Рисунки пылью

      Феликс спал не так долго, как хотелось бы, и когда проснулся, Хван всё ещё был рядом: лежал, глядя в потолок, и не шевелился. Когда-то Джин обещал, что не будет оставлять его одного в постели, и с тех пор следовал этому правилу. Больше он никогда не уходил и начинал готовить завтрак, только когда Феликс решал подняться с постели. Хёнджин делал это, даже когда терялся в чёрно-белом мире собственных картин и мыслей и в первые минуты Ли никогда не знал, здесь ли уличный художник или его сознание вновь попало в некую временную петлю. Поэтому в такие моменты он всегда замирал и, казалось бы, забывал, как дышать до тех пор, пока боль в груди и кислородное голодание не отрезвляли его, заставляя пошевелиться и произнести хотя бы слово.       — Хёнджин? — тихо позвал Ли и неосознанно сжался, словно опасаясь удара.       Тот склонил голову в его сторону, привычно откликаясь на собственное имя.       — Ты проснулся? — тихо выдохнул Хван и протянул руку, чтобы прикоснуться к щеке Феликса кончиками пальцев. — Наверное, уже полдень, но на улице ещё так темно. Как думаешь, когда закончатся эти дожди?       Ли закрыл глаза и, перехватив руку Джина, прижался к раскрытой ладони. В последнее время это было своего рода необходимостью.       — Прости, — произнёс он, целуя бледные пальцы, ластясь к Хёнджину в поисках тепла. Ли не знал, сколько он проспал. Был ли это всего лишь час или много-много часов, где Хвану пришлось долго лежать в ожидании, пока он проснётся. — Мне стоило поставить будильник.       Нехотя Феликс открыл глаза и перевёл взгляд в сторону окна, запоздало отвечая на вопрос о погоде:       — Не знаю. Надеюсь, что скоро.       — Я тоже, — ответил Хван. Он всё ещё поглаживал щёку Феликса, но его взгляд был прикован к окну. — Было бы хорошо, если бы дождь прекратился до воскресенья. Мои родители вернутся и привезут с собой Лукаса. Мне нужно будет встретить их в аэропорту. Я наконец-то смогу познакомить тебя с ними, — тихо и монотонно говорил уличный художник.       Феликс этого не знал, но в день аварии Джин никогда не приходил на набережную. Он ехал в аэропорт на те деньги, что у него ещё оставались после покупки игрушки, и ждал там прибывающие рейсы, с надеждой вглядываясь в лица выходящих людей. Бывало, он проводил там несколько суток, а после возвращался домой и обнаруживал, что там никого нет. Никого, кто знал бы его имя. Никого, кому он мог бы подарить новенького блестящего робота. Он обнаруживал пустой дом, который с течением времени становился всё менее гостеприимным и пригодным для жизни. И в тот момент Джин всегда осознавал, что именно случилось с ним и его семьёй, и кричал так, что срывал голосовые связки, но соседи, которые слышали его голос, уже не вызывали никакие службы. Больше нет. А Хван... он наказывал себя голодом, холодом и пустотой. А после в какой-то момент забывался, брал холсты и шёл на набережную, чтобы вновь продавать мрачные картины и копить на новую игрушку; чтобы следующей осенью снова оказаться в аэропорту.       — Джин, — произнёс Ли, и в его голос просочилось отчаяние. В глазах снова предательски защипало, и он, отпустив руку Хёнджина, сел, ладонями прикрывая лицо.       Осознание того, что этот день будет таким же, как все предыдущие, окончательно надломило в Феликсе то, что ещё позволяло ему держаться за эти отношения и реальность тоже. Призрачная надежда, зародившаяся несколько минут назад, была растоптана чужими словами. Словами о событиях, которые произошли в прошлом и не могли бы произойти сейчас.       — Прекрати... Прекрати Джин, — глухо произнёс Ли, ощущая, как тело снова начинает дрожать, как истерика накатывает на него волной, а безысходность начинает душить. Он знал… Знал, что после обязательно пожалеет обо всех своих словах. Знал, что потом будет вымаливать прощение, но сейчас просто не мог остановиться: — Никто не вернётся. Никто. Ты ведь знаешь об этом. Не будет никакого аэропорта, родителей и брата... Джин...       Хван приподнялся следом за ним и аккуратно прикоснулся ладонью к спине. И на его лице отразилось искреннее непонимание и, быть может, даже обида. Что-то внутри неприятно сжалось и укололо. Джин поморщился, но попытался игнорировать это чувство.       — Зачем? — прошелестел он. — Зачем ты так говоришь?       — Потому что я здесь, Хёнджин, — безвольно опустив руки, Феликс обернулся, чтобы посмотреть ему в глаза. — Я здесь. Я с тобой. Почему ты не можешь отпустить прошлое и жить со мной в настоящем? Почему не можешь принять то, что произошло?       Ли спрашивал, сжимая пальцами тонкое одеяло. Он ненавидел себя за эти слова, за вопросы, которые задавал, но внутри было так больно, и перед глазами всё расплывалось от слёз.       — Я не знаю, как тебе помочь...       Феликс всё говорил, и лицо уличного художника вновь стало каким-то растерянным. Джин не понимал, что происходит, и почему Ли говорит такие вещи. Он просто не был способен понять, потому что всё, о чём он говорил Феликсу, было для него таким же реальным, как этот день, шум дождя и цветы в аккуратных вазонах.       — Прости меня...       Хёнджин взял Ли за руки и склонился, чтобы поцеловать его ладони. Он даже толком не знал, за что именно извиняется, но Феликс плакал из-за него, а значит, он сделал что-то не так.       Ли с трудом подавил в себе желание отдёрнуть руку, встать и уйти если не навсегда, то на время. Уйти туда, где не будет этих манящих губ, так ласково шепчущих ему о любви в моменты прояснения. Не будет серых глаз, смотрящих на него сейчас так растерянно. Феликс мог бы отказаться от этих прикосновений, робких, тёплых и каких-то извиняющихся. Ли мог бы сделать всё это, но после он бы никогда себе этого не простил.       — Джин, — всхлипнув, Ли снова повторил чужое имя, и оно прозвучало сбивчиво, — посмотри... посмотри на меня, — попросил он, обнимая лицо Хвана ладонями, призывая его приподняться. — Подскажи мне, как я могу тебе помочь, потому что я не знаю, Джин, сколько ещё смогу оставаться самим собой.       — Я не понимаю, — выдохнул тот, и выражение его лица вновь стало болезненным. — Не понимаю, почему ты плачешь? Что я сделал не так? Я всего лишь хотел пойти к семье...       Он закрыл глаза и сильнее прижался к ладони Феликса. Сейчас Хван был беззащитен перед ним и перед самим собой, пожалуй, тоже.       — Потому что я твоя семья, Хёнджин. Теперь это я, — произнёс Ли.       Его пальцы подрагивали, и голос становился всё тише. В какой-то момент ему показалось, что вскоре он просто не сможет говорить. Что голосовые связки натянутся слишком сильно и оборвутся, и тогда он не сможет произносить такие ужасные вещи. Говорить то, чего не должен был.       — То, что случилось пять лет назад... это было ужасно. Но ты должен отпустить их, чтобы мы с тобой смогли жить. Мы вдвоём.       — Вдвоём... — глухо и как-то потерянно повторил Хван.       Он всё ещё не понимал, чего Феликс от него хочет, почему говорит такие вещи и что вообще происходит. Он даже не понимал, что случилось пять лет назад, потому что в то время ему было всего четырнадцать, он учился в средней школе и был счастлив, и у него впереди была вся жизнь. Джин был уже в том состоянии, что не понимал, сколько ему сейчас лет, как давно его родители уехали в своё последнее путешествие, и что он прожил все эти годы в одиночестве. Его сознание замыкалось, отгораживалось от действительности и выкидывало те события или детали, которые он никак не мог себе объяснить. Так происходило всегда, поэтому к этому дню у него не осталось друзей. Не осталось никого, кто смог бы это выдержать и хоть как-то помочь ему вырваться из этой временной петли.       Внутри всё вновь болезненно сжалось.       — Я не знаю, — просипел Джин, склоняясь, чтобы покорно прислониться лбом к плечу Феликса. — Не знаю, в чём виноват. Мне просто... просто надо подарить игрушку.       — Если ты её подаришь, то всё закончится? — с надеждой в голосе спросил Ли. — Ты наконец-то будешь счастлив?       Феликс обнял Хёнджина, как самое ценное в этом мире. Как то, что он хотел бы уберечь от боли, которую сам же и причинял.       — Я обещал подарить, — сказал Джин, и это было похоже не столько на ответ, сколько на мысли вслух. — Обещал купить, как только он вернётся. Лукас будет ждать.       Хван всегда был близок со своим братом. Мальчик рос у него на руках. Он гордился им так, как никогда и ничем. Гордился быть старшим братом и никогда не нарушал тех обещаний, которые ему давал.       Губы Феликса приоткрылись, но он так ничего и не сказал Джину по этому поводу. Он слишком быстро понял, что это бесполезно.       — Приготовишь для меня блинчики? — попросил Ли. Есть он не хотел, но и продолжать этот разговор тоже. — Такие, как в первый день нашего знакомства.       — Конечно, — выдохнул Джин, поднимая на Феликса водянистый взгляд. — Конечно, приготовлю.       Он заметно оживился, и в его голос просочились воодушевлённые ноты. Хван не забыл, о чём они только что говорили, но то, что он всё ещё оставался нужным, заставляло его сердце биться быстрее. Он улыбнулся только уголками губ и обнял Феликса, прижимая к себе.       — Приготовлю всё, что скажешь. Только больше не плачь. Мне так больно видеть твои слёзы.       — Прости, — глухо отозвался Феликс. — Я больше не буду. — Он не стал говорить о том, что ему тоже было больно. Что он на самом деле уже давно так не плакал. Наверное, с того самого дня, как умер его дедушка. — Я люблю тебя, — повторил он то, что в последнее время повторял, как мантру, словно пытаясь не забыть эти чувства, не заглушить их болью.       — Я тоже, — ответил Джин. — Тоже люблю.       Это было правдой. Хван любил. Это чувство, пусть пугливое, но очень тёплое, всё ещё жило в нём. Возможно, сейчас только оно одно удерживало его от шага за черту, заставляло время от времени возвращаться в мир реальный и в эту квартиру. Назад к Феликсу, к его рукам, к большим бездонным глазам, которые в последнее время смотрели на него с какой-то плохо скрытой надеждой.       Хёнджин потянул его на себя, усаживая на собственные бёдра. Они спали обнажёнными, и сейчас были только едва прикрыты тонким одеялом, и прикасаться кожей к коже было по-особенному приятно. Хван обнял Феликса, опустив ладони на выпирающие лопатки, и ласково поцеловал в шею. Как и всегда ему нужно было ещё несколько минут, чтобы после встать и сделать то, что от него просили. И в любой другой день Феликс дал бы ему это время, но сейчас он сам слишком устал от всего. От собственного бессилия, и от того, что хорошо им бывало только с переменным успехом.       Ли шумно выдохнул, прикрыв влажные глаза, и, скользнув ладонями вверх, зарылся пальцами в волосы Джина. Он потянул его за тёмные пряди, заставляя оторваться от собственной шеи, и, склонившись, поцеловал в губы, и впервые в этом поцелуе не было мягкости и нежности. Этот поцелуй был требовательным, немного жадным и каким-то отчаянным. Ли словно пытался урвать для себя ещё немного тепла. Совсем чуть-чуть, пока длился этот поцелуй. Пока их тела были так близко.       Хван ответил. Он приоткрыл губы, впуская настойчивый язык в свой рот, и опустил ладони на талию Феликса, а после на бёдра. Он сжал их пальцами через тонкую ткань, но эта хватка быстро ослабла, стала ненавязчивой и покладистой. Ещё ночью они были близки – впервые и по-особенному. Хёнджин хорошо это помнил. Для него это многое значило. И всё же он забыл спросить, хорошо ли было Феликсу в те минуты и больно ли ему было сейчас. Забыл, зациклившись на игрушке.       Прикосновения стали совсем ласковыми, поглаживающими. Джин извинялся и мягко двигал губами, и губы Феликса в тот момент были солоноватыми. На них остался вкус слёз.       Феликс разорвал поцелуй первым, чтобы сделать вдох – судорожный и прерывистый. Ему не хватало воздуха. Не хватало тепла и уюта. Он не знал, что будет завтра или даже вечером. Время играло против него. Оно причиняло ему боль, которая в сравнении с физической была острой, всеобъемлющей.       — Мне холодно, — прошептал он, вглядываясь в глаза Джина.       Это была ещё одна ложь, но сейчас Ли не хотел покидать постель. Не хотел блинов. Он хотел вернуть истлевшую ночь и то время, когда им было по-особенному хорошо, даже если его собственное тело ещё не восстановилось. Даже если будет больно, Феликсу было это нужно.       — Ты хочешь, чтобы нам снова... было тепло? — тихо спросил Хёнджин, и это говорило о том, что и ночь, и все слова Феликса, сказанные тогда, он действительно запомнил.       Он не называл то, чем они занимались на этом диване, сексом или даже любовью. Ему понравилось это мягкое осторожное слово. Он произнёс его с нежностью и с ней же прижался губами к обнажённому плечу Феликса. И если Ли действительно нуждался в этом, они могли попробовать вновь стать близкими. Джин мог попробовать снова стать его точкой опоры.       — Да, — коротко ответил Феликс.       Его тело не нуждалось в этом, но вот разум... Разум – да. Ему нужно было забыться, перезапустить себя и попытаться начать этот день заново. Попытаться улыбнуться и сделать вид, что всё хорошо.       — Я хочу, — склонившись, он едва коснулся губами уха Джина и прошептал: — чтобы нам снова было тепло. Тебе и мне.       Хван шумно выдохнул, когда горячее дыхание обожгло кожу, прикрыл глаза, и его хватка на бёдрах на мгновение стала крепче, но опускал Феликса на подушку он всё же осторожно и бережно. Джин не торопился. Он целовал его тело и наблюдал, как на кожу ложатся мрачные узоры теней. Он ласкал его пальцами, ощущая под подушечками волны мелких мурашек. Он слышал первые тихие стоны, когда его губы оказывались в нежных местах и целовали интимно и чувственно. И когда Джин вновь входил в тёплое расслабленное тело, он смотрел Феликсу прямо в глаза, и его ладонь лежала поверх его руки, и их пальцы были крепко сплетены друг с другом.       Они занимались недолгим, но чувственным сексом. И, несмотря на лёгкую боль, несмотря на то, что это была вынужденная близость, Феликсу было хорошо. Он позволил Хёнджину снова сделать это в него, а после уснул, измотанный бессонной ночью и вспышкой эмоций.       Хван остался в квартире один на один с тишиной, нарушаемой сиплым дыханием Феликса, собственными мыслями и Бобби, замершим на своей станции. Какое-то время он ещё провёл рядом с Ли, но после всё-таки поднялся, аккуратно подоткнул одеяло, чтобы тепло, о котором тот так просил, не рассеялось слишком быстро, и ушёл на кухню. Джин ничего не готовил. Он только стоял у окна и смотрел на город, а город смотрел на него самого глазницами слепых окон в доме напротив. Доме таком же сером и многоэтажном, как тот, в котором они сейчас жили. В какой-то момент Хван начал понимать, зачем Феликс выращивает цветы. К нему вдруг пришло осознание, что они на фоне этого пейзажа были единственным сочным пятном, дышащим жизнью. И пока он об этом думал, его не тревожили никакие невыполненные обещания, никакие поездки и даже непрекращающийся дождь. А после Джин потянулся к холодильнику и вместо молока и яиц достал сыр и мясо. Феликсу нужно было есть. Его талия ощущалась совсем тонкой. К тому же последние дни Ли измотали. Хван так и не понял, что именно его подкосило, но он хотел сделать хоть что-нибудь, что заставило бы Феликса хотя бы мимолётно улыбнуться.       Он пробыл у плиты больше двух часов и только после вернулся в комнату, где всё ещё спал Феликс. Во сне Ли выглядел мирно и не плакал. И его лицо было совсем юным и очень красивым. Хван вспомнил о незаконченном портрете, и если бы на кухне не остывал их обед, плавно перетекающий в ужин, то он бы взялся за карандаш и завершил работу.       — Феликс, — позвал Хёнджин, проведя кончиками пальцев по его щеке.       Тот поморщился и попытался накрыться одеялом, но в последний момент что-то заставило его открыть глаза. Кажется, это был голос Джина. Тот звал его по имени, и что-то внутри Ли опасалось, что это не к добру.       — Хёнджин? — открыв глаза, спросил Феликс. — Что-то случилось?       — Нет, — Хван покачал головой, — ничего. Я только что закончил с готовкой. Всё ещё горячее. В последнее время ты плохо ешь. Пойдём со мной, тебе нужно съесть хотя бы немного, или, если хочешь, я могу принести сюда, а после ты вновь сможешь уснуть. Я не стану тебя тревожить.       — Не надо, — покачал головой Феликс. — Я поем. Ты ведь старался приготовить для нас.       Ли запнулся. Он слепо нашарил под подушкой телефон и взглянул на загоревшийся экран. Время близилось к четырём вечера.       — Почти ужин, — выдохнул Ли, а после попытался улыбнуться. — Подождёшь ещё немного? Мне... мне надо в душ. Я быстро.       — Могу я... — неуверенно начал Джин, — могу я пойти с тобой? Я просто побуду рядом. Не буду тебе мешать. Если хочешь, не буду даже смотреть.       — Пойти со мной? — переспросил Ли, и когда Хёнджин кивнул, он не смог сдержать смеха – тихого, но, кажется, искреннего. — После всего, что между нами было, ты говоришь, что можешь даже не смотреть?       Едва приподнявшись, Феликс потянулся к лицу Джина, чтобы поцеловать его в губы. Он сделал это очень мягко, не задержавшись надолго. После кончиками пальцев Ли провёл по его щеке и кивнул.       — Мы вчера принимали душ вместе. Ничего плохого не произойдёт, если сделаем это и сегодня. Мы даже можем набрать ванну, но тогда с нашим почти ужином придётся немного подождать.       — Если захочешь, я приготовлю для тебя ванну вечером. Её и что-то лёгкое. Ты сможешь полежать и расслабиться, — ответил Джин.       Ему нравилось, что Феликс вновь улыбался. Он не знал, как долго продержится эта эмоция на его лице, но готов был поддерживать её теми средствами, которые были ему доступны. Будучи здесь, в этой квартире, мог Джин, по сути, немного, но пока этого хватало. Хватало, пока он в каком-то смысле был собой. Хёнджин коротко улыбнулся и протянул руку, чтобы привычно и осторожно заправить за ухо Феликса прядь его тёмных волос.       — Хочу, — согласился Ли.       Где-то внутри него зарождалась пустота. Она уничтожала его, и такие моменты, как сейчас, пусть и ненадолго, но останавливали этот процесс. Они не могли излечить его, но позволяли Феликсу цепляться за надежду, что что-то ещё можно изменить.       — Но сейчас мне всё равно нужно в душ, поэтому, если хочешь, ты можешь пойти со мной.       — Я не буду мешать, — ответил Джин. — Просто посижу рядом.       Он не хотел оставаться в одиночестве, хотя и не понимал до конца, откуда взялось такое нежелание. Просто в какой-то момент тишина и неподвижность комнат начали давить на виски. Она не пугала его и не гнала прочь, но заставляла тревожиться и сторониться теней. Хван эгоистично нуждался в обществе. В обществе Феликса, что важнее. Тот не пытался от него избавиться, не боялся к нему прикасаться и не отталкивал, когда он пытался его обнять. Для Джина это многое значило.       — Хорошо, — кивнул Ли. Прежде чем подняться на ноги, Феликс оставил смазанный след от поцелуя под левым глазом Хёнджина, там, где была родинка. — Идём, — взяв Джина за руку, Феликс отвёл художника в ванную.       Он старался не смотреть на Хвана, пока принимал душ, стирая с себя остатки их непродолжительной близости. После уже на кухне, сидя на мягкой подушке, Ли наблюдал за Джином, накрывающим на стол. Одеваться Феликсу откровенно не хотелось, поэтому он сидел в одном халате, играя пальцами с длинным поясом.       — Может мне всё-таки тебе помочь? Ты готовил. Было бы честно, если бы на стол накрывал я?       — Честно, — согласился Хёнджин, — но неправильно, — продолжил он, хотя и не стал объяснять, почему именно так считает.       Он ненадолго остановился рядом с Феликсом и, склонившись, поцеловал его в губы, но после вернулся к оформлению их ужина.       — Ты так добр ко мне. Это меньшее, что я могу для тебя сделать, — тихо произнёс Хван, ставя на стол тарелки.       — Добр? — переспросил Феликс.       Он нахмурился и опустил взгляд вниз, на тарелку. Раньше Ли не задумывался о том, что еду можно подавать красиво, словно создавая картины, используя вместо холста тонкое стекло. Обычно он просто наполнял тарелку тем, что приготовил, без какой- либо последовательности. Так ему не приходилось тратить время на то, что потом всё равно окажется уничтоженным. С появлением Хвана всё изменилось. Белая тарелка приобрела другой вид, и еда, расположенная на ней, стала не просто едой. Джин словно создавал шедевры из ничего, возможно, даже сам того не замечая. И Ли было больно от осознания, что постепенно человек, которого он полюбил, исчезает. Тот таял на глазах, теряясь в собственных воспоминаниях.       — Джин,— позвал Феликс, кончиками пальцев касаясь веточки розмарина на собственной тарелке, — скажи... какой сейчас день и год?       Уличный художник замер, не донеся блюдо с пропечённым мясом под сырной шапкой до стола. Он поморщился и всё-таки медленно поставил тарелку, ощутив, как дрогнули пальцы. В висках неприятно заныло. Джин понимал, что заданный вопрос был простым, но никак не мог на него ответить, и неосознанно покосился в сторону окна, пейзаж за которым был таким же серым, как и всегда. Он знал, что сейчас осень. Где-то середина октября. Возможно, он даже смог бы назвать точную дату, но никак не мог определиться, какой именно год это был. Его сознание сопротивлялось. Предыдущие четыре года его жизни были абсолютно одинаковыми, почти закольцованными. Хёнджин не замечал течения времени, совершая одни и те же действия, но в этот раз всё было иначе. Феликс, появившийся в его жизни, изменил привычную последовательность, пусть не полностью, но всё-таки вытолкнул его из этого круга, заставил делать то, чем Джин уже давно не занимался. Это вызывало ощущение диссонанса, смазанное головной болью.       — Я... — выдохнул Джин. — Я не знаю...       Ли поднял на него взгляд, а после протянул руку, касаясь руки Хёнджина в попытке унять дрожь. Феликс не хотел причинять ему боль, заставлять переживать события той осени снова, но ему нужно было понимать, кто человек, стоящий перед ним. Сколько ему лет, где он живёт и какие у него планы на будущее. Ли не хотел проснуться среди ночи и обнаружить, что его сумасшедшего художника больше нет рядом. Что тот ушёл, гонимый страхами или невыполненным обещанием подарить робота.       — А сколько тебе лет? — не отпуская чужой ладони, продолжил спрашивать Феликс.       Джин не ответил. По крайней мере, сделал это не сразу. Он не помнил. Точнее не понимал. Если бы Феликс спросил его об этом раньше, возможно, он бы ответил, не задумываясь, но сейчас... сейчас ему было сложно. Хвану казалось, что ему всё ещё девятнадцать, но он хорошо помнил, что в то время учился в университете. У него были лекции, сессия и друзья по вузу – пусть не лучшие, но по-своему интересные. Такие, с кем было бы неплохо зависнуть на ночь или укатить в недалёкое путешествие. Он давно их не видел, и давно не посещал никаких лекций.       Головная боль усилилась. Джин крепче сжал руку Феликса и опустился на стул. Его взгляд стал тусклым и мрачным.       — Наверное, девятнадцать, — шепнул он, уронив голову на сплетение рук. — Но я... я не уверен.       Отодвинув тарелку в сторону, Ли свободной рукой прикоснулся к волосам Хёнджина. В какой-то степени он был даже рад тому, что сейчас художник не видел его взгляда, сожалеющего, с осевшей безнадежностью на дне чёрного зрачка.       Джину было двадцать три года. Столько же, сколько и ему самому. Феликс знал, что в марте Хвану будет двадцать четыре. Вернее было бы, если бы тот жил в настоящем. Если бы сейчас тот был с ним не только телом, но и душой.       — Уже большой, — решив, что на сегодня хватит мучений, совсем ласково произнёс Феликс. Он гладил Джина по голове, стараясь не замечать, как кончики собственных пальцев вновь слегка подрагивают. Ли не боялся, но его тело всё равно предавало его. Оно и сорвавшийся за окном дождь. Дождь барабанил по крыше и карнизу. Дождь смывал надежду на то, что завтра будет лучше. — Прости. Мои вопросы... Я не хотел, чтобы тебе стало плохо.       — Тебе со мной плохо, да? — тихо шепнул Джин и, повернув голову в сторону Феликса, посмотрел на него всё таким же тусклым, но прямым взглядом. Он не отпускал его ладони и не пытался уйти. Хван только спрашивал и подсознательно надеялся, что Феликс не ответит. — Я слышал... слышал, как ты плачешь по ночам. Это я виноват? Я виноват в том, что твои глаза померкли?       Ли едва не подавился вздохом от осознания того, что Хёнджин всё слышал. Он корил себя за эту слабость и откровенно ненавидел собственное бессилие. Ещё до того, как окончить университет, он был куда более самоуверенным и смелым тоже. Тогда ему казалось, что у него ещё вся жизнь впереди, и что ему всё по плечу. Теперь же он понимал, что это совсем не так. Его мир сузился и сжался до размеров этой небольшой квартиры, в которой больше не было уюта. Ли задыхался здесь, и дело было не столько в Хване, сколько в том, что он осознал, что ничего не может. Ему было не под силу справиться с собственными эмоциями.       — Нет, — Феликс всё же попытался взять себя в руки, — дело не в тебе, — лгал он, глядя в глаза Джина. — На работе всё было сложно. Просто плохие дни и дожди. Ты не виноват в этом.       — Разве ты не оставил работу? — спросил Джин, всё ещё лёжа на сплетении рук.       Феликс ему ничего об этом не говорил, но Хван многое замечал, пусть и не спрашивал об этом вслух. Он замечал присутствие Ли дома, даже когда неподвижно стоял у окна и смотрел на серую промокшую улицу. Замечал, что больше не провожает его на работу и не встречает на остановке у набережной. Это были те изменения, которые выбивали его из колеи почти так же, как осень, как приближение той самой даты и тогда ещё не купленная игрушка.       — Оставил. Я понял, что мне нужно что-то поменять в своей жизни. Я попробую себя в чём-нибудь другом. Но не сейчас. Немного позже. Сейчас я хочу побыть с тобой.       Ли лгал не столько Джину, сколько самому себе. Только покинув театр, он в полной мере осознал, что скучает по своей работе. Ему по-прежнему претило находиться рядом с теми людьми, но сама сцена и та магия, которой наполнялся зал, стоило свету погаснуть, были для него всем. И даже плохие дни казались не такими паршивыми по сравнению с тем, что происходило в его жизни сейчас.       — Ты против?       — Нет, — покачал головой Хван, — если тебе это действительно нужно.       Он действительно не был против. Просто не мог быть. Феликс давно выглядел мрачно, и если это как-то могло облегчить его состояние, Джин был готов его поддержать. По крайней мере, так он думал сейчас, когда понимал, кто он, где и с кем находится.       — Поешь, — тише произнёс он. — Даже если ты сейчас дома, тебе всё равно нужны силы. Я буду заботиться о тебе. Только не вини меня, если что-то не так. Я давно... давно этого не делал.       — Разве? — беззлобно усмехнувшись, Феликс склонился к лицу Хвана. Он не дал ему ничего ответить, сминая его губы своими. Это всё ещё был мягкий, невинный поцелуй, призванный отвлечь от слишком правильных вопросов и от той лжи, которую придётся ещё сказать, если этот разговор продолжится. — Ты заботишься обо мне, Хёнджин. С тех самых пор, как я впервые увидел тебя, ты был и остаёшься моим хорошим днём. Помни об этом, — отстранившись, Феликс кончиком пальца коснулся родинки под левым глазом. — Я люблю тебя. Тебя и то, что ты делаешь для меня, поэтому… давай поедим вместе, а после будет ванна. Ты мне обещал.       Конечно, Джин помнил. Это было не так давно. Каких-то пятнадцать минут назад или, быть может, чуть больше. Он не знал, сколько точно провёл в ванной комнате, сидя у стены и наблюдая, как за дверцей душевой кабины клубился пар, облизывая обнажённое тело Феликса. В тот момент Ли казался ему особенно красивым, волшебным, недостижимым, и будь у него холст и карандаш, Хёнджин попробовал бы запечатлеть те минуты, хотя и сомневался, что смог бы сделать это достойно. Возможно, ему бы не хватило мастерства, но попытаться он бы всё-таки хотел.       — Хорошо, — кивнул Хван, отстраняясь, чтобы Феликс наконец-то смог взять в руки вилку и придвинуть тарелку ближе к себе. — Приятного аппетита, Ликс.       — И тебе, Джин.       Ли вновь перевёл взгляд на свою тарелку. На аккуратно и гармонично разложенные на ней мясо, и салат, и дольки ярких помидоров. Отложив в сторону веточку розмарина, Феликс взялся за столовые приборы. Есть ему по-прежнему не хотелось, но он знал, что должен это сделать ради Хёнджина. И ради себя тоже. Ему нужны были силы, чтобы вслед за разумом не сдалось и тело. Чтобы они и дальше могли прикасаться друг к другу с тем же трепетом, что и раньше. Что и минуту назад.