Две минуты сорок три секунды

Ксено работает очень, очень много. Её и так аристократично-белое лицо стало ещё бледнее, а мешки под глазами потемнели, отдаваясь болезненным иссиня-зеленым оттенком. В последнее время она перестала есть, ограничиваясь растворимым кофе и шоколадными конфетами — соответственно, сильно схуднула. Стэн и так могла обвить руками её талию, а пальцами рук обхватить запястье и щиколотки белых длинных ног, однако сейчас… Сейчас на Хьюстон просто страшно смотреть. Она ходит как живой мертвец, и кажется, что ещё немного — и она начнёт опираться о стены и перила, чтобы не упасть с лестницы. Или её припечатает к полу лифта, когда тот начнёт подниматься. Или она совсем устанет и потеряет сознание прямо на полу кабинета или, что ещё хуже, испытательного центра. Или переволнуется и грохнется со всей дури головой о керамическую плитку. Слишком много «или»… Даже Стэн, смотря, нет, думая о Ксено, становится плохо и тошно, а вариантами развития событий она лишь сильнее накручивает себя. Надо прекращать. И что-то делать — тоже надо. Но Ксено не идет навстречу совершенно. Она брыкается и не дает отвезти себя с работы. Даже Сенку уже конкретно устал от вида полумертвой наставницы, всячески пытаясь отправить ту домой. Или хотя бы к Стэн. Он звонил ей, чуть ли не слезно просил забрать Уингфилд к черту из лаборатории, ибо она мало того, что соображает крайне медленно и с переменным успехом, так еще и распугала всех лаборантов своим болезненным видом. Но как только Стэнли приезжала забирать это недоразумение домой-спатки, та слала всех и утыкалась в свои бумаги носом, пока не засыпала прямо за столом. Сегодня — один из таких дней, когда Ишигами сбежал из лаборатории, прежде чем, с его слов: «Хьюстон откинет копыта и обвинят во всем меня», и теперь Стэнли приходится сидеть на неудобном табурете у стенки и ждать, когда виновница наконец вымотается и уснет. Она ждет так час — разглядывает книги на полках, берет самые интересные (выбирает по обложке, конечно же), листает пару страниц и кладет обратно. Все равно она ничего в этом не понимает, а язык, на котором это все написано, кажется не английским, а польским или вообще японско-китайским. Хотя Ксено бы сказала, что это всего лишь формулы и термины. Ждет второй час — затекла задница, приходится встать размяться. Смотрит на Ксено — в животе чертова поножовщина, бабочки до сих пор уняться не могут. Заглядывает ей через плечо, хмурится, а та все пишет и пишет, без передышки, кажется. Ходит по кабинету, сложив руки за спиной, туда-сюда, но успокаивается, получая нагоняй от Хьюстон. Cадится обратно на стул — в следующий раз вместо ручки может прилететь заточка, ну его. Ждет еще тридцать минут — хочется биться головой о стенку, и Стэнли уже подумывает над похищением и принудительной поездкой домой. Она двигает стул ближе к столу Ксено и кладет голову ей на плечо. «Давай домой…» — получает отказ и тяжело вздыхает, оставляя смазанный поцелуй на хрупком женском плече, но он остается незамеченным, если быть точнее, проигнорированным. И так еще час — всего капля, и Стэн уляжется прямо на Ксено, хотя она уже на половине пути. В какой-то момент, когда её в очередной раз проигнорировали, она не выдержала и просто улеглась головой на колени ученой, прямо под стол, перед этим притащив еще стул и сложив на него свои ноги. Удобно? Вполне. А на недовольное ворчание сверху было как-то наплевать. Вскоре оно сменилось на усталый вздох, а затем к нему присоединилась левая рука в белой перчатке, нежно перебирая золотистые пряди и зачёсывая их за уши. Когда время перевалило заполночь, а уставшие зевки участились, Стэн поняла, что пора бы сворачиваться и тащить Хьюстон домой — хочет она этого или нет. Вести её насильно не вариант, обидится… А ещё есть вариант получить заточкой в бок — у Ксено она точно есть, Стэн знает, опробовала на себя как-то. Ждать, когда уснет, тоже идея так себе, Стэн свалится раньше — это факт. Но и сама Ксено домой не поедет, не в ближайшие шесть часов наверняка. Итак, как отвлечь супругу-трудоголичку и ускорить процесс усталости и в последствии засыпания? Давай думай, Шнайдер. Мозги в присутствии Хьюстон, конечно, отключаются, но не на всё время, так ведь? Стэн встает с колен Ксено и убирает стулья на место, старается сильно не шуметь — негоже отвлекать ученого в пяти шагах от нового открытия — а там и Нобелевка, гляди. По-джентльменски снимает потертую джинсовку и вешает её поверх лабораторного халата Сэнку. Сдув выпавшую пшеничную прядь волос с лица, она шарит себя по карманам, выудив оттуда телефон, открывает первое приложение. — Черт, Стэнли, можно тише? — раздраженно шипит Ксено, когда по пустому кабинету разливается приятная мелодия. Стэн откладывает телефон на полку одного из шкафчиков. Подходит к Хьюстон со спины, ставя руки ей на плечи, и наклоняется ниже, целуя в макушку. Ксено игнорирует, только цокает недовольно. Ладони проходятся по макушке вверх-вниз, зарываются в белокурые волосы, немного портя прическу. Стэн снимает фиолетовый бант, медленно, прядь за прядью, расплетает небольшую косу — волосы сразу вьются и напоминают длинный ворс какого-нибудь дорогущего ковра. Уложенные лаком волосы все еще мягкие и покладистые — в руках Стэнли и вовсе самые нежные и гладкие. Она расчесывает пряди пятерней, проводит нарочито медленно, а когда недовольное пыхтение прекращается, выпутывает руки из плена локонов и смещает их чуть ниже — на надплечье и шею. Массирует уже там, нежно оглаживая белый воротничок идеально выглаженной рубашки. Синяя ручка выпадает из чужих рук, скатываясь по столу и стукаясь о кафель пола, но Уингфилд с места не подрывается, лишь расслабленно мычит и подставляет шею под поцелуй — отклоняет голову немного вбок, к плечу. Поцелуй приходится чуть ниже линии челюсти — достаточно высоко, чтобы не испачкать белый ворот. Усталость накатывает тут же, Ксено припускает веки. — Две минуты сорок три секунды, — чеканит она, едва фыркая. — И ни секунды больше. Две минуты сорок три секунды — ровно столько осталось до конца мелодии, что включила Стэн. Она хотела было удивиться, но только пожала плечами, вспомнив, какая вычислительная машина загружена в голове Хьюстон. Две минуты — значит, две минуты. Стул отодвигается с характерным скрипом железа о пол. Наконец, Стэнли удаётся поднять Ксено с места, и она тут же обнимает её за талию, притягивая ближе к себе. Хьюстон послушно жмется ближе, обхватывая тонкими изящными руками шею Стэн. Она не смотрит ей в глаза — почти сразу укладывает свою голову той на грудь и расслабляется, давая Стэнли вести. Раз-два-три. Шаг за шагом. Под эту песню они танцевали в старшей школе на выпускном. Ксено тогда ломалась и не хотела уходить с нагретого места за столом, но все же согласилась. На ней было самое лучшее платье — и даже не черное или белое, а бирюзовое, с черной лентой-пояском. Расширяющеюся подол в пол и корсет без рукавов, вместо которых на красовались длинные чёрные перчатки. Рюши на платье развивались при каждом шаге, делая Ксено похожей на греческую богиню. Стэн до сих пор помнит, как стучали её высокие лодочки без каблука — дорогие и модные в то время. Блестящие тени и бледно-розовый блеск для губ, позже потемневший от бордовой помады Стэнли… И она, такая неземная красавица, согласилась на танец со Стэн. Тогда это казалось чем-то непостижимым, даже невозможным в какой-то мере. И Стэнли чувствовала себя самым настоящим победителем, ловя недовольные, удивлённые и раздражённые взгляды учителей и одноклассников — но как же хорошо это чувствовалось. Сливовое платье Стэн идеально подходило под платье Ксено. Так гармонично и красиво. И музыка, она тоже подходила тогда идеально. Хьюстон вела, а Стэн послушно следовала за ней, стараясь не оттоптать ноги в черных лодочках. Они танцевали под эту мелодию на свадьбе. А потом и дома, просто так — включив колонку и поставив ту на повтор, не прерывая объятий минут пятнадцать, пока танцы совсем не потеряли значения, перерастая во что-то большее, что обязательно требовало горизонтальную поверхность под собой. Стэн сжимает талию Хьюстон и тихонько шепчет нежности — какая Ксено у неё красивая, самая лучшая, любимая, самая-самая во всех областях. В ответ вторая тихо мычит, будто подтверждает слова Шнайдер. Раз-два-три. Стэн замечает, что движения Ксено становятся менее ритмичными, а голова слегка опускается. Раз… два… Ксено что-то невнятно мурчит и окончательно тает в объятьях Стэнли. Раз… Стэн осторожно берёт на руки уснувшую учёную. С лёгкой улыбкой на губах она достаёт ключи из кармана белого халата. Не забывая взять с собой вещи Ксено и свои собственные — выходит из кабинета, закрывая его за собой. Завтра Хьюстон останется дома. И послезавтра тоже. А возможно, Стэн даже сможет организовать ей недельный отпуск, чтобы они могли просто поваляться в кровати, вкусно поесть и, конечно, ещё немного потанцевать.