о непрактичности

Книга в руках и кофе на столе — гармония выходного дня, которую ничто не может нарушить. — Да Бездна тебя раздери! Кроме, разве что, Кавеха — мельтешение пёстрое, ругань отборная — вертится у зеркала добрых двадцать минут в попытках разобраться с волосами — не очень, вестимо, успешно. Косы не плетутся, заколки не держатся — не слушаются пальцы от недостатка сна и переизбытка нервов. У него встреча с клиентом — проект важный, амбициозный, весомый — ночи работы, недели метаний, и все кульминацией сегодняшнего дня. Кавех чертыхается снова — забористо, витиевато — чудеса словарного запаса, и аль-Хайтам, перелистнув страницу, роняет лениво: — Тебе стоило бы просто подстричься. Кавех бросает на него из-за плеча такой взгляд, словно аль-Хайтам предложил ему сунуть голову в пасть тигру-ришболанду, и не отвечает никакой словесной шпилькой только потому, что его рот занят шпилькой настоящей, которую он удерживает между зубов. Аль-Хайтам едва ли отрывает взгляд от книги в своих руках, но представляет это всё достаточно живо — блеск возмущённый глаз, морщинка меж нахмуренных бровей, росчерк поджатых недовольством губ — щедрость широкой души в живости мимики. Пожимает плечами. — Что? Твоя длина очевидно непрактична. — Не всё в мире должно быть практичным. Иногда практичностью приходится жертвовать ради красоты и эстетики! Судя по тону, Кавех закатил глаза — аль-Хайтам поднимает голову, чтобы все же взглянуть на него — руки в бока, горящий взгляд и расстрёпаные по плечам волосы — светило и лев Кшахревара как он есть. — Ты классифицированный архитектор, Кавех, ты лучше кого бы то ни было должен понимать, что. . — Ой, перестань бубнить мне под руку! Перебивает и отмахивается — не хочет слушать, не хочет слышать — не то не улавливает посыла за едва не прозрачной вуалью слов, не то мастерски делает вид. Аль-Хайтам делает глоток кофе под болезненное шипение Кавеха, когда тот спустя еще минуты своих мучений раздражённым движением руки сдергивает неровно вставленную заколку вместе с золотыми нитями вырванных волос. Цокает языком досадно — кофе слишком горячий — и зовёт снова: — Кавех, — тот разворачивается и уже собирается плюнуть очередным ядовито-раздражённым, но аль-Хайтам действует на опережение, — подойди, я помогу. — Ты что? — вздёрнутая бровь, взглядом невпечатлённым — сарказм и усталость, — отличная шутка, Сайно бы оценил. Аль-Хайтам откладывает книгу — верх серьезности, какие шутки — и Кавех запинается, в момент теряясь — у него запасов язвительности на каждый возможный его выпад — и ничего против безоружно протянутой руки. — Что, самолично обстрижёшь мои непрактичные волосы? И смотрит — подозрительно-подозрительно, щурит карминовые свои глаза, словно и правда ждёт, что аль-Хайтам сейчас из воздуха материализует ножницы и посягнёт на святыню его неприкосновенной красоты. Удивительно, как при всём своём доверии к миру — необъятном и неоправданном — от аль-Хайтама он словно не перестаёт ожидать подвоха. Они встречаются глазами — схождение параллелей — Кавех колеблется, взвешивает все за и против, словно на плечи ему легла судьба всего Сумеру, если не целого Тейвата, и аль-Хайтам терпеливо ждёт– фыркает, вздёргивая подбородок, и опускается на ковёр перед сидящим на тахте аль-Хайтамом, скрещивая длинные ноги — и в каждом движении — неуловимая грация снизошедшего до простых смертных божества. У аль-Хайтама дёргает уголок губ — что-то между нервным тиком и задавленной улыбкой. От волос Кавеха пахнет падисарами. Интересно, как Кавех — всплески эмоций, вдохновение и порывистость в сути своей — находит стабильность в чем-то столь обыденном, как отдушка масла для волос, неизменная со времён Академии. Когда-то аль-Хайтам был почти уверен, что у него аллергия на запах падисар. Это казалось наиболее логичным объяснением, почему, стоило Кавеху появиться рядом, обдавая всех вокруг этим сладковатым ароматом, у аль-Хайтама перехватывало дыхание и начинала зудеть кожа на руках. Глупость и невежественность в обёртке мнимого гения — в молодости аль-Хайтама осталось немало весьма спорных суждений и даже откровенно провальных решений. Прочесать спутанные чужими нервными пальцами пряди и начать плести от виска косу — руки двигаются сами, удивительно, как некоторые вещи просто остаются в памяти, пускают в ней корни и цветут. Так цвели в Саду Разан нежная зелень и тёплая юность, голову пекло — солнце — прямо над головой и меж неуверенных робких пальцев золотым шёлком вытрепавшихся из тяжёлой косы прядей. Подушечки пальцев задевают обнажённую шею — кожа теплая, почти горячая, ожидаемо, Кавех всегда — о тепле, о каком-то внутреннем пламени — вдохновение и разрушение. Прикосновение колет ладони и пускает волну по чужим напряжённым плечам — Кавех вздрагивает шумным выдохом, гнёт шею — выступает вперед трогательная геометрия позвонка с родинкой. — Щекотно, — бормочет Кавех оправданием. Аль-Хайтам замирает — обдумывание ответа, перебор возможных слов на самом кончике языка — и так ничего и не говорит, потому что вмешиваться в чужие разговоры, в общем-то, довольно грубо. Возвращается к причёске. В этом есть что-то медитативное, и не будь их отношения столь натянутыми, может быть, это можно было бы сделать частью их рутины. К сожалению, у всего есть свои лимиты, особенно — у проявляемой друг к другу мягкости. — Тебе правда не нравятся мои волосы? Кавеху молчать — сложно, почти невыносимо, слишком много мыслей в светлой голове роится без возможностей выхода, нужно избавляться хотя бы от части — и он говорит, вероятно, первое, что попадается под язык. Интересный, однако, выбор темы — способность Кавеха приходить к неожиданным выводам всегда поражает, его разум и его мысли — загадка, которую аль-Хайтам едва ли когда-нибудь раскроет полностью — может, и к лучшему. — Я не говорил, что они мне не нравятся. Кавех запрокидывает голову назад, его затылок прижимается к колену аль-Хайтама. — Ты назвал их непрактичными! Возмущения — в голосе, блеске глаз — столько, словно это явилось самым страшным оскорблением, которое аль-Хайтам только мог нанести его ранимой творческой душе, и — ах, если бы. — Да, потому что это так. Они мешают. Рассыпаются по плечам, липнут к влажной от жары коже, спадают на лицо и глаза — аль-Хайтам иногда считает раздражённые фырчки в попытках сдуть непослушные пряди, и пытается просчитать в голове идеальный промежуток, чтобы собственной рукой их заправить за ухо — жаль, что математика и расчёты, все-таки, не его. — Ну вот! Триумф отражением в рубиновых гранях, понятный одному только Кавеху, Аль-Хайтам — смирение в тихом вздохе — давит пальцами ему на затылок. — Не вертись, я почти закончил. Кавех, как ни странно — притихает действительно, позволяет спокойно завершить работу, неизменные его красные заколки — финальными штрихами на златое полотно, закрепляя непослушные концы, прежде чем убрать руки, пальцами сквозь пряди без необходимости напоследок — слабость есть неизменная часть человеческой природы. — Всё. Приговором, Кавех — свободная птица, выворачивается из-под остатка касаний почти поспешно, выпрямляется в рост и замирает у зеркала. Изучает собственное отражение и крутит на палец одну из свободных у лица прядей в крайней задумчивости, аль-Хайтам — ждёт — вердикта — привычных придирок, очередного недовольства, но дожидается только: — Выглядит. .хорошо. Спасибо. В голосе Кавеха сквозит что-то смутно знакомое — может быть, искренность, и лицо у него — сложное-сложное, словно он прямо сейчас пытается постичь всю мудрость, хранимую Властительницей Кусанали. Пытается просчитать, вероятно, сколькими жизнями он теперь обязан за обращённую к нему доброту. — Рад, что ты помнишь, что такое базовая вежливость, — аль-Хайтам хмыкает и тянется к оставленной без внимания книги, — но лучше сделай мне новый кофе, мой уже остыл. — У меня нет на это времени! Меня ждёт клиент! Кавех взвивается с готовностью, ведётся на провокацию осознанно — руки в бока и горящий взгляд — на часы. Аль-Хайтам невозмутимо жмёт плечами. — Я сделал тебе причёску, ты сделаешь мне кофе. Это честный обмен. — Ах, ну конечно, как я мог забыть, что Великий Секретарь ничего не делает без выгоды для себя! Удивительно, что за все годы на Хараватате вас не обучили такому простому слову, как «бескорыстие»!. . Минуты спустя Кавех — вспушенные цветные перья — выходит из дома, оставив после себя благотворную тишину и чашку на столе перед аль-Хайтамом. Аль-Хайтам переворачивает страницу и протягивает руку к цветной керамике, чтобы сделать делает глоток — в нос отголоском с пальцев прокрадывается запах падисар, и уголки рта изгибаются оттенком довольства — кофе идеальной температуры.