«Сипуха»

Седое в джинсах от кутюр: Абсурд, карикатура. Смешно... в стране мультикультур Закончилась культура И свет погас, и гроб готов, И мне клауд-грустно: В стране Eсенинских стихов Закончилось искусство. Теперь зола лежит одна, Как ни вороши, ни ищи — ни души. Гори, гори, моя страна. Не туши, ой, не туши, не туши... *** Кирилл стоял чуть поодаль. На холме, словно охранник, высились стены храма. Выбеленные, как лист бумаги, с протёртыми, словно блюдца, куполами, которые ловили каждое пролетающее над ними облако и отражали солнечный свет. Чуть дальше, за храмом, уже простиралось, словно сшитая из квадратиков скатерть, кладбище. Оно старое. Ещё до революции. Всеволод присмотрел его ещё задолго до своей кончины и написал об этом в завещании. Кирилл уже и припомнить не мог, чем ему так приглянулось это место — не то тихой, непримечательной природой, не то развернувшимся полотном ясного неба, не то спрятанными за низенькими цветущими деревцами просевшими полусгнившими крестами со стёртыми табличками. Но чем-то оно ему точно понравилось. Кирилл вздохнул сырой воздух в грудь, с напряжением глядя на церковь. Точно. Недавно прошёл дождь. Он повозмл тряпком по грязи, переступая на чуть обгрызанный по краям, но всё же асфальт и вновь поднял встревоженный взгляд — из церкви, словно конвой, поминающий царя, пробивались родственники и те, кто пришёл почтить память покойного богача — коллеги, а ещё столпившиеся гурьбой журналисты вновь налетели на идущих людей. Их всё же не впустили в церковь на отпевание, но до конца огородить покойного от внимания прессы не получилось. Кирилл откашлялся. Юноша наконец медленным шагом пошёл вниз, к чёрной затанированной машине. В церковь он всё же не пошёл, в конце концов его с малых лет воротило от запаха ладана, от хныкающих женщин по углам, от напряжённых взглядов икон, пялищихся на него, будто пытающихся пригвоздить к полу, а больше всего ему становилось тошно от того лицемерия. Кир знал, как отзывались о его отце в массе — многие понимали, что старик вышел из преступных кругов, кто-то с тех времён припоминал Всеволода недобрым словом, а для кого-то он стал противным начальником, очередным богатеем... А теперь речь читают и плачут. Нет, не сказать, что именно этот батюшка из именно этой церкви сказал что-то плохое в сторону покойного, но температура по палате была понятна. И сейчас Гречкин понимал, что он едва ли мог обвинять этих людей. Скорее-всего за время юности отца чей-то сын не вернулся домой, скорее-всего чья-то дочь потеряла работу из-за его очередного "сокращения", скорее-всего из-за попыток отца дать взятку за каждый его промах где-то корчат рожи не только детдомовские дети, но ещё и другие граждане как и живущие в Петербурге, так и по всей стране. И масштабы того, насколько и он, и его отец могли быть презираемыми в обществе, настигли Кирилла только недавно. Да, не они лично забрали из рук простых рабочих деньги, даже больше — отец сам упорным трудом выгрыз дорогу в богатую жизнь. Правда, привычки бедных ещё остались — при жизни Всеволод всё ещё с дрожью вспоминал свою жизнь и маленького Кира попрекал в "не таком" поведении — то он был транжирой, то не ценил его, то "воспитал на свою голову недоумка" и прочее, и прочее. Особенно Кир с дрожью вспоминал первые годы после смерти матери. Он-то тогда и понял, что церкви, в общем, не любит. Вот ты стоишь, маленький, а вокруг тебя серьёзные взрослые, что выстроились по разным сторонам, словно жандармы, лишь выше поднимают носы и слушают речь батюшки, словно какого-то президента. Отец тогда постарался — дорогой гроб, из хорошего дерева, блестевший от лака был покрыт белыми цветами и лентами, тянущимися вдаль, словно подол платья. Будто там несли не уже мёртвую женщину, не чью-то жену, мать, чьё сердце вот-вот да забьётся, а невесту. И внутри церкви ещё было так светло — гроб прямо купался в солнце и был исцелован им, это Кирилл точно помнит. Помнит ещё и мамину могилу. Ей при жизни нравился её семейный домик в старой части Бахчисарая и потому и похоронена она была где-то там, спрятанной в кустах можжевельника. Всеволод тогда долго договаривался, вывалил не одну гору денег, но памятник всё же поставили — мраморный такой, красивый, а на нём молодая женщина, тоже из мрамора. Лежит, купается в лучах крымского солнца и улыбается так нежно и почти незаметно — только ямочки чуть появились. За содержание памятника, конечно, исправно платили и платят, но отец не захотел быть похороненным рядом. Крым ему, в общем-то, никогда не нравился, как и можжевельник. Гречкин, перебирающий в голове все свои мысли на этот счёт даже не заметил, как дошёл до машины. Лишь огляделся, убедившись, что все, кто должен был пойти на кладбище, пошли туда ровной цепочкой, спрятав за увешанными головой платками и лысыми - полулысыми макушками гроб, благополучно уже завернули туда и скрылись меж неровного ряда крестов и вздохнул. Наконец-то эта процессия, ради которой пришлось пыхтеть без устали пару дней, чтобы похоронить старика достойно, закончилась. Дальше и без него разберутся. Дёрнув ручку машины быстрее, чем успели среагировать оставшиеся журналисты, не успевшие догнать своих сородичей в этом шествии, Кирилл залетел на заднее сиденье машины, сказав водителю, чтоб тот трогался. Хватит с него процессий, ритуалов и похорон на оставшееся время. Достаточно. *** Он опускается в воду. Она тёплая, почти горячая и почти обжигает светлую кожу. Кирилл плюхается наконец в ванную, оперев худую спину с выпирающими позвонками о белый бортик и запрокидывает голову, вдыхая полной грудью разгорячённый парами воздух. Всё наконец закончилось, но он понимал — за пределами этой комнаты, в доме, в квартире, на улице, в кабинете его будет ждать оставленное наследство. И, видите ли, детям от богатых родителей могут переходить не только деньги, но ещё и ответственность за компанию. Нет, Кирилл считать умел, школу закончил и вроде бы даже прикидывал, какие из скидок в магазинах — чухня для глупых людей, не достойная внимания, а какие и правда выгодные, но этих его знаний с трудом хватало на полное понимание того, а что вообще делать с оставленным для него наследством. То есть, да, часть обязанностей опять делегировать на подчинённых, но от общей массы работы это слишком мало и вообще не значит ничего. Так помимо того, что этим нужно научиться управлять, всё тот же бизнес нужно не увести в минус, как минимум оставить доход в том же состоянии, а в идеале — приумножить в разы. Рынок и так тряхнуло после смерти отца, а тут ещё и сын пришёл на смену, то есть по совместительству неудачный кандидат в главные герои мюзикла "Иисус Христос — суперзвезда" и сидящий на всевозможных лекарствах человек. Иуды только не хватает и тридцати серебряников, чтобы прям по классике всё было. Кирилл закрывает лицо руками, понимая то, что он вообще не так видел свою жизнь. Возможно, да, пару лет назад он и представлял из себя непонятно что, непонятно где и непонятно как существующее, но всё происходящее сейчас явно чересчур. Всё случилось слишком быстро и в темпе такой чечётки, что ком вставал в горле. И всё, главное, в духе Всеволода. Старик даже умереть не мог по-нормальному, не попытавшись убедить Кирилла в собственной ничтожности и несостоятельности как личности. Правда, Гречкин-младший и без него это прекрасно понимал, но ничего. Лишнее напоминание. Кирилл вздыхает и вновь затихает, понимая насколько вообще всё происходящее, ну, противное. У него с трудом есть силы, чтобы волочить своё худое угловатое дело от кровати до холодильника и в уборную, редко — вылезти на улицы Питера, чтобы приехать к врачу и назад. А тут компания, миллиарды денег и такая же тонна ответственности. Гречкин выползает из ванной минут через сорок, когда отмок и надышался так, что даже сердце начало заходиться в непонятном быстром темпе. И в полутьме квартиры он поймал себя на том, какой же всё-таки маленькой является его жизнь. То тут, то там в тёмных углах мелькал силуэт мертвеца, то под струящимися до пола занавесками стояла чья-то ровная худощавая спина с прямой идеальной осанкой, которую Кирилл боялся с детства. Доказательство того, что он даже взгляда от родителя был не достоин. И сейчас он вновь маленький мальчик. Только не попавший в уютное гнездо, где его просто аккуратно отчитают, но всё равно прижмут к тёплому сердцу и погладят по худощавым плечам, а птенец, выброшенный и взрощенный в металлических тисках, за каждым шагом, словом которого был такой надзор, что и НКВД, и GeStapo, и КГБ, и кого ещё там проклинают с прошлых лет, мирно сидели бы в сторонке. И вот сейчас, по полу этой квартиры ступал всё тот же птенец, просто оперившийся, но не научившийся должным образом летать. Он клевал, клевал то, что приносили ему подобие гнезда, но долгожданного полёта под трепетными взорами родителей так и не случилось. Оставшийся родитель говорил, что крылья сами по себе сломанными были, а сам Кир даже вылезать не хотел за пределы "гнезда". Он останавливается. Перед входом в спальню перед ним стоял мертвец. Будто Всеволод вытащил свою костлявую тушу из могилы, доплёлся до квартиры и заботливо тянул к нему руки — такие же старые, костлявые, покрывшиеся паутиной морщин. И худые угловатые пальцы тянутся к его, Кирилла, лицу, чтобы огладить. — Немощь, — стучит полусгнившими зубами мертвец, не сводя с Гречкина холодного взгляда. А тот даже шевельнуться не может, лишь смотрит вытаращив глаза, как напуганный заяц и жадно вдыхает запах гнили, чувствуя, как к горлу подкрадывается тошнота. — НЕМОЩЬ! Крик прогремел по стенам квартиры, словно сотня забивших в одну секунду барабанов. Кирилл с тихим визгом падает наземь, прикрыв голову руками и старается хотя бы дышать и не думать, что перед ним его покойный отец прямо сейчас, словно оживший ужастик сошёл с кинопостеров и мило поселился в квартире. — Нихрена без меня не можешь, — со смрадом раздаётся хрип. Мертвец даже не двигается с места, лишь опускает косой, пустой и стеклянный взгляд на свернувшуюся фигуру Кирилла. — Ты этими руками только рушить можешь, какая компания, какие люди? Неудачник, блудливый кобель, лучше бы от тебя в тот день ничего не осталось. Одна гниль из тебя, лучше бы ты сдох ещё ребёнком, чтобы проблем лишних не натворил. Подумаешь, не родила бы твоя мамаша — родила бы другая! Я так старался, чтобы взрастить тебя, урода, и ничего взамен не получил! — скрипящий голос уже находился будто бы над его ухом. — На, папенька, гробик тебе заколоченный, чтоб не мешался, — труп хрипло и сбито смеётся, смердя над лицом Кирилла. — Кушай, не обляпайся только. Гречкину правда становится страшно. У него заходится в грудине сердце, колотя по рёбрам, словно бешенное, он даже не может нормально вздохнуть — получается лишь открывать рот, словно рыбка, выброшенная на сушу. Всё, что может он — лежать, свершувшись, словно эмбрион и прикрыть руками голову, чтобы хотя бы не видеть костлявое лицо, свесившееся над ним, будто коршун, любопытно разглядывающий свою добычу. И вот оно — всё родительство. Он опять маленький ребёнок, только вместо заботливой матери или отца, в защитном жесте прижимающим его к груди, над ним только каратель, его личный палач, которому даже из пучин ада противно к нему потянуться и его защитить. И это вся его жизнь — неправильная, вывернутая наизнанку. Её встряхивали не один раз, пинали и бросали, словно надоевшую игрушку, а вместе с нею колотили будто и самого Кирилла. Так он и оказался снова им. Ребёнком. Мертвец затихает. Явно не получив нужной реакции, тот лишь вернулся в прежнее положение, даже не смотря на свернувшегося в клубок сына, которого съела паника, поглотила и заботливо обняла так, что даже удушила. У него есть своя забота — вечность. Вечность прибыли, вечность радости после жизни и вечность, чтобы продолжать наблюдать за Кириллом и осуждать его. И плевать, что скоро Кирилл поймёт, что никакого мертвеца здесь не было, никто на него не кричал и не смотрел своими стеклянными глазами. Всеволод так и останется его личным скелетом и олицетворением ненависти к себе, спрятавшемуся в углах, в потёмках и за плохо освещёнными поворотами. Он будет жить, продолжая держать его в своих руках, словно новорожденного малыша, только не будет в том жесте ни заботы, ни радости от новой жизни, а лицо его будет настолько обезображенно, что в один момент Гречкин даже перестанет узнавать в нём своего отца. *** Чернеет рэп столичных тус И северных окраин, И в чёрной рясе я молюсь И слышит бог мой «amen». И видит бог блестящий крест, Но, знаю, не поможет, Ведь слишком мало белых мест На моей чёрной коже. Теперь зола лежит одна, Как ни вороши, не ищи — ни души. Гори, гори, моя страна. Не туши, ой, не туши, не туши.