тяжёлой.       Опустившись на подушку, Джин ненадолго прикрыл глаза и шумно сглотнул, а после посмотрел на Феликса. На человека, которого вообще не ожидал увидеть возле своей кровати. На человека, который подкармливал его и иногда оставлял мелкие купюры в деревянном футляре, но не обязан был спасать. Джин вообще не надеялся проснуться. В какой-то степени он этого даже не хотел. Он бы предпочёл остаться там, на набережной, и умереть под дождём. Возможно, кто-то после нашёл бы его тело. Точнее его наверняка бы нашли и отвезли в городской морг, и когда за телом никто не пришёл бы, его похоронили бы в безыменной могиле. И тогда бы для него всё закончилось. Тогда ему было бы хорошо. И всё же сказать об этом Феликсу Джин не мог. По крайней мере, сейчас.       — Меня зовут Хёнджин. Хван Хёнджин, — прохрипел он, всё ещё цепляясь за руку Ли.       — Хёнджин, значит, — повторил Феликс. Он буквально попробовал это имя на вкус, и оно показалось ему кисло-сладким, как спелое манго. — Поэтому Джин...— добавил он, кое-как закручивая бутылку и отставляя её в сторону.       Время было ещё ранним, и если бы Ли захотел, то, возможно, он ещё мог бы попасть на работу, пусть и с небольшим опозданием. И, пожалуй, Феликс действительно ушёл бы, если бы Джин не очнулся. Если бы не вцепился в его руку.       — Я скажу об этом врачам. — Ли хотел спросить, есть ли у Хёнджина страховка, но после пришёл к такому же выводу, что и ночью: если бы она у него была, то Хван вряд ли бы не обратился за помощью. Каким бы странным тот ни был, Феликс был уверен, что умереть уличный художник не захотел бы. Только не так и не в том месте. — Об этом и о том, что ты пришёл в себя. А сейчас тебе нужно отдыхать. Ночью ты едва не умер.       — Нет, — выдохнул Джин так отчаянно и громко, насколько вообще был способен. Он закашлялся, поморщился, и в его воспалённых глазах застыли слёзы, вызванные ноющей болью в груди и сухостью в горле. И ему пришлось приложить все свои силы, чтобы сжать руку Феликса крепче. — Не уходи, — попросил он, тщетно пытаясь подняться. — Не оставляй меня здесь. Забери меня отсюда. Пожалуйста... Куда угодно... прошу. Я не хочу здесь быть. Я не могу...       Голос из просящего превратился в надрывный и умоляющий. И если бы Хван мог, то, возможно, встал бы сейчас на колени, чтобы его мольбы были услышаны, но его хватило только на то, чтобы прижаться болезненно горячим лбом к тыльной стороне ладони Феликса. Пусть с запозданием, Джин понял, кто он и где, понял, что это за запах и место в целом. Он действительно не мог здесь находиться. Белые стены, металлические спинки кроватей и навязчивый звук открытых капельниц убивали его. Они возвращали его в прошлое на четыре года назад. В те дни, которые он так жаждал, но всё никак не мог забыть. Точнее Джин забывал их почти полностью – настолько, что они переставали для него существовать, – но после воспоминания всегда возвращались, взбудораженные каким-то знакомым предметом или даже запахом, и заново ломали ему кости. И он бы предпочёл умереть от обычной болезни, чем остаться здесь.       — Не могу, — зажмурившись, просипел Хёнджин.       Феликс хотел сказать, что ему придётся. Что он сам ничем не сможет ему помочь, потому что он не был врачом, и в его маленькой квартире не было нужного оборудования и лекарства тоже. Что Хвану нужно остаться здесь до того момента, пока ему не станет лучше. Ли практически решился на это, но Джин так жался к нему, был таким горячим и беззащитным, что Феликс, не сдержавшись, снова обнял его, прижимая к своему животу. Так он простоял несколько секунд, прежде чем произнести:       — Я останусь здесь, с тобой, — пообещал Феликс, касаясь спутанных длинных волос. — Но то, как быстро мы уйдём отсюда, будет зависеть только от тебя и твоего организма. Пообещай мне немного потерпеть. — Голос Феликса сочился строгостью и, казалось бы, безразличием, но его прикосновения были мягкими и какими-то успокаивающими. — Пообещай мне, Джин, что найдёшь в себе силы пробыть здесь хотя бы ещё пару дней.       — Я не могу, — повторил тот, — не могу здесь...       Хёнджин произносил эти слова или очень на них похожие ещё несколько раз, а после затих, только его руки из последних сил цеплялись за Феликса, и плечи вновь мелко дрожали. Они были абсолютно чужими друг другу, но сейчас Хван жался к нему так, словно роднее и ближе у него никого не было. Жался и пытался насытиться теплом прикосновений. Пальцы, скользящие по взмокшим волосам, его успокаивали. Джина давно никто не обнимал. Ни разу за последние четыре года. Никто не произносил его имя с любовью. Никто не прикасался к нему в желании согреть, или утешить, или просто побыть рядом. Никто не готовил ему завтрак и не спрашивал о самочувствии. Хван был один. Один в мире реальном. И один в мире своих чёрно-белых картин тоже. И пыль, которыми он их писал, казалось бы, въелась в его пальцы.       — Моё имя... Хван Хёнджин, — повторил он, ощутив, как сознание вновь начинает меркнуть. Художник произнёс это так, словно именно эти слова имели особую важность, а после затих, отключившись то ли из-за слабости, то ли из-за эмоционального перенапряжения.       Когда это случилось, Феликсу всё же пришлось позвать медсестру. Джину сменили капельницу. Ли назвал его фамилию и имя, когда говорил с врачом, пришедшим на осмотр. Оказалось, страховка у него всё-таки имелась. Это несколько облегчило Феликсу жизнь. Он ощутил, как с его плеч сняли тяжёлый груз. Груз, который он не собирался нести на себе, потому что Джин был ему чужим. Всё ещё был.       Феликс убеждал себя в этом, когда выходил из больницы и не планировал туда возвращаться, несмотря на свои обещания остаться рядом. Тогда он посчитал, что Хван справится, что о нём позаботится кто-то другой, но после, на полпути на работу, что-то внутри него перемкнуло. Ему вдруг показалось, что если он предаст Джина, то тот никогда не простит его за это. Художник не дорисует его портрет, оставив недосказанность и всю свою боль ему в наказание.       Ли пришлось солгать и взять больничный, чтобы избежать увольнения. Он вернулся домой только для того, чтобы оставить на диване свой сценарий и запихнуть в рюкзак вещи вроде гигиенических принадлежностей, сменной одежды и зарядки для телефона.       Когда Феликс вновь переступил порог чужой палаты, он и понятия не имел, что скажет Джину и скажет ли вообще хоть что-нибудь. Тот лежал на боку, скрутившийся, сжавшийся. Из-за его роста эта поза казалась какой-то по-особенному болезненной. Его плечи вновь знакомо вздрагивали под тонким одеялом. Он походил на собаку, выброшенную где-то на обочине далеко за городом и не сумевшую отыскать дорогу домой. Или на человека, которому было очень страшно находиться в том месте, в котором он оказался, но который не имел возможности оттуда уйти, хотя Хёнджин и пытался. Он очнулся через несколько минут после того, как Феликс ушёл, вытащил иглу капельницы из руки и кое-как смог сесть на кровати, но чтобы выйти из палаты его сил не хватило. По большей части потому, что воспоминания, накатывающие волнами, сбивали с ног, перехватывали дыхание, заставляли сжиматься. Он прятался от них под одеялом, как от детского кошмара, и не отреагировал ни на открывшуюся дверь, ни на шаги за спиной.       Джин не ощутил, как Ли, оставив свой рюкзак на полу, аккуратно сел на край кровати. Возможно, его веса просто не хватило, чтобы прогнуть пружины, а может, дело было в Хване и его дрожи. Чтобы это ни было, оно не могло ничего изменить. Феликс не мог. Так ему казалось, когда он, протянув руку, аккуратно коснулся Джина. Ли не пытался стянуть с него одеяло, но он слегка надавил, давая художнику понять, что тот не один.       — Хёнджин, — позвал Ли. Он назвал его полным именем, потому что ему показалось, что именно это сейчас важнее всего. — Прости, что ушёл так надолго.       Хван дёрнулся. Он слишком резко откинул в сторону одеяло, в которое кутался, сел и обнял Феликса обеими руками. Вся одежда Ли казалась прохладной после пребывания на улице, и Джин прижимался к ней обнажённым торсом, но, кажется, не ощущал ни перепада температуры, ни того, что суставы всё ещё болели. Его это не тревожило. Его вообще ничего не тревожило, кроме голоса и звучания собственного имени. Кроме того факта, что кто-то, возможно, пришёл его забрать. Пусть даже человек, о котором он не знал ничего, кроме имени.       — Ликс, — шепнул он, пряча лицо в изгибе чужой шеи.       — Я здесь. Я рядом, — Феликс не сразу нашёлся, что ответить.       Его уже давно никто так не называл. Наверное, лет семь или того больше. Последним, кто так делал, был его дедушка по материнской линии. Тот скончался, унеся с собой такое ласковое и родное прозвище. После его смерти Феликс просто перестал откликаться на такое сокращение и спустя какое-то время его перестали так называть. До этого самого дня.       — Тебе нельзя двигаться, — ощущая, как горячее дыхание щекочет кожу, произнёс Ли. Он аккуратно обнял Джина и привычно погладил по спине. — Нельзя, — повторил Феликс, стараясь говорить уверенно. — Я не уйду. Больше нет.       Джин не верил. Это ощущалось в его хватке, в попытке задержать Феликса, оставить рядом с собой. Вообще Хван не хотел доставлять ему неудобств, не хотел напугать или тем более поставить в неловкое положение, но были ситуации, когда он не владел собой. Ситуации, когда его собственные страхи, вынесенные из прошлого, управляли его телом и порывами тоже. С трудом Хёнджин заставил себя разжать объятия. Он сделал это медленно и так же медленно отстранился, а после опустил взгляд на собственные руки. Те не дрожали и были чистыми, но в их виде Хвану всё равно что-то не понравилось. Брови вновь свелись к переносице.       — Ты же не заберёшь меня, да? — глухо спросил он.       — Не заберу, — ответил Ли.       Он не хотел лгать и обещать того, что не сможет сделать. Джину нужен был медицинский уход, который могла покрыть его страховка. Ему нужны были силы и здоровые лёгкие, чтобы и дальше писать свои картины. Уйти сейчас означало бы поддаться эгоизму и усугубить то, что и так уже было не в порядке. Хван был не в порядке.       — По крайне мере, не сделаю этого сейчас, — добавил Феликс, посчитав, что его слова ощущались, как пощёчина, как загнанная под ноготь иголка. — Посмотри на меня, — попросил Ли, накрывая руки Джина собственными. — Хёнджин, посмотри на меня.       Хван поднял на него взгляд своих серых глаз. Те были всё такими же воспалёнными после ночи, от чего светлая радужка казалась ещё прозрачнее, но смотрел Джин пусть и загнанно, но вполне осознанно. Он хорошо понимал, где находится. Во всяком случае, пока что. А ещё понимал, что за ним никто не придёт. Ни Феликс, который сейчас был тут, ни кто-то другой, кто знал его и был ему дорог.       — Ты не знаешь, где мои картины? — тихо и невпопад спросил Хёнджин.       — Там же где и одежда: на хранении.       Когда Джина только привезли, Феликс понятия не имел, что останется здесь на ночь, и что вообще будет и дальше вовлечён во всю эту историю. Он отдал его вещи медперсоналу, чтобы те вернули их Хвану после того, как тот выпишется. Ли не планировал как-то распоряжаться чужими картинами ни тогда, ни сейчас.       — Ты сможешь забрать их, когда тебя выпишут, и мы уедем отсюда. — Ли и не заметил как вместо желаемого «ты», он произнёс «мы». Что-то в этом парне заставляло его продолжать совершать ошибки и действовать неразумно. — Тебе не о чем беспокоиться, — Феликс скользнул ладонью выше, прижимая её к щеке Джина. — На полу стоит мой рюкзак с вещами, я взял больничный, поэтому... я правда останусь здесь, с тобой.       Джин поморщился и неосознанно посмотрел вниз. У кровати действительно стоял рюкзак с каким-то неярким брелоком. Хван попытался понять, что именно это было, но так и не смог, и вновь перевёл взгляд на Феликса. Он не стал спорить, не стал возражать или требовать. Ему нужна была компания. Нужен был кто-то, кто смог бы держать его за руку хотя бы временно, чтобы эти стены не казались такими давящими. Чтобы чей-то голос перекрыл собой звук капающей воды и те голоса, которые время от времени доносились из коридора.       Хван придвинулся ближе. Он не стал обнимать Феликса снова – только склонился и как-то покорно положил подборок на его плечо, глядя на дверь прямо перед собой.       — Мои картины... они столько не стоят, — хрипло и тихо произнёс он, вспомнив обрывок фразы, когда Феликс сказал, что привёл его домой в знак благодарности за портрет.       Джин был прав, но Ли уже не мог отступить и сказать, что и сам не понимает, какого чёрта всё ещё остаётся здесь. Хван, безусловно, был талантлив, но не настолько, чтобы его картинами можно было оплатить лечение или те рабочие дни, которые Феликс пропустит, взяв больничный за свой счёт.       — А твоя жизнь стоит, — ответил он, вновь вернувшись к спине и волосам Хёнджина. Ли позволял тому сидеть так какое-то время, но после всё же настоял на том, чтобы Хван лёг. — Отдых, Хёнджин, — напомнил Феликс, — это залог того, чтобы поскорее встать на ноги и уйти отсюда.       — Моя жизнь тоже ничего не стоит, — ответил Хван и вновь завернулся в одеяло.       Больше он ничего не говорил. Он взаимодействовал с персоналом больницы, если кто-то наведывался в палату, пытался есть, когда ему приносили еду, но в остальное время оставался тихим. Джин больше ничего о себе не рассказывал и просил только о воде. Феликс подавал ему бутылку, тот пил и вновь ложился.       Время тянулось очень долго. В таком месте по-особенному. Время казалось почти резиновым и в равной степени бесстрастным. Времени, как и городу, было всё равно на своих детей. На Джина и Феликса в частности.       К вечеру у Хвана вновь поднялась температура, и когда недомогание обострилось, он начал почти неотрывно смотреть на дверь. Смотреть с отчаянной почти осязаемой надеждой, которую источали его глаза, когда он озирался по сторонам, стоя на набережной. Нет, Джин ничего там не видел – у этой двери. Больше было похоже на то, что он ждёт, что она вот-вот откроется. Время шло, но никто не приходил. Никто, кроме Феликса и медперсонала не интересовался его самочувствием.       Ближе к ночи Джин продиктовал Феликсу номер телефона. Он сказал, что это номер его матери, и просил позвонить ей. Позвонить и сказать, где он и что с ним, чтобы она не волновалась и не ждала его домой. И в какой-то момент Феликсу показалось, что это такая же выдуманная история вроде знакомства с братом, наличия дома или назначенной встречи в позднее время на набережной, но после он предположил, что это всё-таки может быть правдой. В конечном итоге у Хёнджина был полис, который кто-то оплачивал, и он ничего не знал о прошлом уличного художника. Возможно, у него был некий конфликт с семьёй. Что-то не слишком важное, но заставившее его уйти из дома. Что-то вроде отчисления из вуза или поступления не в тот, выпускником которого его желали видеть родители, баловства травкой или поцарапанной отцовской машины. Феликс думал об этом и в конечном итоге, когда Хван уснул, позвонил. После короткого ожидания механический женский голос сообщил, что номер больше не обслуживается. Больше звонить Ли не пытался.