«Сипуха»

Мой самурай сегодня в темнице, Мой самурай — чёрные ресницы. Не увядай, сакуры цвет в саду.. Брошу семью сына и мужа, Буду с тобой в пекло и в стужу Рядом шагать и покорять Японию-мать! Ятиму впервые страшно. Квартира, до этого хоть капельку напоминавшая место, где жили люди, стала в один миг чужой, необитаемой. Будто человек отсюда ушёл давно, а через ставни уже давно ворвался холодный морозный воздух, покрыв углы подоконника инеем. Потёкшие обои вокруг него, пыльная советская мебель, висящие стёртые фотографии и осыпавшаяся янтарная картина — всё это напоминало ему скорее гротескный образ из ужастика с уклоном на Союз, чем реальность. Даже тиканье часов било по ушам, словно набат церквей. Он попытался сделать шаг. Суставы будто окоченели. Каждое движение давалось ему с титаническим трудом и когда тот наконец подошёл к залу, то сглотнул. Мужчина поднял взгляд наверх. Над ним, словно судья, висела небольшая иконка с деревянной рамкой, которую они купили давным-давно. Лик Христа, его очи будто глядели на самого Ятима, будто были для него высшим судом. Грозный, непоколебимый — тот бил прямо в рёбра, в солнечное сплетение и заставлял упасть наземь, прилипнуть к полу, стать лмшь небольшой липкой кучей на скрипучих досках и после — вмёрзнуть в них, стать частью этой квартиры. Время шло. Опять тиканье часов. Ни детского смеха, ни включённого телевизора, ни кипящего чайника — ничего, что хоть сколько-нибудь напоминало обжитое гнездо. Лишь тишина, гнетущая тишина, какая бывает лишь у покойников. Ятим медленно поднимает взгляд, но не поворачивается — сквозь шторы на него пятнами ложится дневной свет, но за окном тишина. Ни машин, ни птиц, всё застыло, всё замёрзло. Он делает дрожащий вздох и смеет повернуть голову слегка в сторону, почти сразу замечая аккуратную женскую фигуру. Она сидела на кресле, в аккуратном платья, сложив руки на книге, лежащей на коленях и опустив взор. — Фатима, — на секунду расслабленно вздохнул мужчина, подскакивая к ней. — Фатима, я здесь, что случилось? Где все? Они куда-то вышли, да? А чего вы окна не закрыли? За малую не боитесь? Тут холод мертвецкий. Ятим напоминал собою безумца, оголадвшего, впервые дорвавшегося до миски еды, он никогда доселе не был так рад своей жене. Он не был так рад видеть её вот такую — аккуратную, спокойную, будто прелестная куколка, попавшая к нему в руки. Только одно смущало — тишина. — Фатима, ну что ты, обиделась? — лихорадочно шепчет Ятим, потянувшись к её собранным волосам, чтобы огладить заплетённые в пучок пряди. — Обиделась, да? Помню, обиделась. Ты так на меня кричала, так кричала! А я же говорил, что всё в порядке будет, что я с этой только расправлюсь и заживём как раньше. И дочка наша в порядке будет, и жизнь ей самая лучшая! И на отдых летать будем. Вот куда ты хочешь? Крым? Сочи? Турция? Эмираты эти? Всё дам, всё завоюю! Я же только для вас, глупенькая, а ты говорила, что я втянулся... Что не выберусь потом из этого, криминала, а я выберусь! Честно-честно выберусь! И дочка наша почтупит не знаю там в МГУ или куда там поступают и ты получишь все украшения мира. Ну заживём мы, Фатима, как заживём! Никто так не будет жить! И всё наше! Оно же нам нужнее, так? Оно же наше по праву. Ятим жадно облизнул губы, но жена была недвижима — продолжала смотреть из-под полуприкрытых век на раскрытую книгу. Тогда закралось сомнение. Она правда была недвижима, правда была словно куколка, которая ему не ответит. —Фатима-а, — лелейным голосом произносит он, качая головой. — Что же ты меня уже обижаешь? Я же всё для вас хочу, чтобы вы у меня главными красавицами были, чтобы все жемчуга ваши, чтобы вы сами блистали словно изумруды! Да Хозяйке Медной Горы или как там ту бабу звали, не снилось! Все богатства будут наши! Он тянется к её губе, проводя по ней большим пальцем и замирает. Ятим надавливает чуть больше и замирает — её кожа стиралась, словно мел. — Фатима? Мужчина крепче хватает её за голову, стремясь повернуть к себе, но та не поддаётся. Он пыхтит, кряхтит, тянет, но не может сделать ничего. — Фатима! Крик звенит в этой морозной тишине. Ятим тянет, пытается повернуть, сдвинуть, но лишь пачкает свои пальцы, а после не скупился на весь свой гнев — вот первая трещина пошла по тонкому женскому запястью, вот изгиб шеи покрылся паутиной, вот уже откололся кончик роса и обломались фаланги пальцев. — Сука, вот так ты хочешь? Сама уйти и дочку мою забрать? Чего тебе, блять, мало? Подумаешь, преступник, кто сейчас не преступник? Времена и нравы такие! И я не согласен на то, чтобы такая мразь как Тесса имела всё! Не согласен! Слышишь, блять? Чем она лучше?! На секунду он замирает — от женской фигуры не осталось ничего, он лишь прижимал к себе побитую статую, пачкая остатками её "краски" собственную футболку, штаны и кожанку. — Ничего, ничего, сама прибежишь, когда дочурку нечем кормить будет. Посмотрим, мразь, как после этого будет. Боишься меня? Ну и правильно. Злой мандарин династии Цин — С ним подружиться ты поспешил: Чувствую я, он нас с тобой разведёт.. Вот бы не знать, что это такое, Вот бы уснуть с тобой в маковом поле. Алый рассвет песню твою допоёт..