Отчаянная

Трансгрессия разорвала пространство вокруг Ванессы с треском, словно ломающаяся кость, словно резкий взрыв внутри черепа… Она ощутила, как ее тело выворачивается наизнанку, как мир распадается на миллионы осколков, прежде чем вновь собраться, но уже в другом месте. Девушка рухнула на ноги, едва удержавшись от падения, словно кукла, чьи нити внезапно оборвались. Воздух здесь был густым и теплым, пропитанным запахом эля и ароматом еды — контраст до боли резкий после ледяного дыхания смерти, которым был пропитан дом Реддлов. Эти запахи жизни сейчас казались ей чужими, почти оскорбительными, после того, как она окунулась в смрад смерти. Ванесса, шатаясь, словно пьяная, побрела к дальнему, самому темному столику в углу. Ноги подкашивались, колени дрожали, как осиновые листья на ветру. Она опустилась на жесткий деревянный стул и обхватила себя руками, пытаясь унять озноб, пронизывающий до самых костей. Но дрожь не унималась, словно припадок. В Дырявом Котле царила обычная вечерняя суета. Шумные посетители наслаждались элем и дружеским общением, не подозревая о тьме, едва не поглотившей мир за стенами этого уютного убежища. Смех, звон кружек, приглушенная музыка — все это казалось Ванессе нереальным, далеким, словно доносилось из другого мира. Она чувствовала себя отстраненной, словно призрак, наблюдающий за жизнью из-за толстого стекла. В глазах все еще стояла зеленая вспышка Авады Кедавры, перед глазами вновь и вновь возникали безжизненные тела Реддлов, их застывшие, остекленевшие глаза, устремленные в никуда. Тошнота вновь подступила к горлу, на этот раз сильнее, обжигая кислотой. Она сглотнула, с усилием подавляя рвотный позыв. Пальцы, вцепившиеся в край стола, побелели от напряжения. Страх, ледяной, парализующий, сковал ее, лишая способности мыслить, чувствовать что-либо, кроме животного ужаса. Она была как загнанный зверек, попавший в капкан, — беспомощная, дрожащая, обреченная. И тут, словно по знаку судьбы, дверь Дырявого Котла с грохотом распахнулась, впуская внутрь порыв холодного ночного воздуха и его… Тома Реддла. Он стоял на пороге, словно само воплощение тьмы, вторгшееся в островок света и тепла. Контраст был поразительным и пугающим. Его фигура, высокая и стройная, казалась еще темнее на фоне теплого света бара. Лицо, обычно безупречное и аристократичное, сейчас было непроницаемым, словно высеченное из камня. В глазах — холодный, зловещий блеск, от которого кровь стыла в жилах. Вся атмосфера Дырявого Котла словно померкла, съежилась, словно испугавшись его внезапного появления. Ванесса замерла, словно парализованная. Сердце пропустило удар, а затем заколотилось с бешеной скоростью, отзываясь болезненной пульсацией в висках. Она хотела вскочить, бежать, спрятаться — но ноги не слушались, словно приросшие к полу. Она была словно кролик, завороженно смотрящий на приближающегося удава. Реддл медленно, не отрывая взгляда от Ванессы, двинулся к ней, словно хищник, крадущийся к своей добыче. Каждый его шаг отдавался гулким эхом в ее ушах, хотя в баре по-прежнему шумели и смеялись, не замечая надвигающейся угрозы. В мгновение ока, словно тень, он оказался за ее спиной. Грубые пальцы впились в ее плечи, сжимая болезненно, лишая возможности пошевелиться. Горячее дыхание опалило ее ухо, и тихий, зловещий шепот, полный угрозы, прозвучал прямо над ней: —Дернешься, и кровь потечет рекой, но уже не маггловская… В голосе Реддла не было ни тени сомнения, ни колебания. Только холодная, расчетливая жестокость, от которой внутри все похолодело. Ванесса поняла — он не шутит. Он убьет их всех. Всех этих невинных людей, веселящихся и пьющих эль, лишь для того, чтобы доставить себе удовольствие. От одной этой мысли ее затошнило еще сильнее. Ответственность за их жизни легла на ее плечи непосильным грузом. —Чего ты хочешь добиваешься?—прошептала она, голос ее дрожал, едва слышный. —Ты пойдешь со мной,—прозвучал ответ, жесткий и безапелляционный,—Сейчас же. И если ты вздумаешь кричать или сопротивляться… Это место взлетит на воздух, вместе со всеми, кто в нем находится. Поняла? Ванесса кивнула, едва заметно, но Реддл почувствовал ее согласие. В его хватке появилась едва уловимая расслабленность. —Умница,—промурлыкал он, словно ласковый кот, но в голосе сквозила змеиная фальшь,—Такой послушной ты мне нравишься гораздо больше… Он отпустил ее плечи, но не отступил, оставаясь опасно близко, словно тень, неотделимая от света. Реддл с притворным сочувствием смотрел на Ванессу, изучающе оглядывая ее бледное, измученное лицо, дрожащие губы, огромные, полные ужаса зеленые глаза, в которых еще теплилась искра жизни, которую он собирался погасить. Довольно красивая. Умна, это очевидно. И чистокровная, что несомненный плюс,—мелькнуло в его голове.  Жаль портить такой экземпляр,—в уголках его губ промелькнула едва заметная, холодная улыбка, словно улыбка хищника, предвкушающего легкую добычу. Но что поделать? Жертвы неизбежны. А она сама выбрала свою судьбу, оказавшись не в то время, не в том месте. Классическая трагедия. В его глазах не было ни сожаления, ни раскаяния — лишь холодный, расчетливый интерес к предстоящей игре, в которой Ванессе была уготована роль жертвы, а ему — роль безжалостного палача. Для Ванессы же его улыбка была хуже любого проклятия, она была предвестником ее неминуемой гибели… Магия Реддла обрушилась на Ванессу, как ударная волна, разрывая воздух вокруг них. Трансгрессия в этот раз была не просто перемещением, а жестоким насилием над пространством и ее телом. Ее словно выворачивало наизнанку, внутренности скручивало в тугой узел. Воздух вокруг нее завихрился, превращаясь в бушующую воронку боли и дезориентации. Мир распался на осколки, калейдоскоп ослепительных вспышек и кромешной тьмы, прежде чем сжаться вновь, выбрасывая ее в ледяную утробу пещеры. Она рухнула на колени, задыхаясь, словно вынырнув из глубины ледяного океана. Воздух здесь был густым, влажным, пропитанным запахом сырой земли и плесени. Влажный холод проникал сквозь одежду, пронизывая до костей, замораживая кровь в жилах. В кромешной тьме, казалось, можно было потрогать тишину — тяжелую, давящую, нарушаемую лишь редкими каплями воды, падающими откуда-то сверху, словно траурный перезвон по надежде. Влажный смрад пещеры душил, вызывая тошноту, напоминая о тлении и разложении. Реддл, словно тень, скользнул в маленькую лодку, покачивающуюся у берега, и жестом, не терпящим возражений, приказал Ванессе следовать за ним. Она подчинилась, словно зомби, лишенная собственной воли, ведомая лишь животным инстинктом самосохранения, хотя даже он, казалось, угасал под гнетом ужаса. Лодка скользила по черной, как смоль, воде, бесшумно, словно призрак. Вокруг царила могильная тишина, нарушаемая лишь плеском весел. Ванесса чувствовала на себе взгляд Реддла, прожигающий, ледяной, словно прикосновение смерти. В этой тьме, в этой зловещей тишине, его присутствие ощущалось особенно остро, давящее, как присутствие хищника, играющего с жертвой перед неизбежной расправой. Каждый взмах весла приближал их к противоположному берегу, к неизведанному ужасу, к ее неминуемой гибели. Сердце колотилось в груди, словно пойманная птица, готовое вырваться и бежать прочь, но бежать было некуда, она была в ловушке. Наконец, лодка коснулась каменистого берега. Реддл вышел первым, грациозно, уверенно, словно владыка этого подземного царства. Ванесса, словно марионетка, дернулась за ним, ноги ее были ватные, непослушные, словно чужие. Перед ними, в центре небольшой площадки, словно на жертвенном алтаре, возвышался каменный постамент. На нем стоял кубок — грубый, необработанный, словно высеченный из самой пещеры, из ее мрака и холода. Внутри кубка плескалась густая, черная жидкость, словно сгустившаяся ночь, а на дне, словно проклятый артефакт, лежал медальон, тускло поблескивая в отблесках невидимого света. Реддл повернулся к Ванессе, и в его глазах, в отблесках темной воды, плясали зловещие огоньки, словно искры ада. На его лице играла хищная улыбка, полная садистского предвкушения. —Пей,—приказал он, голос был ровным, спокойным, но в этой спокойствии звучала стальная хватка, не оставляющая места для мольбы или протеста,— Выпей до дна. Каждый глоток. Ванесса смотрела на кубок, на эту черную, зловещую жижу, и волна ужаса захлестнула ее с новой силой. Инстинкт самосохранения вопил, кричал в ее сознании:  Не пей! Это яд! Это смерть! Он хочет тебя убить! Ее тело отшатнулось назад, инстинктивно пытаясь избежать прикосновения к этой мерзости. —Нет,—прошептала она, голос дрожал, как осенний лист на ветру, едва слышный в этой могильной тишине,—Я не стану… Лицо Реддла не дрогнуло, но маска учтивости и вежливости, которую он так искусно носил, мгновенно спала, обнажив под ней лик чудовища. В глазах вспыхнул ледяной гнев, улыбка исчезла, словно ее никогда и не было, уступив место холодной, безжалостной жестокости. —Ты меня не поняла,—проговорил он медленно, раздельно, каждое слово падало, как капля яда, отравляя воздух,—Это не просьба, глупая девчонка. Это приказ. Последний приказ в твоей никчемной жизни. —Заткнись!—выкрикнула Ванесса, собрав последние крохи мужества, последнюю искру непокорности, тлеющую в пепле страха,—Я не буду пить эту мерзость! Кто ты такой, чтобы… Слова застряли у нее в горле, оборванные криком боли. Реддл взмахнул палочкой, и слово, сорвавшееся с его губ, разорвало тишину пещеры, словно удар грома, сотрясая самые основы ее существования: —Круцио! Боль. Не боль, а ад. Не мучение, а апокалипсис, обрушившийся на нее всем своим весом. Боль, пронзившая ее насквозь, от макушки до кончиков пальцев, словно тысячи раскаленных игл вонзились в каждую клетку тела, разрывая плоть, ломая кости, испепеляя нервы. Боль, которая захлестнула ее, как цунами, выбивая дыхание, разум, саму возможность осознавать себя. Ванесса закричала. Крик вырвался из ее груди, хриплый, истошный, полный животной агонии. Она рухнула на колени, корчась, извиваясь, словно гадюка, раздавленная сапогом. Тело била жестокая судорога, мышцы сводило, словно раскаленным железом. Казалось, что ее разрывают на части изнутри, что ее плоть плавится, кости крошатся, разум распадается на миллионы осколков безумия. В глазах потемнело, в ушах звенело, мир вокруг сузился до точки, пульсирующей адской болью. В этом аду, в этом предсмертном бреду, вдруг вспыхнула мысль — отчаянная, упрямая, как последний луч надежды, пробивающийся сквозь тьму:  Не сдамся! Не позволю ему победить! Буду бороться до последнего вздоха! Собрав последние крохи воли, последние остатки сил, Ванесса, сквозь пелену боли и слез, нашарила палочку, все еще судорожно зажатую в руке. Пальцы дрожали, не слушались, но она сжала ее крепче, словно спасательный круг, брошенный в бушующее море отчаяния. Когда боль на мгновение отступила, словно давая передышку перед новым ударом, она, задыхаясь, еле слышно прошептала, но в голосе звучала сталь, непокорность, ярость: —Экспеллиармус! Заклинание, вырвавшееся из палочки ослабшей Ванессы тут же рассеялось, не в силах противостоять окружающей тьме… Реддл расхохотался. Смех его был холодным, зловещим, лишенным человеческого тепла, словно скрежет камней в пустой пещере. Его взгляд был полон садистского наслаждения, он словно упивался ее мучениями, наслаждался ее агонией, ее бессилием. —Жалкая, глупая девчонка,—проговорил он, медленно, с издевкой, смакуя каждое слово, словно яд на языке,—Ты действительно думала, что сможешь противостоять мне? И, словно в насмешку над ее жалкой попыткой сопротивления, Реддл вновь взмахнул своей палочкой. Но на этот раз заклинание ударило не в нее, а в каменный кубок, стоящий на постаменте, словно на алтаре судьбы. Луч алого света, направленный в Ванессу, ударил в кубок, и тот разлетелся на тысячи осколков, разрываясь с треском, словно крик боли, вместе с черной жидкостью и медальоном, лежащим на дне. Взрыв магической энергии ослепил, оглушил, сотряс пещеру до самых глубин. Яркий сгусток света, пульсирующий, словно живое сердце, вырвался из осколков, заливая пещеру неестественным, жутким сиянием, превращая тьму в зловещую иллюминацию. И этот свет, словно ураган, обрушился на Ванессу, проникая в нее, растворяясь внутри, обжигая до костей, но не раня, не убивая, а словно преображая, меняя самую ее сущность. Ударная волна отбросила ее назад, словно пушинку, швырнув о холодную, каменную стену пещеры. Боль, физическая боль, внезапно отступила, словно испарилась, сменившись всепоглощающей пустотой, невесомостью, странным, неземным блаженством. Сознание ускользало, словно песок сквозь пальцы, утекая в бездну небытия. Последнее, что увидела Ванесса, прежде чем тьма сомкнулась над ней, была фигура Реддла, склонившегося над ней, его лицо искажено яростью, гневом, но в глубине черных глаз мелькнул отблеск… страха? Он кричал что-то бессвязное, нечленораздельное, словно в бреду, слова, полные отчаяния и ужаса: —Крестраж! Мой крестраж! Что ты наделала?!—донеслось до нее сквозь шум в ушах, словно эхо из другого мира. Реддл приблизился, его лицо, бледное, искаженное, нависло над ней, словно хищная птица, готовая выклевать последние искры жизни. И затем — тьма. Полная, всепоглощающая, бесконечная тьма, в которой не было ни боли, ни страха, ни Реддла, ни мира. Только забвение, безмолвие и спокойствие…