Рисунки пылью

      Уже позже, лёжа в ванне, прижимаясь обнажённой спиной к груди Джина, Ли бесцельно водил кончиками пальцев по острому колену. Его ванна была слишком маленькой для них двоих, и в то же время в ней было на удивление уютно. По крайней мере, сейчас они действительно были близки.       — Уже не помню когда в последний раз принимал ванну, — Феликс едва успел прикусить язык, чтобы не добавить, что он давно не принимал ванну с кем-то. Сейчас Джину эта информация была ни к чему, особенно когда она касалась бывшей Ли. Той самой, из-за которой художник попал в больницу. — Тем более при свечах.       — То есть ты когда-то это уже делал? — спросил Хван.       Обычно он не цеплялся к словам, но всегда внимательно слушал. То, что говорил Феликс, было важным, даже если это был просто список покупок или размышления о комнатных цветах и погоде. Голос Ли помогал Джину держаться в реальности. Не то чтобы Хван это до конца осознавал, но он замечал, что его дни рядом с Феликсом становились гораздо длиннее и красочнее тоже. Он пошевелился, пытаясь сесть удобнее и, обняв Ли за плечи, приготовился слушать.       — Да. Разве это странно? — спросил Феликс.       Он прикрыл глаза, откидывая голову на плечо Хёнджина, и в мягком полумраке его кожа казалась ещё белее и тоньше. Ли улыбнулся своим воспоминаниям и накрыл руки Джина собственной, оглаживая его бледные пальцы с твёрдыми подушечками.       — Иногда хочется чего-то такого, комфортного. У меня было не так много выходных, которые я мог потратить лично на себя, поэтому время от времени я позволял себе расслабиться. Набирал пенную ванну, добавлял морскую соль или бомбочку, зажигал свечи, надевал наушники, включал музыку или фильм и наслаждался тем, как согревалось тело. Так же, как и сейчас. Мне хорошо здесь и с тобой. А тебе? Тебе хорошо?       — Да, — выдохнул Хёнджин и склонился, чтобы едва коснуться губами Феликса, — хорошо.       Ему действительно было хорошо. Во всяком случае, настолько, насколько это было возможно. Здесь ему было тепло. Здесь у него была еда, цветные акварели и человек, который улыбался ему по утрам. Иногда ему не хватало набережной и грязной реки, не хватало долгих блужданий по городу, к которым он так привык за минувшие годы, и своих странных мрачных картин, но что-то из этого определённо точно убивало его. Джин это понимал. А ещё понимал, что Феликс хотел видеть его живым. После Хван подумал о роботе. Он собирался сказать, что отвезёт игрушку и обязательно скажет семье, что теперь будет жить здесь, однако сомкнул губы, вспомнив, как мрачнело лицо Феликса всякий раз, когда он заговаривал о своих родных.       — Пока ты со мной, мне хорошо, — шепнул он.       — Мне тоже, — выдохнул Феликс, склоняя голову набок на тот случай, если Джину захочется поцеловать его снова.       Если попытаться забыть обо всём хотя бы на несколько минут, то Феликс мог бы представить, что сейчас у них свидание. Ресторан им заменила небольшая кухня и блюда, приготовленные Хёнджином. Прогулку – горячая ванная. По мнению Ли, им не хватало только вина и музыки, чтобы сделать этот вечер лучше. Чтобы он остался на губах винным брожением, горячим шёпотом и ласками языком по телу. Тогда они оба были бы пьяными, и в их головах было бы восхитительно пусто, и никто бы не думал о том, насколько зыбкой может быть иллюзия спокойного дня.       — Мне тоже, — повторил Феликс. — Ты моя жизнь, Хёнджин. Без тебя не будет и меня.       Это были очень громкие слова и очень смелые тоже. Они были знакомы не так давно, и первый раз Джин оказался в этой квартире чуть больше месяца назад, но словам Феликса он почему-то верил. Возможно, ему просто нужно было верить хоть во что-то, а может, он подсознательно знал, насколько быстро и бесповоротно может измениться, казалось бы, размеренная и давно устаканившаяся жизнь. Его объятия стали немного крепче, и он вновь склонился, чтобы поцеловать Феликса в щёку, а после тихо спросил:       — Чего ты боишься?       Магия развеялась, и Ли пришлось открыть глаза. Повернув голову, он замер в опасной близости от выразительных губ. Не так давно Феликс сам сминал их, даря мягкий поцелуй. Тогда в нём была нежность, а сейчас он бы поцеловал Хёнджина только для того, чтобы заткнуть и не дать этому дню добить его окончательно.       — Того, что кто-то или что-то отберёт тебя у меня. Не так давно я был близок к тому, чтобы потерять тебя, Джин. Мне было очень страшно. Так, как никогда в жизни.       — Прости, — шепнул Хван.       Он никогда не хотел причинять Феликсу боль. Не хотел, чтобы это красивое лицо искажалось из-за него. Джин вообще не хотел много из того, что уже так или иначе случилось. А ещё он не хотел, чтобы Феликс его любил, потому что это было больное разрушающее чувство. Потому что любить его было тяжело. Он не знал этого наверняка, но видел, как изменился Ли за то время, что они провели вместе. Иногда Феликс расцветал и улыбался, но остальную часть времени его плохой день никак не заканчивался. Так что да, Ли действительно не стоило тогда, ранней весной, подходить к нему и говорить с ним, не стоило делиться едой и пытаться сохранить его никчёмную жизнь. Хёнджин действительно так считал, но он знал, что никогда не скажет об этом Феликсу. Больше нет. Не скажет, пока сможет хоть иногда заставлять его улыбаться.       — Скажи, а у тебя ещё кто-нибудь есть? — спросил он.       — В каком смысле? — непонимающе переспросил Ли. — Семья, друзья, любовники или любовницы?       — Семья или друзья, — ответил Джин.       Он привык к тому, что Феликс всегда был один. Один появлялся утром на набережной, один в сумерках шёл к автобусной остановке. Хван привык, что в этой квартире было только два комплекта посуды, одна зубная щётка и у робота-пылесоса имелось имя, но он никогда не спрашивал Феликса о том, где его родные, почему никто его не навещает и почти никогда не звонит. Впрочем, в последнем он уверен не был, потому что вполне мог не замечать или не присутствовать при этих беседах.       — Семья и друзья, — вновь прикрыв глаза, повторил Ли. Он откинул голову на плечо Джина, как делал это несколько минут назад, и продолжил говорить: — У меня полноценная семья, если можно так сказать. Мать и отец. Есть бабушка по материнской линии. Моя семья живёт в двух часах езды отсюда. Друзей у меня как таковых нет. Когда я переехал сюда ради учёбы, родители купили мне квартиру, поэтому в общежитии я не жил. Дружил со студентами со своего курса, общался по мере необходимости, пока учился, а окончив, понял, что у меня нет на них времени. Работа, дом, работа. Редкие выходные я предпочитал проводить один. К моему сожалению, одиночество мне понравилось больше вечеринок и посиделок в кафе. Так что можно сказать, что друзья у меня есть, а вот меня у них нет.       Джин улыбнулся. Почему-то такая формулировка ему понравилась, хотя он и не понял, чем именно.       — А та девушка? — осторожно поинтересовался он. — Ты... любил её?       После того дня, когда девушка с фотографии на заставке мобильного телефона появилась в этой квартире, Джин больше ни разу о ней не спрашивал. Он не вспоминал о том, что тогда случилось. Впрочем, в определённый период он вообще ни о чём не вспоминал, но сейчас ему захотелось узнать.       — Думаю, что нет, — качнул головой Феликс, пытаясь расслабиться, прогнать возникшие под закрытыми веками образы прошлого и воспоминания о том, что он был в шаге от убийства. Ли помнил, как девушка, с которой он некогда делил одну постель, дёргалась в его руках, как под его пальцами бился пульс, и какой напряжённой была артерия на её шее. — Скорее я испытывал к ней симпатию. Она была красивой и, как и я, изучала актёрское мастерство. В какой-то степени отношения с ней помогали мне не быть белой вороной, легко вливаться в чужие компании и не искать никого для секса. Это было удобно. Мы оба были удобны друг для друга. Каждый по-своему.       — Вот как, — ответил Джин, рассеянно водя пальцами по груди Феликса и наблюдая за тенями на стенах. Пламя свечей время от времени вздрагивало, потревоженное их движениями или даже дыханием, и тени меняли свои очертания, превращаясь в причудливые образы. Сейчас они его не пугали и не звали к себе тоже. — Но я рад, что она ушла, — тихо продолжил Хван. — Она тебе не подходила.       — Ещё немного и я подумаю, что ты ревнуешь, — усмехнулся Ли.       Прикосновения Хвана были приятными. Они снимали напряжение, дарили ощущение спокойствия и некой неги. Феликс даже некстати словил себя на мысли, что был бы не против, если бы Джин гладил его перед сном.       — Впрочем, я был бы этому даже рад.       — Разве просто любить недостаточно? — спросил Хёнджин, но ответить Феликсу не дал.       Вода в ванной постепенно остывала, и пены становилось всё меньше. В скором времени нужно было подниматься, гасить свечи и покидать комнату, пропахшую ароматами оплавленного воска, морской соли и каких-то сладковатых фруктов, но пока они были ещё здесь, Джин хотел получить ещё немного тепла. Он склонился, чтобы поцеловать Феликса в губы. Это было неудобно и, наверное, даже неуклюже, но ему всё равно нравилось. Нравилось ощущать Ли так близко. Нравилось, когда он тянул к нему свои влажные руки, закрывал глаза и отвечал на поцелуй.       Феликс шумно выдохнул и отстранился, чтобы повернуться к Джину лицом. Не сразу, но он забрался на его бёдра. Так двигаться было сложнее и места становилось всё меньше, но ему было на это плевать. На это и на то, что немного воды разлилось на пол, погасив часть свечей.       — Мне хватит только любви, — шепнул он, обнимая лицо Хёнджина ладонями. Склонившись к выразительным губам, Ли коснулся кончиком языка нижней, очерчивая её, сминая. — А вот поцелуев… Поцелуев я хочу много.       Тогда ему Джин ничего не сказал. Он только обнял Феликса крепче, скользя по спине влажными ладонями, и коснулся его губ, и когда они поддались, вода в ванной всколыхнулась. Они любили друг друга этими поцелуями и ласкали ищущими мягкими прикосновениями, но в ту ночь больше не были близки. По крайней мере, у них не было секса даже в момент, когда они лежали полностью обнажённые под тонким одеялом. Хёнджин больше ни о чём Феликса не спрашивал и только поглаживал по спине грубоватыми подушечками пальцев. Последний выглядел сыто и осоловело, тихо млея и иногда шмыгая носом. И сегодня была та редкая ночь, когда Феликс уснул раньше, а Джин остался наблюдать за ним и беречь его сновидения от мира реального.       Хёнджин уснул под утро, и впервые с того момента, как он поселился в квартире на пятом этаже, завтрак готовил не он, а для него. Тот день они провели вместе. Феликс был рядом, когда Хван рисовал по его просьбе яблоки в карамели. Ли тогда не знал, почему попросил об этом. Возможно, всё дело было в том, что он хотел бы побывать с Джином на рождественской ярмарке. А может, в том, что рисовать яблоки можно было и чёрным цветом, но для карамели... Для карамели нужны были яркие краски. Как и для Джина.       Ближе к вечеру, сидя на кухне и лениво помешивая чай с молоком, Феликс сказал Хёнджину о том, что ему нужно будет на днях заскочить в больницу на плановый медосмотр. И это был безобидный предлог. Обычная штатная фраза. Без особой надежды Ли предложил пойти с ним, но Хван всё-таки согласился, хотя и сделал это с большим опозданием, когда они уже лежали в постели и Феликс практически уснул, пригретый чужим теплом.       В десять утра они вышли из дома. Погода стояла мерзкая, серая и сырая, как и всю прошлую неделю. И ветер привычно гнал свинцовые облака, срывал последнюю листву с деревьев и смешивал подножный мусор с грязью. Феликс хмурился. В постели, в отличие от улицы, было тепло, но он не говорил об этом вслух и упрямо брёл в сторону остановки.       — Уверен, что всё будет хорошо? — спросил Ли, когда они уже ехали в автобусе в сторону больницы и он привычно держал Хвана за руку. — Ты ещё можешь передумать и подождать меня дома.       Джин покачал головой. Дома ждать он не хотел. Дома было плохо. Точнее хорошо, но только тогда, когда в квартире находился Феликс, однако как только там становилось пусто и тихо, Хван начинал ощущать, как снова падает в некую чёрную дыру. Он замирал у окна, бесцельно смотрел в одну точку и бродил по закоулкам своего взвихрённого сознания, безнадёжно запутавшийся и утративший всякую надежду вернуться обратно. После откуда-то издали до него всегда доносился голос Феликса. Тот как бы брал его за руку и проводил назад в мир звуков, красок и горячего чая с кусочками сухих фруктов. Это всегда работало, но Джин опасался, что однажды просто не услышит его, не сможет вернуться и сделает что-то такое, что навсегда или на очень долгое время сотрёт с лица Ли улыбку.       Хван крепче сжал его ладонь и накрыл её второй рукой.       — Я останусь с тобой, — сказал он. — Это же ненадолго. Ты же не оставишь меня там?       — Не оставлю. И сам не останусь. Нас дома ждёт Бобби, и тюльпан, и мои цветы.       Вряд ли это можно было назвать важными вещами. В мире существовали и другие, ради которых стоило бы спешить домой. Горячий ужин, например, любимый сериал или кто-то, кто ждал бы, сидя у окна. Кто-то вроде Джина. Ради него Феликс спешил после работы домой. И ради него он ехал сейчас в больницу. Ему не нужны были никакие обследования – только разговор с врачом о прошлом Хёнджина и о том, был ли вообще хоть какой-то шанс ему помочь. Феликс видел, что художнику становилось хуже, и боялся, что однажды снова сорвётся и сделает что-то такое, что заставит Джина уйти от него. Уйти навсегда ради своих чёрно-белых картин и тех, кого уже не было в живых.       — К тому же... давай сегодня сделаем пиццу? Давно не ел домашнюю. Да и фильм новый вышел. Можно будет глянуть. Как ты на это смотришь?       Хёнджин смотрел на это положительно. Наверное. Он никогда не готовил домашнюю пиццу, если не брать в расчёт ту, которую нужно только вытащить из коробки и засунуть в духовку на полчаса, но если Феликсу хотелось, они могли бы попробовать. По большей части Джину было всё равно, что делать. С ним он готов был попробовать, что угодно и пойти куда угодно. Даже в больницу, несмотря на то, что эта дорога всегда вызывала у него приступы паники. Сегодня она была скрытой и проявлялась только в напряжённом выражении лица и пальцах, которые слишком крепко цеплялись за руку Ли.       — Если ты хочешь, мы можем попробовать, — запоздало ответил Джин. — Я не против.       Феликс ощущал это напряжение так, словно оно было его собственным. Хёнджин нервничал, и Ли пытался отвлечь его разговорами о тех вещах, которые были близки художнику. Сейчас это была кухня. Джин великолепно готовил, и Феликсу даже показалось, что ещё немного, и он начнёт набирать вес. Конечно, это был самообман, но Ли цеплялся за иллюзию нормальной жизни. Той самой, которая у него была до того как он привёл в свой дом Хёнджина – сломленного, потерянного и очень одинокого.       — Хочу, — кивнул Феликс. — Какая начинка тебе нравится? Только хорошо подумай, иначе я сделаю пиццу с ананасом и курицей.       — Я не знаю, — пожал плечами Джин. — Сырная, наверное, и...       Он хотел сказать ещё что-то, но осёкся на полуслове. Автобус катил мимо набережной. Последние листья с молодых клёнов уже облетели, и теперь это место, промокшее и брошенное уличными художниками и музыкантами, выглядело особенно уныло и мрачно. У забора толпились какие-то люди. Они смотрели на реку, которая в это время года казалась практически чёрной, и указывали куда-то пальцами. Что-то там было – в этой грязной воде. Что-то такое, чего Джин не видел, но что заставляло детей в дутых разноцветных комбинезонах прижиматься к забору и тянуться на носочках в попытке стать выше. А после в воздух взмыла стая. Утки, забывшие о смене времён или передумавшие покидать эти места, поднялись к тяжёлым облакам и устремились куда-то за город. Хван тихо выдохнул, провожая их взглядом, а после его повело. Он не терял сознания, но привалился к Феликсу и больше ничего не говорил, только его пальцы шевелились, поглаживая тёплую ладонь.       Ли не стал его тревожить, и если бы не необходимость выйти через три остановки, он бы так и остался с Джином в этом салоне под мерное гудение двигателя и редкую болтовню заходящих и выходящих пассажиров, которым до них не было никакого дела. У пассажиров была своя жизнь, и Феликса это вполне устраивало.       

***

      — Купишь мне кофе с молоком? — спросил Ли, протягивая Джину свой кошелёк, когда они уже стояли у нужного кабинета. — И себе тоже, если захочешь.       — Хорошо, — ответил Хёнджин, хотя и сделал это не сразу.       Сначала он оглядел пустой коридор взглядом полным надежды, с которой вглядывался в лица прохожих там, на набережной, и только после, осознав, что вокруг больше никого нет и, наверное, не будет, вновь сосредоточился на Феликсе. Джин взял кошелёк из его рук, сунул в карман своей тёплой куртки, а после указал в сторону диванов у самого окна.       — Я буду ждать тебя там. Возвращайся скорее.       — Я постараюсь, — пообещал Феликс, но в итоге всё равно задержался на полчаса.       Ли не объяснял своих мотивов, а врач – старый друг семьи Джина – не пытался давить или препятствовать этому разговору. Мужчина рассказал Феликсу всё, о чём тот спрашивал, и поэтому по дороге домой Феликс предложил Хвану выйти на городской набережной. В этом месте началась их странная и очень ломкая любовь, и если бы Феликсу пришло в голову всё закончить, он бы сделал это именно здесь.       — Помнишь тот день, когда мы впервые встретились ? — спросил Ли, оглядывая набережную. В руках он держал опустевший стаканчик из больничного кафетерия, и для полноты картины ему не хватало только горячего хот-дога.       — Помню, — отозвался Джин, неспешно подходя к тому месту, где стояли дети, которых он видел через мутное оконное стекло, и прикоснулся пальцами к холодному металлическому ограждению. — Ты привёл меня сюда, чтобы оставить? — тихо спросил он.       И будь на его месте кто-то другой, это был бы самый дурацкий вопрос из всех, которые можно было задать, но в воспалённом сознании Джина всё звучало вполне логично, его голос прозвучал спокойно, без укоризны, и лицо было расслабленным и немного печальным. Хван не осуждал Феликса и ни в чём не винил. Проводя бесконечные дни на набережной, он хорошо помнил людей, которые время от времени здесь появлялись. Они оставляли на остановке или изредка рядом с ним самим картонные коробки с тощими котятами или какими-нибудь беспородными щенками. Оставляли и торопливо уходили. А Феликс вполне мог оставить его самого. Даже не потому, что хотел. Возможно, так складывались обстоятельства.       Джин поморщился. Холодный ветер с реки трепал его тёмные волосы и хлестал по щекам. Он закрыл глаза, и хватка его пальцев стала крепче.       — Только не выбрасывай мой тюльпан, ладно? Когда он расцветёт, то будет очень красивым.       — Считаешь, что я способен на это? — устало и как-то бесцветно спросил Феликс.       Такие мысли рождались в его голове. Иногда Ли казалось, что ещё немного, и он поддастся этому желанию и уйдёт сам. Возможно, переедет в другой город и снимет там что-то, на что хватит от его накоплений, или вернётся к родителям, чтобы уже там решить, что ему делать и как дальше жить без серых печальных глаз, завтраков поутру и поцелуев на ночь. Сейчас он мог окончательно сломаться, развернуться и уйти, но после всё равно бы вернулся. Вернулся хотя бы потому, что собственная совесть сожрала бы его изнутри. Она и бабочки в животе, продолжающие щекотать его своими крыльями даже вопреки всем слезам, которые он успел пролить за эти дни.       — Не надо. Не отвечай, — выдохнул Ли, снимая с себя шарф, чтобы накинуть его на шею Джина. — Я люблю тебя. Мне казалось, что этого знания должно быть достаточно, чтобы понимать, что я тебя не брошу. Что я всегда приду за тобой, как уже делал это.       Это было правдой. Феликс приходил. Джин помнил об этом так же хорошо, как и о том, что ничего не длится вечно. Некогда гостеприимные дома рано или поздно пустели, цветы увядали по осени, а люди... люди... Он поморщился и сжал пальцами переносицу. В виски вгрызлась уже знакомая боль. Острая, резкая и тошнотворная, она появлялась всегда, когда Хёнджин начинал задумываться о течении времени, о больнице или смерти, или о чём-либо другом, что так или иначе могло подвести его к тому, что случилось с ним и его семьёй почти пять лет назад на этой самой набережной. Он склонился и привычно прислонился лбом к плечу Феликса в каком-то доверительном и, быть может, просящем жесте. Он, Джин, был ущербным. Это была та истина, которую он ещё был способен понять, но всё равно продолжал тянуться к Феликсу, как к единственному настоящему, что у него осталось.       — Джин, — начал Ли вопреки желанию развернуться и спрятать Хёнджина в своих объятиях от этой набережной и цепких взглядов людей, от непогоды, постепенно набирающей силу, и от самого себя тоже, — мне нужно, чтобы ты съездил со мной в ещё одно место. Пока я не могу сказать, куда именно, но я прошу тебя довериться мне ещё хотя бы один раз.       Ли просил Джина, пока тот ещё был с ним, пока узнавал его и доверял тоже. Феликс знал, что если у него ничего не выйдет, то он, возможно, потеряет Хёнджина уже навсегда, но если был хотя бы призрачный шанс что-то изменить в их жизнях, он хотел за него ухватиться и попробовать наконец-то положить конец этой истории. К тому же сейчас Хван был полностью открытым и абсолютно беззащитным перед ним и его желаниями. Достаточно было только сказать, и Джин потащился бы куда угодно, только бы ему, Феликсу, было хорошо, только бы не оставаться один на один с самим с собой. Он доверял Ли безоговорочно, иначе никогда бы не согласился поехать с ним в больницу – в то место, где жили одни из самых худших страхов, скрываясь в тенях, в холодном свете ламп и тишине часто пустых коридоров, – и если бы Феликс захотел от него избавиться или причинить ему боль, это не составило бы труда.       — Я поеду, — прошелестел Хёнджин, ожидаемо не спросив, куда и зачем. — Поеду, — повторил он, сжимая в пальцах край куртки Феликса.       — Спасибо, — Ли обнял Джина, крепко прижимая к себе, пальцами зарываясь в тёмные пряди.       Он гладил Хвана и шептал о том, что любит его, а после попросил ещё об одном одолжении. Им нужно было заехать домой. Ли аргументировал это тем, что на улице холодало, а Хёнджин вышел без шапки. К тому же ему самому нужно было забрать кое-что из квартиры. Конечно, Феликс знал, что они могли бы поехать и завтра, но не был уверен в Хёнджине и в том, что поутру тот вспомнит о данном обещании или даже о нём самом.       — Давай ненадолго вернёмся домой, — шепнул Ли.       Для экономии времени до нужного района они добирались на такси и на той же машине отправились туда, куда нужно было Феликсу: на местное кладбище, находящееся практически в сорока минутах езды от квартиры, в которой он жил.       — Помнишь, — произнёс Феликс, крепко сжимая одной рукой шлейку своего рюкзака, а второй – ладонь Джина, — ты обещал, что доверишься мне? Ты всё ещё доверяешь? — спросил он, глядя на кладбищенские ворота.       Художник доверял. У него не было другого выбора. Во всяком случае, сейчас, когда Феликс держал его за руку так крепко и обращался к нему настолько мягко. К тому же это место Джина не пугало, даже несмотря на то, что выглядело безлюдным и таким же мрачным, как и большинство районов города в дождливую осеннюю пору. У Хвана не было ни одного воспоминания, хоть как-то связанного с кладбищами. Он никогда не был в таких местах. Ни разу за всю свою жизнь. Даже в то время, когда он ещё тусовался в компании шумных и откровенно безбашенных ребят, когда они напивались пьяными, накачиваясь пивом или дешёвым фруктовым вином, ни у кого из них не возникало идеи заявиться сюда и побродить среди старых могил с целью пощекотать себе нервы. В ночное время, естественно. Днём Хвану вообще было не до этого.       — Ты хочешь кого-то навестить? — осторожно спросил Джин, оглядывая высокий каменный забор и крошечные пики на воротах.       — Можно и так сказать. Здесь есть тот, с кем бы я хотел познакомиться.       Ли попытался улыбнуться. Его слова звучали, как бред сумасшедшего, и иногда ему казалось, что он и был сумасшедшим. Феликс мог бы наслаждаться оставшимися им с Хёнджином днями и просто наблюдать, как память художника догорает. Это не спасло бы Джина от разрушения и не уберегло бы его самого от боли, но, быть может, это позволило бы сохранить в памяти светлые дни и те проблески любви, которая ещё теплилась в чужом сознании. Ли мог бы поступить так, но он знал, что тогда навсегда потеряет свой шанс что-то изменить.       — Идём. Ты потом всё поймёшь.       Пальцы Феликса дрогнули, но он не отпустил ладонь Джина. Напротив, он сжал её сильнее и первым сдвинулся с места, чтобы страх неизбежного не заставил отступить.       Когда они оказались на территории кладбища, было ещё относительно светло. Даже тяжёлые тучи здесь были светлее, чем в городе, и мелкий противный дождь ещё не начался. Только ветер был немного злее. Ветер облизывал руки и щёки. Ветер трепал волосы и пытался забраться под одежду, заставляя Феликса неосознанно ёжиться и проверять, хорошо ли сидит на Хване шарф.       — Ещё немного, — бросил Ли, когда они шли уже минут десять, вглядываясь в ровные и изредка безликие надгробия. Феликс точно не знал, куда идти. Вернее ему рассказали дорогу, но кладбище оказалось очень большим, а смотрителя не было на месте. — Ещё немного, — повторил он, поправляя рюкзак, в котором лежал игрушечный робот.       Он так и не сказал Джину, куда и для чего его ведёт. Если не считать этих коротких дежурных фраз, по большей части Феликс вообще молчал и, хмурясь, вглядывался в надгробия в попытке прочесть ту самую фамилию, а после ощутил, как натягивается его рука. Хёнджин всё ещё сжимал его ладонь, но больше не шёл следом. Он замер посреди аллеи, к которой очень близко подступали поздние и искалеченные дождями цветы, и смотрел немигающим взглядом прямо перед собой, и его лицо в тот момент было почти каменным и абсолютно белым, как простыни, на которых Хван лежал, будучи в больнице. Феликс попытался проследить за этим взглядом, и там, в двух рядах от них, он увидел её – ту самую могилу, о которой говорил ему врач: серое гранитное надгробие немного длиннее, чем все соседние, букет давно увядших цветов, оставленных кем-то, кто ещё помнил эту семью, фото с тремя улыбающимися лицами. Феликс никогда не видел этих людей, но Джин... Из его сознания эти образы никогда не стирались. Там они были тёплыми, настоящими и живыми.       Он дёрнулся, вырывая руку из ладони Феликса, и сорвался с места. Он бежал прямо по пожухлому газону мимо невзрачных могил, поскальзывался и почти падал, но не останавливался до тех пор, пока не добрался до того самого надгробия, а после рухнул. Рухнул подкошенно, абсолютно безвольно, больно ударившись коленями о землю.       — Почему? — выдохнул Хёнджин, не замечая, как дрожат собственные руки. — Почему? — повторил он и попытался потянуться к фотографии в попытке прикоснуться, но так и не смог.       В груди болело, к горлу подкатила тошнота. Он ощущал, как дышать становится всё труднее, и как перед глазами всё начинает плыть. Джин так и не понял, что это от слёз. Горячие, они обжигали щёки, но не спасали от боли. Сначала туманная и далёкая, какая-то позабытая, она ожила, обнажила зубы, вгрызлась в сознание и взорвалась яркой вспышкой, обнажая давно забытые картины. Хван схватился за голову, и сложился пополам, и закричал так громко и настолько надрывно, что в небо взмыло потревоженное вороньё в лесополосе неподалёку. Закричал не от боли, но от осознания, что все эти годы он ждал призраков, которые уже никогда не покинут это кладбище. Никто из них не скажет ему о том, что он не был виноват в том, что в машине отказали тормоза, и дорога в тот день была мокрой от непрекращающегося дождя. Никто не обнимет. Никто не скажет ему о том, как любит его и гордится таким старшим братом, как он.       — Джин, — тихо произнёс Феликс, опускаясь рядом с Хваном.       Ли потянул его на себя, чтобы обнять и прижать к себе. Прижать крепко на тот случай, если Хёнджин решит его оттолкнуть. Если захочет в ответ сделать так же больно, как это несколько бесконечно долгих минут назад сделал Феликс. Джин доверился ему, а он... Он его предал.       — Прости. Прости меня. Я должен был... должен был привести тебя сюда.       Феликс всё говорил и его дрожащий от накативших слёз голос смешивался с криком и всхлипами Хвана. Тот должен был это сделать. Должен был выпустить эту боль, пока она окончательно не поглотила его разум. Пока он ещё оставался самим собой.       — Хёнджин, посмотри на меня. Пожалуйста, посмотри...       Феликс просил, но Джин не слышал ни его просьб, ни его голоса, ни даже собственных криков. Они всё ещё звучали, эхом отдаваясь от каменного забора и аккуратных могил, которые при свете дня выглядели скорее печально и одиноко, нежели устрашающе, но их заглушал шум крови в ушах. Хван цеплялся за Феликса мёртвой хваткой и кричал до тех пор, пока не сорвал голос, пока из горла не начали вырываться только сиплые хрипы. После он затих, и его руки безвольно повисли вдоль тела. Казалось бы, Джин лишился чувств, но это было не так. Его воспалённые глаза были всё ещё открыты, лицо покраснело, от напряжения на лбу и шее вздулись синеватые вены, в груди глухо билось раненное сердце. Он смотрел прямо перед собой и не понимал, почему вообще ещё дышит. Почему сидит здесь, живой, а не лежит под землёй, под тяжёлой надгробной плитой.       — Это я... — прохрипел Джин, — я убил их...       — Нет, Джин. Нет, — возразил Феликс.       Он всё ещё обнимал Хвана, и в его ушах звенело эхо чужого крика. Ли хотел бы обхватить лицо Джина руками, заглянуть в его глаза, чтобы убедиться, что художник здесь, вместе с ним, а не в том страшном дне или днях после, но не мог этого сделать. Феликс опасался, что если отпустит Джина хотя бы на минуту, то тот исчезнет, как утренняя дымка.       — Ты не виноват, Хёнджин. Не виноват. Тормоза в машине… они были неисправны. Ты бы ничего не смог сделать. То, что ты остался в живых, было чудом, Джин.       Хван открыл рот и с его губ вновь сорвался хрип. Возможно, он пытался что-то ответить, а может, снова хотел закричать, но был физически неспособен это сделать. А ещё он хотел спросить, зачем вообще выжил? Он знал о тормозах. В ту осень ему об этом говорили неоднократно. Говорили так же, как и Феликс сейчас, с неизбывной уверенностью в том, что это могло что-то изменить или исправить, но лучше не становилось. Это знание ничего не меняло и не приносило ни облегчения, ни успокоения. Это знание не исцеляло и не возвращало к жизни мёртвых. Хвану было всё равно, что случилось тогда с машиной. Главным было то, что он в тот день сидел за рулём и не смог ничего сделать. Не смог удержать автомобиль на трассе, не смог увести его в сторону сквера и рассчитать всё так, чтобы затормозить о какое-нибудь дерево водительской стороной. Да, он сам, вероятнее всего, погиб бы, но его семья осталась бы жива. Его семья навещала бы его здесь и приносила тюльпаны из тех, которые расцветали по весне у дома, а он мог бы спать спокойно под толщей этой земли.       Джин шумно сглотнул и упёрся ладонями в грудь Феликса в слабой попытке отстраниться. Он хотел оттолкнуть Ли и уйти, а может, напротив, прижаться к этой холодной плите и уснуть, чтобы после никогда не проснуться. Хёнджин хотел этого, но Феликс не отпускал.       Ли больше не извинялся, прижимая Джина к себе так крепко, насколько вообще был способен. Он не собирался отпускать Хвана, потому что это означало бы конец для них двоих и для Джина в первую очередь.       — Я не могу исцелить тебя, — произнёс Ли, шмыгая носом, ощущая, как холодный ветер порывами слизывал со щёк солёные дорожки, — и не могу изменить твоё прошлое, но я могу дать тебе будущее, Джин. Будущее со мной. Стань моей семьей, Хёнджин. Живи ради искусства, ради тюльпанов, расцветающих по весне, и меня. Я люблю тебя, Джин. Люблю.       Феликс всё говорил, но Хван не реагировал. Не в силах выпутаться, он перестал сопротивляться и безвольно привалился к Феликсу, как к единственной точке опоры, которая удерживала его от возможности лечь на холодную сырую землю и закрыть глаза. Если бы Ли его отпустил, Джин бы так и сделал, чтобы остаться здесь навсегда или на очень долго. Но Феликс держал, и ему оставалось только смотреть немигающим взглядом на серый камень и давнюю фотографию, запечатлевшую счастливый момент, который больше никогда не повторится. На глаза навернулись слёзы. Слёзы осознанные, вызванные не вспышками боли и страхами, а скорбью и тоской. Тоской человека, который остался совершенно один в этом мире. Тоской по безвозвратно утраченному, навсегда ушедшему. Джин заплакал. Заплакал очень тихо, пряча лицо в изгибе шеи Феликса и его вязаном шарфе.       Ли замолчал. Он давал эмоциям Хёнджина найти выход в этих слезах и больше ни о чём не пытался с ним поговорить до тех пор, пока мелкий дождь не забарабанил по гранитным памятникам и тяжёлым плитам. Ветер становился всё холоднее, а вороньё – разговорчивее и беспокойнее. Становилось темнее, но не от течения времени, а от непогоды, и оставаться на кладбище было всё труднее.       Феликс вновь попытался заговорить с Джином, касаясь пальцами немного спутанных влажных волос.       — Я взял с собой робота... для Лукаса. Ты наконец-то сможешь исполнить своё обещание и подарить его брату.       Джин затих, пусть и случилось это не сразу. Возможно, слёзы иссякли слишком быстро, иссушенные другими эмоциями. А может, слова о роботе сдвинули что-то в его голове и заставили это сделать. Хван вновь попытался пошевелиться, цепляясь за Феликса покрасневшими замёрзшими руками.       — Отдай... — прохрипел он. — Отдай мне его...       — Хорошо, Джин. Дай мне несколько секунд, — попросил Ли.       Он всё ещё обнимал Джина, свободной рукой дотягиваясь до брошенного на землю и уже немного подмокшего рюкзака. Феликсу пришлось постараться, чтобы вытащить робота и отдать его в руки Хёнджина.       — Вот он. Ты ведь его хотел, да?       Хван отрешённо кивнул и взял игрушку дрожащими пальцами. Он всё ещё сидел на земле, и его джинсы ниже колена давно вымокли. Было холодно. По лицу стекала дождевая вода, и порывы ветра хлестали в спину. Погода и крики воронья гнали прочь от этого места, но Джин не уходил. Он смотрел на игрушку в своих руках, и его брови были болезненно сведены к переносице, и глаза воспалились настолько, что вновь казались почти прозрачными.       — В тот день, когда всё случилось, — прошептал он, поглаживая пальцем металлический корпус, — когда машина упала в реку, замки заклинило, но окно с моей стороны было открыто. Я выбрался через него. А Лукас... он сидел сзади. Мама успела отстегнуть его и вытолкнуть следом за мной. Я держал его в руках почти так же, как эту игрушку сейчас, и смог вытащить на поверхность. Но вода была очень холодной, а течение – сильным. А Лукас... он испугался и так вырывался, что я не смог его удержать. Не смог...       Голос Джина дрогнул и оборвался, а он сам зажмурился и изо всех сил прижал игрушку к себе. Он всё ещё кричал, но уже беззвучно, только его шероховатые губы приоткрывались, выпуская несуществующие звуки. И в действительности это была та история, которую Хёнджин никому никогда не рассказывал. Она жила в его подсознании и лежала на плечах грузом неподъёмной вины. Вины, за которую он наказывал себя голодом, холодом и жизнью на улице. Конечно, при желании он мог бы давно покончить с собой. Утопиться в той же реке или найти любой другой способ, но если бы его не стало, некому было бы следить за детской комнатой в постепенно приходящем в упадок доме, и некому было бы покупать красивых роботов, которыми уже никто не сможет играть.       — Хёнджин, — одними губами произнёс Ли.       Он смотрел на Хвана и, казалось бы, не чувствовал холода и того, как мокла собственная одежда. Феликс смотрел, не зная, что может сказать в ответ на это признание, и стоило ли вообще говорить. Ли был всего лишь слушателем, но даже так его собственное сердце разрывалось от тоски и одиночества. От безысходности, осевшей на коже вместе с дождевыми каплями.       — Ты любил его так сильно, — наконец-то произнёс Феликс, накрывая руки Джина собственными в попытке то ли согреть, то ли поддержать и утешить. — И ты сделал всё, что было в твоих силах. Хёнджин... я уверен, что он знает об этом. Он и твои родители тоже.       Губы Феликса дрогнули и исказились в подобии улыбки. Он подался вперёд, чтобы снова обнять Хвана.       — Ты должен простить себя и жить дальше. Они бы хотели этого.       Феликс был прав: родители хотели бы видеть Джина счастливым. Они были добрыми людьми и простили бы ему все его грехи, но он сам простить себя не мог. Хван так никогда и не узнал, почему отец и мать или хотя бы кто-то из них не смогли выбраться из машины так же, как это сделал он. Он так и не понял, в какой именно момент его собственные пальцы разжались, и Лукас выскользнул из его рук. Что важнее, он так и не смог понять, почему вообще всё это случилось, зачем и за что. Это были вопросы без ответов, которые он задавал себе до тех пор, пока его сознание окончательно не захлопнулось в попытке защититься, но сегодня они вновь вырвались наружу, заполонили черепную коробку и сдавили горло. Джин ощущал, как дышать становится всё сложнее. Он хватал ртом воздух, держался за Феликса и пытался успокоиться, остаться в сознании. Не ради себя, но ради него. Ради человека, который был к нему добр, который поддерживал его жизнь и не побоялся привести в собственный дом. Ради человека, который выращивал его драгоценный тюльпан и принёс с собой эту игрушку, и которому сейчас, наверное, было очень мокро и холодно. Эта мысль была мимолётной, но в тот момент Хёнджин начал осознавать, что в действительности происходит вокруг, и насколько испортилась погода. Он обвёл водянистым взглядом серый потемневший пейзаж, попытался отстраниться и вновь опустил взгляд на игрушку. Помедлив, Джин протянул руку и посадил работа у серого надгробия рядом с давно засохшим букетом. Какое-то время он ещё смотрел на то, как дождевые капли стекают по новеньким блестящим деталям, а после поморщился и потянулся к руке Феликса.       — Пойдём, тебе нужно вернуться в тепло, — тихо сказал он, и это были очень простые слова, но, наверное, самые осознанные из тех, которые Джин произносил за последние годы.       Осознанные, потому что Хван хорошо понимал, кто он и с кем, почему находится здесь и зачем собирается уйти. Картина в его голове была полной. Прошлое сошлось с настоящим. С тем, где сейчас ему нужно было позаботиться о Феликсе, а уже после разбираться с самим собой.       — Нам.. нужно, — поправил его Ли.       Он сжал руку Джина в ответ и, поднеся к своим губам, мягко поцеловал холодные пальцы. Им обоим стоило вернуться домой, к теплу и пузатым горшкам, к роботу с глупым именем Бобби и незаконченным рисункам.       Домой они доехали на такси. В салоне было тепло, играла ненавязчивая музыка и не звучали разговоры. Ли так и не отпустил чужой ладони до тех пор, пока они не переступили порог его квартиры. Уже там, в узком коридорчике, Феликс сам помог Хёнджину снять мокрую одежду.       — Тебе нужно в душ. Нужно согреться, — говорил он, снимая с Джина куртку, но тот покачал головой.       В душ Хван не хотел, согреваться тоже. Привычка наказывать себя никуда не ушла. Ему хотелось вернуться на кладбище, лечь у плиты и лежать там до тех пор, пока кто-то или что-то не заберёт его жизнь, однако вслух этого он не говорил. Просто не мог сказать. Не мог поступить так с Феликсом, который смотрел в его глаза с такой неприкрытой надеждой и прикасался так осторожно. Его слова причинили бы боль, и тогда в мире на одного несчастного или даже искалеченного человека стало бы больше. Быть искалеченным тем, кому доверился, Феликс не заслуживал.       — Я пойду, — согласился Хёнджин. — Пойду вместе с тобой.       Его слова заставили Ли на мгновение замереть, словно обдумывая, стоит ли соглашаться, но после он всё же кивнул:       — Вместе так вместе.       Феликс хотел бы поговорить о произошедшем, но слишком хорошо понимал, что Хвану нужно было время, чтобы прийти в себя. Чтобы собраться с мыслями и решить для себя, как жить дальше. Ли хотел бы, чтобы Джин выбрал жизнь с ним, но он не был уверен, что тот сделает это. По крайней мере, не сразу.       — Идём, — Феликс снова заговорил. Он сам взял Хёнджина за руку и повёл его за собой в ванную. Сам помог ему избавиться от нижнего белья и мягко подтолкнул в сторону кабинки. — Не горячо? — спросил Ли, прикрыв за собой дверцу и включив тёплую воду.       — Нет, — отозвался Хёнджин, хотя даже если бы было что-то не так, он бы никогда не признался.       Хван стоял, не шевелясь. Он ждал пока Феликс возился с водой и жал какие-то кнопки, но когда тот вновь поднял на него взгляд, Джин подступил к нему ближе, сокращая и без того отсутствующее расстояние, и обнял, уронив голову на плечо. Ему было больно. Всё ещё. Он доверился Феликсу, и тот, воткнув острое лезвие между створками, одним движением вскрыл его ракушку, которую сознание Джина так долго и упорно формировало. Хван знал, что Ли сделал это для себя. Точнее для них обоих, но для себя в первую очередь. Так думала его воспалённая и обозлённая часть. Назойливый тихий шёпот, который когда-то заставил его сжать протянутую руку Феликса и покинуть набережную вместе с ним, твердил об обратном. У шёпота был добрый голос. Шёпоту Джин доверял больше.       — Подожди меня ещё немного, — попросил он.       — Я буду ждать тебя столько, сколько нужно будет, Джин, — обняв Хвана в ответ, выдохнул Феликс.       Что-то внутри больно укололо его. Что-то подсказывало, что это прощание, и Ли никак не хотел этому верить. Он надеялся, что ошибается. Что Хёнджин останется с ним и однажды сможет простить его за то, что он с ним сделал.       — Мы... мы можем сходить к психологу. Возможно, если не я, то кто-то другой сможет помочь тебе. Я хочу, чтобы ты снова смог улыбаться и жить нормальной жизнью. Чтобы ты перестал себя наказывать, — Ли говорил, и его голос смешивался со звуком льющейся воды. Голос подрагивал, но Феликс всё равно продолжал: — Я люблю тебя, Джин. Люблю...       Тогда Хван ничего Феликсу не ответил. Он только коротко кивнул, а после отстранился, чтобы смыть с тела холод. С тела Ли в первую очередь. Ночью они уснули в одной постели, а наутро Джин замолчал. Он больше не замирал у окна, бесцельно глядя на серый пейзаж, не рвался на набережную, в свой старый дом или в магазин детских игрушек. Он больше не фанатировал никакими странными идеями, не писал свои мрачные картины, не звонил на не обсуживающиеся номера и не обещал Феликсу познакомить его с кем-то из своей семьи. Джин больше ничего не забывал, не терял связь с реальностью, но и ничего не говорил. Он реагировал, когда Ли обращался к нему, кивал или качал головой, когда требовался его ответ. Джин обнимал Феликса, когда лицо последнего становилось мрачным, и пытался о нём заботиться. Так прошло две недели.       Было раннее утро ноября. Первая ночь после Хэллоуина. Они никуда не выходили, чтобы поучаствовать в городском празднестве, но на подоконнике стояла одинокая выдолбленная тыква, которую Феликс купил в последний свой поход по магазинам. Они сами придумали и сами вырезали рожицу с косоватой улыбкой и сами зажгли внутри крохотную свечу. И Джин, проснувшись, лежал и смотрел на потёки оплавленного воска, виднеющиеся в прорезях. Он старался не двигаться, чтобы не разбудить Ли, и не спешил отправиться на кухню, чтобы приготовить завтрак. В какой-то момент Хёнджину показалось, что время в этой комнате остановилось. За окном всё ещё было серо, и если бы не заигравший телефон Феликса, он, возможно, пролежал бы, вглядываясь в тыкву, до самого обеда. Но Ли поморщился и, слепо нашарив под подушкой свой мобильник, нехотя открыл глаза.       Время было около десяти часов утра, и Феликс, уже отвыкший от необходимости вставать по утрам и идти на работу, с удовольствием предпочёл снова укрыться одеялом и попытаться уснуть. Во сне ему было проще. Во сне его жизнь могла быть другой, полной звуков, разговоров и улыбок. Там они с Джином были счастливы.       — Прости. Я разбудил тебя? — спросил Ли, скользнув взглядом по пришедшему сообщению.       Это был ответ от работодателя. Феликса взяли на стажировку в одно из местных кафе. Не сказать, что это известие его обрадовало, но ему нужны были деньги, чтобы и дальше оплачивать счета за квартиру и покупать продукты в дом.       — Нужно было выключить звук.       Хван привычно покачал головой, и могло показаться, что этот день пройдёт так же, как и все предыдущие: в тишине или монологах Феликса, – но после он повернулся на бок, вгляделся в лицо Ли и тихо произнёс:       — Пожалуйста, отвези меня ещё раз на кладбище.       Вообще Джин мог поехать и сам. Взять телефон Феликса, вызвать такси и добраться до места. Он не запомнил, где именно была нужная ему могила, но если бы побродил там какое-то время, то в любом случае нашёл бы её, и всё же Хван не хотел идти туда один.       — Я отвезу, — помедлив, согласился Ли.       Он не стал спрашивать у Хвана, для чего ему снова посещать место, которое причинило ему столько боли. Наверное, это было так же важно, как и дышать. Как готовить завтраки по утрам и засыпать с ним в одной постели. По крайней мере, Феликсу хотелось так думать.       — Мы можем съездить туда после завтрака, — протянув руку, Ли коснулся кончиками пальцев щеки Джина, очерчивая заострившуюся скулу. — Или сейчас. Нужно только встать и одеться.       — Лучше сейчас, — выдохнул Джин и, прикрыв глаза, прижался к раскрытой ладони Феликса в знакомом преданном жесте и в поисках тепла тоже. — Это не займёт много времени. Мы вернёмся домой ещё до обеда. Я приготовлю для тебя блинчики, обещаю.       Феликс первым поднялся с кровати и ненадолго скрылся за дверью ванной комнаты. После были недолгие сборы, ожидание такси и дорога в относительной тишине. Машина останавливалась только один раз у цветочного. Феликс сам настоял на этом. Они купили букет тюльпанов, и только после продолжили свой путь. И сегодня, вопреки всем опасениям Ли, погода стояла солнечная и тёплая. Ни ветра, ни дождя – только солнце на абсолютно чистом небосводе, и запах нагретого камня, и сочные краски осени на жёстких ветвях кустарников. И на фоне этих оттенков и ярких солнечных лучей Хван, одетый во всё чёрное, казался скорее ожившей тенью, чем живым человеком. В руках у него была та самая тыква, над которой он и Феликс корпели около часа. Тыква, сейчас доверху забитая конфетами и кручёными разноцветными леденцами. Он оставил её у могилы, когда они добрались до места, после прикоснулся пальцами к гранитной плите, и сегодня, нагретая солнцем, она была тёплой. Это тепло согрело его изнутри. Джин ненадолго закрыл глаза и замер, впитывая его с благодарностью, а после отступил. Он сделал шаг назад и взял Феликса за руку, сплетая пальцы.       — Отец, мама, — произнёс Джин, глядя на фотографию, — прошло так много времени... Простите, что не навещал вас так долго. Сегодня я пришёл сказать, что больше не один. Теперь вам не придётся обо мне беспокоиться. У меня будет своя семья. Прошу, присмотрите за нами.       Сказанное Джином заставило сердце в груди Ли забиться быстрее. Его пальцы дрогнули, и он, будто опасаясь, что это всего лишь сон, сильнее сжал ладонь Хвана.       — Надеюсь, я не разочарую вас. Я позабочусь о вашем сыне.       Когда оцепенение немного спало, Феликс сделал то, что сделал бы, если бы они жили в Корее. Он поклонился родителям Хвана, словно те были живыми. Он сделал это в знак уважения, как учил его дедушка, а после, не отпуская ладони Джина, поставил в пустую вазу свежий букет вместо старых засохших цветов. Хёнджин кивнул в знак одобрения, когда Феликс обернулся и они встретились взглядами, а после и сам поклонился могиле, которая больше не была забытой и брошенной.       — Сейчас мы уходим, — произнёс Джин, всё ещё глядя в землю, — но придёт день, и мы навестим вас снова, — сказав это, Хван выпрямился и протянул Феликсу руку. — Нам пора, — тише добавил он, обращаясь уже к Ли. — Пойдём домой.       — Домой, — улыбнулся Ли, и в его тёмных глазах зародилось тепло. — Мы едем домой.       — Да, — кивнул Хёнджин, — к твоим цветам и Бобби.       Джин улыбнулся, приподняв уголки губ, и, сжав руку Феликса крепче, неспешно направился в сторону железных ворот с крохотными пиками. Он ничего не забыл, и его боль не ушла, но она притихла и отступила на шаг так же, как Джин отступил от могилы. Он не мог смириться и отпустить так просто, но в его силах было хотя бы попытаться жить дальше если не ради себя самого, то хотя бы ради Феликса. Хван уже подвёл собственную семью и не мог подвести ещё и его. И то, что они сегодня пришли сюда вдвоём, для него многое значило. По сути, пусть и не совсем так, как хотелось бы, но он выполнил обещание, данное Феликсу ещё полгода назад: Хёнджин познакомил его со своей семьёй и семью познакомил с ним. Он всегда верил в то, что люди не исчезают бесследно. Верил, что их души всегда находят себе некое пристанище, откуда наблюдают за живыми. Так ему было проще. Это был его способ справляться.       Уходя, Хван не обернулся, точно зная, что ещё обязательно придёт, но сейчас... сейчас он должен был уйти, потому что там, дома, их действительно ждали цветы и робот-пылесос на своей станции. Потому что теперь у него вообще был дом, куда стоило возвращаться.       

***

      2 года спустя. Середина осени.       На экране мобильного телефона высветилось время. Вечер. Без пяти шесть. Феликс только что вышел из цветочного магазина, держа в руках большой вазон, в котором лежали луковицы тюльпанов. Ли заказал их около недели назад и едва успел забрать до того как цветочный закроется.       Он снова сверился со временем и улыбнулся, глядя на заставку мобильного телефона. Там было их с Джином совместное фото. Там они с Хваном улыбались, перемазанные краской, такие юные и беззаботные. Этот день Феликс помнил особенно хорошо. Они только переехали в новый город и обустраивались в новом доме. Ли снова устроился в театр. Новый коллектив был молодым и очень перспективным. Феликс быстро вписался в эту разномастную компанию, проникнувшись безумными идеями режиссёра и интересными интерпретациями классических произведений, переписанных их сценаристами. Он наконец-то стал осуществлять свои мечты и выступать на пусть и не самой большой, но всё-таки сцене не на второстепенных ролях. Даже сейчас в его рюкзаке лежал увесистый сценарий, который ему ещё предстояло вызубрить.       — Уже еду. Я вызову такси. Да, голоден. Люблю тебя.       После короткого звонка Ли действительно поймал такси. Ему нужно было домой, несмотря на то, что погода сегодня стояла на удивление тёплая, и прогуляться по городу в компании цветочного вазона было бы не такой плохой идеей. С другой стороны, они с Хёнджином могли бы сделать это вместе.       Такси затормозило в тихом коттеджном районе. Феликс прошёл по аллее и открыл дверь своим ключом. Он старался вести себя тихо, ставя вазон на пол, а после снимая с себя верхнюю одежду. Ли делал это, чтобы дать себе немного времени для наблюдения за Хёнджином, возящимся на кухне.       Переступив скользящего по полу Бобби, Феликс замер в дверном проёме и улыбнулся, глядя на Хвана, что-то помешивающего на сковороде. За время, которое они прожили вместе, Джин похорошел. К этому дню следы, которые на нём оставила уличная жизнь, полностью исчезли. Первые полгода он ещё время от времени вспоминал о том, что с ним произошло, хмурился и пытался искать ответы, чтобы понять для себя, что в тот день сделал не так, но к концу весны, когда расцвёл посаженный тюльпан, отпустил эти мысли. И когда Феликс заговорил о переезде, Джин отнёсся к этому с пониманием. Ему действительно нужно было уехать. Им обоим нужно. Феликсу – чтобы найти себя, а ему – чтобы оставить позади прошлое и все воспоминания о нём.       Они продали однокомнатную квартиру Ли и родительский дом Джина. Этих денег и тех, что лежали на счету Хвана, хватило, чтобы купить новое жильё. Ещё какую-то часть страховки Хёнджин потратил, чтобы открыть магазин художественных принадлежностей, совмещённый с крохотным выставочным залом. Он был счастлив. Почти. Иногда его тянуло назад, в город своего детства, и тогда они возвращались на день или несколько, чтобы навестить могилу и пройтись по набережной, но после всегда уезжали в свой новый дом, где было тихо, комфортно и вдоль аллеи цвели тюльпаны.       — Долго ещё будешь смотреть? — не оборачиваясь, полюбопытствовал Джин.       — Целую вечность, — ответил Ли, и в его голосе проскользнули искорки веселья.       Сдвинувшись с места, Феликс направился к Хвану, чтобы забраться холодными ладонями под его одежду. Это была маленькая месть. Шалость, которую ему, возможно, не простят, но соблазн прикоснуться к Джину был слишком большим. К тому же Феликс знал, какой была его кожа на ощупь, и как от неё сейчас могло пахнуть: прованскими травами и масляными красками, чистым холстом и, быть может, выпитым накануне кофе.       Хван зашипел, но это было неопасное и отчасти игривое возмущение. Он мог бы перетерпеть это прикосновение, но тогда Феликс был бы разочарован, а этого Хёнджин не хотел. Он отложил лопатку и снял сковороду с плиты, а после обернулся, чтобы подхватить Феликса под бёдра. Нечасто, но он поднимал Ли на руки и держал его так до тех пор, пока не уставал, или пока Феликсу не надоедало. Чаще Джин усаживал его на подоконник, и тогда они целовались, и Ли обвивал его бёдрами ногами так крепко, что после они оказывались на диване, или в постели, или на любой другой поверхности, где было бы удобно заниматься любовью. Сегодня Джин не торопился. Он только держал Феликса и смотрел на него снизу вверх, улыбаясь своей островатой улыбкой, после потянулся к губам.       — Знаешь, я наконец-то дописал твой портрет, — сказал Хёнджин, чередуя слова с поцелуем. — Прости, что не успел к премьере.       — Какой из? — прищурившись, поинтересовался Феликс, раскрывая губы, впуская язык Джина в свой рот.       Его тонкие пальцы поддели резинку на волосах Хвана, распуская, путаясь в них и едва сжимая у корней.       — Я помню, — шепнул Ли, прикусывая нижнюю губу Джина и слегка оттягивая её, — что ты рисовал меня обнажённым. Тогда ты так и не успел закончить свою работу, потому что мы занялись этим прямо на полу твоей мастерской. Было холодно и неудобно, но мне понравилось, как ты прикасался ко мне в тот день. Такой голодный...       Хван усмехнулся, сжал бёдра Феликса крепче и, прижавшись губами к его шее, слегка прихватил кожу, оставив аккуратный розоватый след. Он и сейчас был голоден. Он был голоден всегда, если речь шла о Феликсе. Тот был податливым, немного жадным и очень чувствительным, а ещё громким. Джину нравилось, как тот стонет, протяжно и низко, и как прогибается, впуская его в своё тело. Их близость всегда была ярким и чувственным удовольствием, но иногда она являлась действительно особенной.       — Тогда ты был таким красивым и раскрепощённым, — прошептал Хван, скользя ищущими поцелуями по шее. — Едва прикрытые бёдра и нити жемчужных бус на коже... я не смог сдержаться, — продолжил он, потираясь кончиком носа о ямку меж ключицами и вдыхания знакомый аромат сладковатых духов с нотами винограда.       — Тогда, — выдохнул Феликс, прикрывая глаза и откидывая голову назад, — нужно будет как-нибудь повторить. Нельзя оставлять картину недописанной.       Ли помнил, как ткань ласкала его кожу, как нити жемчуга, словно холодные губы, целовали его шею и грудь. Как они задевали горошины его сосков. Феликс помнил, как смотрел на Хёнджина – такого сосредоточенного и безумно красивого, почти неземного. Тогда им пришлось прерваться, потому что Феликс пожелал большего. Это желание и сейчас стягивалось тугим клубком внизу живота.       — Может... после ты сделаешь ещё несколько зарисовок? С лентами и свечами. Я даже разрешу связать себя, если захочешь.       — Звучит заманчиво, но боюсь, что тогда я даже не смогу закончить эскиз.       Конечно, Джин утрировал. При должном желании он смог бы запечатлеть Феликса в любом из образов. Это была их страсть, их маленькое хобби одно на двоих и их коллекция, где далеко не все картины были настолько откровенными. Некоторые полотна были лишь слегка интригующие, многие изображали Феликса таким, каким видел его Джин. Он всегда старался передать эмоции Ли. Эмоции позитивные, пугливые и робкие, эмоции светлые и искренние. Иногда у Феликса случались определённые трудности, и он ненадолго мрачнел, но у него больше не было плохого дня длиной в полгода.       Джин ещё раз поцеловал его в шею, а после всё-таки опустил на ноги. Он провёл указательным пальцем по спинке его носа и мягко поцеловал кончик.       — Потерпи, ладно? — попросил он, зная, что Феликс был бы не против сейчас отказаться от ужина и уединиться где-нибудь в спальне. — Я, правда, хотел тебе кое-что показать.       — Постараюсь, — нехотя согласился Ли.       Он знал, что если настоит, если опустится перед Хёнджином на колени прямо сейчас, то, скорее всего, получит желаемое, но день был по-своему тяжёлым. Они много репетировали, и у него не было возможности даже съесть приготовленный Хваном обед. Его Феликс благополучно оставил в театре, и сейчас не был против забросить что-нибудь в рот. Что-нибудь съедобное.       — Идём? После вернёмся и наконец-то поужинаем. К тому же я хотел бы переодеться.       — Хорошо, сделаем так, как ты скажешь, — кивнул Джин. Соглашаться с Феликсом было той привычкой, которая осталась с ним ещё с первых дней знакомства. К тому же тот никогда не требовал ничего грандиозного.       Хван взял его за руку, мягко сплетая пальцы. Он отвёл его в гостиную – светлую комнату с большими окнами, серыми стенами, цветочными вазонами, мольбертом и едковатым запахом масляной краски.       — Осторожно, краска ещё не просохла, — сказал Хёнджин, подводя Феликса ближе холсту, на котором был изображён его собственный портрет: тонкое лицо, изящные ключицы, сочные выразительные губы, немного томный взгляд и мягкие пряди волос цвета безоблачного неба.       Ли замер и не сразу нашелся, что сказать. Он смотрел на портрет и думал о том, что в глазах Хёнджина он выглядел куда красивее, чем в реальной жизни. Плавные изгибы губ, созвездия веснушек на щеках и волосы... Феликсу не хватало смелости перекраситься в такой цвет – яркий, сочный, влекущий.       — Может быть, — произнёс Ли, протягивая руку к портрету, но не касаясь его, — однажды я перекрашусь. Возможно, в следующей жизни я буду таким же красивым и ярким, как на твоём портрете. И тогда ты узнаешь меня снова.       Феликс не знал почему, но ему показалось романтичным произнести что-то такое, а Джин обнял его со спины и прижал к себе.       — Хорошо, — сказал он, вновь потираясь носом о шею. — Даже если твои волосы останутся прежними, я всегда узнаю тебя по аромату винограда.