moonbeam

Дом в переулке Эмберфлит наводнен призраками. Так, по крайней мере, утверждают местные, передавая грязные шепотки ото рта к уху, прикрывая губы руками. Иногда жилец дома, чей силуэт случайно могут заметить прохожие через треснувшее оконное стекло, едва освещенное мягким оранжевым светом свечей, — это призрак ученого; в другое время он — чудище, которым пугают детей. Он бродит по туманным, мощеным улицам Зауна, сталь сияет серебром в лунном свете, скользкая от крови после его визитов через мост, в Пилтовер. Только самые отчаявшиеся отваживаются обратиться к нему за помощью, и из тех немногих, кому удается вернуться живыми, никто не остается прежним. Но Наф знает лучше. Переулок Эмберфлит — место, где живет его друг Виктор. Виктор действительно ученый, по крайней мере в этом мельница слухов не ошиблась, к тому же блестящий — легкие и нога Виктора были поражены болезнью, но он заменил их металлическими деталями, чтобы чувствовать себя лучше. Он называет это аугментацией, и делает то же самое для других, создавая и устанавливая протезы для людей, которые попали в ужасные аварии в шахтах и больше не могут работать, из-за чего их семьи испытывают трудности. Поэтому дом в переулке Эмберфлит это не столько дом, сколько лаборатория-больница, украшенная ржавыми инженерными инструментами и окровавленными каталками наравне с глупыми обычными вещами вроде лоскутного дивана и сколотой кружки «Человек Прогресса», из которой Виктор всегда пьет сладкое молоко. Наф приходит сюда, когда не хочет идти домой, что случается большую часть времени в последнее время, потому что дом — перенаселенный приют в расщелинах, где каждый существует в собственной грязи, где царит анархия, а немногим взрослым, бродящим по этому месту, наплевать, если группа старших мальчиков объединяется, чтобы последовательно избить младшего до крови. Но Наф их больше не боится. Виктор сделал что-то щекочущее с его мозгом, — по его просьбе, конечно, — и теперь он больше ничего не боится. Виктор позволяет Нафу слоняться вокруг до тех пор, пока он: а) ведет себя тихо; б) не приводит в дом кого-нибудь за собой на хвосте; и в) не против передать ему инструмент или два, когда он поглощен проектом. Он научил Нафа, как правильно сжимать кулак, чтобы не повредить большой палец при ударе, и он не разозлился в тот день, когда Наф вывалился из бокового шкафа, размахивая старым костылем с печатью дома пилти, как будто это была игрушка. Он называет Нафа своим «назойливым маленьким подопечным» и всегда отвечает вежливо, когда он задает глупые вопросы. Виктор мягок с Нафом. Он никогда не произносил этого вслух, но, несмотря на слова детей в приюте, Наф не глуп. Он может распознать привязанность, когда видит ее, даже если Виктор утверждает, что больше не способен испытывать нечто подобное. — Наф, если ты не прекратишь весь этот грохот, я проведу тебе лоботомию. Наф останавливается посреди барабанного соло по столу, гаечный ключ в одной руке, а злобно изгрызенный карандаш в другой, и смотрит на Виктора через плечо. Он небрежно вскрыл запястье на рабочем столе, из искусственной раны, как кровь, вытекают спутанные пучки багряных проводов, обычная маска отброшена в пользу сварочных очков с увеличительной линзой, в одной руке резак, а за плечом яркий и живой хекс-коготь, лазер которого готов вспыхнуть в любую секунду. Когда он впервые встретил Виктора, тот проводил подобную этой самохирургию, постоянно одержимый возможными улучшениями, так что Наф заработал полуиммунитет к тому, чтобы бессонно блуждая по лаборатории ранним утром, найти там его неофициального опекуна, разобравшего часть себя по кусочкам. Стены лаборатории заставлены банками, фрагменты человеческой анатомии подвешены в какой-то туманно-зеленой жидкости. Наф часто гадает, какие легкие раньше принадлежали Виктору, какие сколотые и пожелтевшие позвонки составляли его старый позвоночник. — Разве это не будет хорошо смотреться в газетах пилти, — он спрыгивает со стула и драматично размахивает руками. — Механический Вестник Подвергал Экспериментам Невинных Детей! — Едва ли ты невинный, — хмыкает Виктор. Лазер вспыхивает, и запах горелого мяса на мгновение затопляет чувства Нафа. Виктор бессистемно запихивает провода на место и запечатывает все обратно. Хекс-коготь стрекочет и жужжит у него за плечом. — К тому же, будто мне есть дело до того, что газеты пилти говорят обо мне. — Ты коллекционируешь их. Я видел тайник в твоей комнате, — он находится в унылой картонной коробке в еще более унылом гардеробе Виктора, где хранится всего несколько предметов одежды: один поеденный молью джемпер винного цвета; несколько костюмных рубашек и пиджаков; галстук с той же печатью дома пилти, что и на его костыле. Без единого взгляда от Виктора, хекс-коготь кидается вперед, плотно, но небрежно сжимая свои клешни вокруг потрепанного воротника рубашки Нафа. Он бьется в захвате, хихикая. — Ладно, ладно! Ты коллекционируешь только те, где Защитник на первой странице. — Я все еще могу отпилить твою голову и заменить ее латунной, ты ведь знаешь? — Виктор незлобно усмехается. На данный момент это их внутренняя шутка, — когда Наф впервые пришел сюда, вытолкнутый за порог «друзьями», сказавшими ему пойти и украсть что-нибудь, иначе они снова разобьют ему нос, это была та самая история, которой они его пугали. Он помнит, как Виктор отреагировал, когда он рассказал ему об этом: на его лице появилось выражение, которое Наф теперь с нежностью распознает как самое близкое к тому, что Виктор может позволить себе, чтобы выразить печаль, — «ах, так вот что они теперь обо мне думают?» — Ты прекрасно знаешь, что я больше не боюсь этой угрозы, — Наф снова ударяет хекс-коготь и тот возвращается обратно к Виктору, как животное, которому дали по морде. — К тому же, думаю, ты бы скучал по моей замечательной компании. Виктор издает звук, похожий на смех. — Моя работа слишком хороша. Наф запрыгивает обратно на свой стул. Лазер хекс-когтя вспыхивает последний раз, запечатывая металлическую пластину на вскрытом запястье Виктора, оставляя после себя уродливый, но непроницаемый плотный шов. Он достает откуда-то тряпку и, сплюнув на нее, начинает полировать любые следы, оставшиеся на серебристом хроме его фальшивой кожи, очки сдвинуты на лоб, а нос сосредоточенно сморщен. Это продолжается довольно долго, в тишине, прерываемой лишь звуками Виктора, сплевывающего больше слюны на ткань. Ноги Нафа свисают в нескольких дюймах от пола, и он размахивает ими взад-вперед, взад-вперед, взад-вперед. — … Сегодня День Прогресса, — наконец-то говорит он. — Я прекрасно осведомлен о социальном календаре, — хмыкает Виктор. Будто бы мир позволит ему забыть. Он отворачивается, чтобы положить все инструменты на их законные места в его ящике, и, когда поворачивается обратно, Наф буквально вибрирует на месте. Виктор вздыхает, проводя свежеисправленной рукой по лицу. — Спрашивай, что хочешь спросить. — Могу я подняться наверх? Я хочу осмотреться. — Когда это тебе требовалось мое разрешение, чтобы сделать что-то? — Не знаю, — Наф пожимает плечами. — Просто показалось правильным спросить. Он не принадлежит Виктору, так же как и приютам; никто не контролирует его, кроме него самого, и это удивительно пьянящая сила для мальчика, которому недавно исполнилось двенадцать лет. Однако он — неофициально, он не просил, а Виктор не предлагал, но Наф любит представлять, что они оба знают, что это правда — ученик Виктора, в каком-то смысле, и было бы неправильно просто исчезнуть на день без всякого предупреждения. Что, если Виктору понадобится, чтобы он спустился на рынок и поторговался за какие-нибудь дерьмовые, бракованные компоненты или что-то украл? Что, если именно сегодня из всех дней был тот самый день, когда Виктор решил, что он хочет усадить Нафа и поведать ему каждый из его самых глубоких, самых страшных секретов, но он не смог, потому что Наф свалил в Пилтовер, чтобы пойти и — что? Посмотреть на дирижабли и украсть чуть более дорогие вещицы? — Ты можешь делать все, что захочешь, — запорный механизм крышки ящика с инструментами сладко и отчетливо звенит по всей лаборатории. Виктор снимает очки и бросает их со стуком на стол. Наф немного сползает вниз, чтобы одна из его ног едва коснулась пола, и отталкивает стул вместе с собой к рабочему столу Виктора, ржавые колеса скрипят не в такт. — Просто знай, что если по какой-либо причине тебя задержат миротворцы, я не приду тебя спасать. — Ты придешь, — отвечает Наф без каких-либо сомнений. — Ты бы не дал им увезти меня в Стиллуотер. Виктор улыбается, поднимает ногу, осторожно ставит ее на сиденье стула, а затем отталкивает со всей силы. Наф мчится в другую сторону лаборатории, визжа от смеха. Он врезается в стену, едва успевая слезть со стула до того, как тот опрокинется и ударится о пол. — Может, сделай они это, я бы обрел тишину и покой. — Ха-ха. Наф непринужденно крадется обратно к Виктору, насвистывая что-то невпопад, прыгая с плитки на плитку, изо всех сил стараясь не наступать на трещины. Дом на Эмберфлит построен не совсем удачно — его фундамент старый, перекошенный и, несомненно, сгнивший, в нем никогда не бывает чисто, и его стены были полуразрушены вдребезги больше раз, чем он или Виктор могут сосчитать, но даже со всеми недостатками дом прекрасен по сравнению с приютом, где Наф спал с разрастающимся над ним пятном плесени на потолке. Здесь он в тепле, он может спать на диване по ночам практически без всяких обязательств и со столькими одеялами, сколько его жадное маленькое сердце пожелает или будет нуждаться, и здесь у него есть Виктор, который добр к нему, который делится своим сладким молоком, даже если Наф еще не до конца проникся вкусом аниса, который всегда кажется таким чудесно удивленным, когда Наф возвращается, но почему бы ему этого не делать? Ему здесь нравится. В этом большом старом доме достаточно места для еще одного странного призрака. — …Ну так? — Да, отлично, иди. Наслаждайся, — Наф радостно вскрикивает и немедленно начинает рыться в обычном беспорядке лаборатории в поисках своего пальто. — Не дай себя арестовать или убить, — говорит Виктор ему вслед, но Наф уже исчез за дверью.

***

Джейс Амарантайн — так она обычно зовет его, потому что это то, какой он есть, он ее. Он не может быть чьим-то еще, не так ли? У него нет других друзей, и хотя это неловко и постыдно, когда твой единственный друг — одиннадцатилетняя девочка, это объективно лучше, чем не иметь друзей вообще. У него есть Кейтлин, предполагает она, но у Кейтлин есть ее Вай, так что Джейс не может быть Кейтлин, поэтому он должен быть ее, — бродит как загнанное животное за кулисами, вслух по памяти повторяя свою речь ко дню прогресса этого года. Он делает это каждый год, словно изворотливый заводной механизм, всегда в полном беспорядке наедине, полностью уверенный в том, что он споткнется посреди своих слишком длинных слов или случайно сделает что-то ужасное, например, оскорбит весь Совет, пока он не поднимается на сцену, где весь он — это широкие, белозубые улыбки перед обожающей толпой. Амарантайн обычно остается за кулисами, чтобы посмотреть. В этом году, однако, она, как и маленькая роботизированная птичка, которую она убедила Джейса купить ей в торговой лавке, решила упорхнуть. Исчезнуть в толпе становится удивительно легко, как только Джейс, наконец-то, выходит на трибуну. Он абсолютно другой человек, когда стоит на сцене, — электрический, загадочный, обворожительный, много других красивых слов, которыми он не является дома, с ней и его суетливыми штуками в лаборатории. Она петляет, как змея, сквозь ноги взрослых, пока не вырывается на главную улицу, все еще запруженную возбужденной толпой, но не такую тесную, а пьянящий солнечный свет струится по задней части ее шеи, как вода. Держа перед собой свою медную птичку, крылья которой трепещут на мягком ветру, имитируя полет, Амарантайн мчится по мощеной улице, громко смеясь, пока голос ее Джейса затихает на заднем плане. Пилтовер наиболее великолепен в День Прогресса. Здания каким-то образом становятся выше, люди улыбаются шире. Амарантайн предполагает, что такое случалось в прошлом, но она никогда не видела, чтобы День Прогресса приносил с собой плохую погоду, солнце всегда гордо возвышалось на фоне синего неба, и были видны лишь слабые намеки на облака. Она танцует в море элегантных туфель и длинных, кружащихся юбок, изящно петляет через деревянные ножки прилавков, изо всех сил стараясь не слишком увлечься запахами продаваемой еды, горячей выпечки и карамелизированного сахара. Над головой, невидимая, поет птичка, и она представляет, что клюв медной игрушки двигается в такт мелодии. Если она вытянет мизинец так, чтобы можно было подтолкнуть его к одному из крыльев, то сможет создать видимость, что птичка хлопает ими, механизмы переплетены. В конце концов, толпа стихает, сокрушительный прилив превращается в мягко плещущиеся волны; люди прогуливаются в одиночестве, парочки ведут маленьких измученных детей по тропинке, но Амарантайн отказывается замедляться. С птичкой, вытянутой на ладони, она вылетает из-за крутого поворота и со всей силы врезается в кого-то. Амарантайн вскрикивает и приземляется задницей на булыжники. Мальчик, в которого она врезалась, делает абсолютно то же самое. Игрушечная птичка приземляется между ними с тихим треском, одно крыло оторвано от ее хрупкого механического тела. — Посмотри, что ты наделал! — тут же кричит она, на секунду игнорируя боль в копчике, пока ползет вперед и берет в ладони две отделившиеся части птицы. Разлом уродливый и острый, а рваный край неприятно впивается в ее мягкую кожу. Напротив нее, обхватив голову руками, стонет мальчик. — Смотри! — кричит она снова, пихая обломки ему в лицо, наконец-то как следует его рассматривая. Он довольно худой, почти изможденный, с большими медными глазами и искривленным после перелома носом. Его одежда грязная не только от падения и, кажется, не совсем подходит ему по размеру. Внезапно ей становится очень неуютно в своих оборках. — Ты сломал мою птичку, — жалко произносит она, потому что раз уж она начала эту цепочку мыслей, то могла бы и закончить ее. — Нет, я не ломал, — ворчит он в ответ, все еще слабо прижимая руки к вискам. — Гравитация сломала ее. Ты уронила чертову штуку. — Я не хотела. Ты напугал меня, — Амарантайн поднимается и, хмурясь, но все еще отказываясь быть невежливой, протягивает мальчику руку. Он берет ее. Они оба отряхиваются. — Ну, тогда это твоя проблема. Просто не пугайся так легко, — говорит мальчик, пожимая плечами, будто завернуть за угол и внезапно столкнуться с другим человеком, ударившись, — это не что-то, что сразу же вызывает выброс адреналина. — Это глупо, — усмехается она. — Ты не можешь совсем не бояться. — Нет, можешь. Я ничего не боюсь. Я биологически неспособен на это, — он произносит «биологически» по частям, вот так — био-лог-иче-ски. Она прижимает останки маленькой птички к груди, поглаживая пальцем ее холодную голову. Отдаленно, в глубине своего сознания, она думает, что Джейс, вполне вероятно, сейчас заканчивает свою речь. Это никогда не длится долго, — десять минут максимум, пятнадцать, если бюджет, выделенный Советом, был хорош в этом году. На самом деле с каждым разом речь становятся все короче и короче, и на вечеринке советник Медарда, у которой красивые волосы и которая очень мила с ней, всегда подходит к Джейсу и жалуется на это тем самым образом, который используют очень богатые люди, когда заставляют слова звучать сладко и красиво, но в действительности скрывают за ними совсем иное. Джейс однажды рассказал ей, что он и советник Медарда когда-то были хорошими друзьями, но это осталось в прошлом, сейчас они всего лишь коллеги по работе. Мальчик смотрит на нее этими ужасно пытливыми глазами. Есть в нем что-то любопытное, что она пока не может понять, но она почти добралась до разгадки, она уверена. Она откашливается. — Мое имя Амарантайн. — Оно такое длинное, — моментально огрызается мальчик. — У кого есть время выговаривать все это? Почему твои родители так с тобой поступили? — У меня есть время, большое спасибо, и мои родители умерли, так что я не могу у них спросить. — В Пилтовере есть сироты? — Везде есть сироты, глупый. — Ну, мои родители тоже умерли, так что у тебя не получится разыграть со мной эту карту. — И как же тогда тебя зовут? — Наф. — Это глупо. Что это за имя такое? — Глупый — это единственное оскорбление, которое ты знаешь? — Твое имя созвучно со словом, которое используется, когда кто-то хочет сказать, что вещь дерьмовая или бесполезная. Ты бы предпочел, чтобы тебя звали дерьмовым и бесполезным? Мальчик — Наф — открывает рот для ответа, но едва успевает произнести хоть слово, когда замечает что-то за ее плечом, широко раскрытые глаза внезапно становятся еще шире, и до того, как Амарантайн действительно понимает, что происходит, он крепко хватает ее за руку и тянет подальше в маленький переулок. Другой рукой он зажимает ей рот, прежде чем она даже успевает подумать о попытке закричать. Она сильно кусает его ладонь. Ничего не происходит. Из тени они оба наблюдают, как пара миротворцев в красивых темно-синих мундирах с сияющими в солнечном свете золотыми акцентами проходит мимо, переговариваясь тихими мелодичными голосами, а затем, так же быстро как появились, они исчезают. Амарантайн лижет мокрую полосу на ладони Нафа. Он издает рвотный звук и отталкивает ее, и хотя она слегка спотыкается, она смеется. — Что, блять, с тобой не так? — визжит он, отчаянно вытирая свою руку о ткань штанов. — Это мерзко! — Я знала! — ликует она, все в ее голове становится на места, как паззл, над которым она билась неделями и наконец-то догадалась заглянуть под диван, где, в слое ворса и пыли, лежала недостающая деталь. Она подбегает, прижимая его к стене, и не очень тихо шепчет. — Ты из Нижнего Города! К его чести, Наф даже не пытается отрицать это. Он, очевидно, раздумывает над этим, но мальчик знает, когда его побеждают. Он собирается снова зажать ей рот рукой, но, видимо, вспоминает, что лучше этого не делать, и просто хватает ее за руку, хоть и не так крепко в этот раз. Учится на лету. — Ты не скажешь миротворцам ни слова, — шипит он, и есть в его лице что-то настолько смертельно серьезное, что почти заставляет Амарантайн замереть в тишине, — почти. Она выкручивает руку из кулака Нафа и припирает его к кирпичной стене. — Или что? — отвечает Амарантайн, чертовски хорошо зная, что она никогда ничего не скажет. Дети из Нижнего Города постоянно пробираются в Пилтовер, — это один из тех секретов, которые на самом деле не являются такими уж секретами, и никого это особо не волнует, если только они не создают серьезных проблем, что, несмотря на то, что пишут в газетах, случается довольно редко. Однако, как она обнаружила, наблюдать за тем, как Наф корчится, довольно забавно. — Или… или… или я попрошу Механического Вестника прийти и украсть тебя, и превратить в одного из своих приспешников! Амарантайн знает это имя, одновременно нежное и пугающее в устах Джейса. Оно было с ними, когда она впервые встретила его, войдя в лабораторию и потребовав починить ее игрушечного солдатика, а он чуть не снес ей голову, думая, что она — это он, металлический человек, фотографии которого Джейс приклеил к задней части своей доски. У него слишком много дневников, от корки до корки заполненных непонятными каракулями, в которых он записывает все детали о его аугментациях, которые ему удалось узнать из различных боев и улучшений. Он платит миротворцам, регулярно патрулирующим Нижний Город, за любую крупицу информации, которую они могут наскрести о нем. У него под кроватью есть фотография в разбитой стеклянной рамке, которую Амарантайн нашла, когда однажды забрела в его комнату, разбуженная кошмаром. На ней изображен молодой Джейс, обнимающий очень худого, но яркого на вид мужчину с тростью, на обороте фотографии стоит подпись «Дж+В». Иногда Джейс уходит из дома поздно ночью и возвращается только после восхода солнца, всегда истекающий кровью, так что временами его подруге Кейтлин приходится затаскивать его внутрь, и он никогда, никогда не идет в больницу, не важно, как сильно Амарантайн просит и умоляет, используя свои большие глазки, хотя этот трюк обычно заставляет его делать все, что она хочет. Кейтлин удалось провернуть это однажды, хотя бы потому что он был в бреду от боли и продолжал грустно звать незнакомого Амарантайн человека по имени Виктор, и он плакал, что напугало ее, потому что она никогда раньше не видела, чтобы Джейс плакал. У него было сломано три ребра. Обычно он просто сидит за столом или, в тех случаях, когда боль слишком сильная, примостившись на краю кровати, и просит Амарантайн принести ему чашки с водой, чистые тряпки и бинты из шкафа, до которого она все еще не может дотянуться без стремянки, и заставляет ее пообещать не смотреть, когда он начнет накладывать себе швы. — Откуда… Откуда ты знаешь Механического Вестника? — запинается Амарантайн. Она скрещивает руки на груди, пытаясь сохранить хотя бы каплю уверенности. Наф копирует ее движения с гораздо большей искренней самоуверенностью, злобная усмешка играет в уголках его губ. — Я его ученик. — Ну… — Амарантайн, технически, секрет Джейса. Кейтлин и Совет знают о ее существовании, как, она полагает, смутно догадываются портные и мастера по изготовлению игрушек, у которых Джейс часто заказывает что-нибудь для нее, но Джейс хочет, чтобы она была подальше от публики и газет. Он очень, очень открыт в своем отвращении к шумихе в прессе, но в этот раз, столкнувшись с Нафом, его абсолютным отсутствием страха и слишком острыми, чтобы быть естественными, резцами, она прогибается под давлением и полагается на Джейса, зная, что даже если она его ослушается, он все равно сделает все, чтобы помочь ей. — Я знаю Защитника Завтрашнего Дня. Он защитит меня. — Эй, — сокрушается Наф, надувшись. — Это нечестно, ты не можешь так говорить. Это не игра, где ты можешь просто наколдовать козырь. Я действительно работаю под началом Вестника. — Ты прав, это не игра, — удваивает ставки Амарантайн. — Защитник Завтрашнего Дня — мой отец. — Я думал, ты сказала, твои родители умерли? — Я приемная… вроде как, — она шаркает носком своих закругленных туфель по грязи переулка. — Я живу с ним. — О… и каково это? Каким-то образом, несмотря на то, что ее маленькое «я живу с ним» выглядит совершенно жалким, будто она платит половину его арендной платы, Наф верит ей, его лицо превращается во что-то мягкое и уступчивое, и в этот момент Амарантайн решает, что она полностью им очарована. Амарантайн занимается с репетиторами вместо того, чтобы ходить в школу. Она не так часто общается с другими детьми своего возраста, — засудите ее за то, что она взяла первого ребенка, который показался ей смутно интересным и веселым, и вцепилась в него, словно голодная пиявка. В конце концов, именно так она поступила с Джейсом и, насколько она поняла, точно так же Джейс поступал с другими. — Каково работать под началом Механического Вестника? Он заставляет тебя усыплять людей, чтобы затем украсть их органы? — Что? Нет! — Наф отшатнулся, будто она сказала что-то совершенно абсурдное. — И я первый спросил. — Это замечательно, большое спасибо. Он чинит все мои сломанные игрушки. Наф указывает на сломанную заводную птицу, все еще покоящуюся в ее ладони. — Он сможет починить эту? — Конечно сможет, — Амарантайн на мгновение отступает от натиска, чтобы перевести дух и подумать. Несмотря на то, что она просто ребенок, она знает Джейса и знает, что она первый человек, с которым он делит жилое пространство с момента изгнания из Пилтовера его научного партнера, «Ви», известного такими вещами, как соавторство в разработке хекстека и главная роль на фотографии, которую она нашла под кроватью Джейса. Кейтлин рассказала ей об этом, об изгнании, после того, как привела его домой из больницы, — Джейс был в блаженном бессознательном состоянии под нелепым коктейлем болеутоляющих, — что именно его голос был решающим, чтобы отослать «Ви», Виктора, прочь, и что он жалеет об этом каждый день. Она знает, что газеты иногда поносят Джейса за то, что он, казалось бы, никогда не пытается на самом деле убить своего заклятого врага, Механического Вестника. И она только сейчас понимает, что он однажды вломился в их дом, она слышала его искаженный голос, доносящийся через толстую деревянную дверь, разговаривающий с Джейсом. Слова, которыми они обменивались, были неразборчивы, но насилия не последовало, и в конце концов, выбитая из колеи, она вернулась в постель; после Джейс проспал до полудня и был несчастен, пока снова не пришло время ложиться спать. Она копается в своих мыслях, ее разум — огромный картотечный шкаф, а воспоминания — бумаги. — Могу я задать вопрос? — Ты только что задала, — усмехается Наф. — Ой, заткнись! — Амарантайн слабо шлепает Нафа по руке. Он вздрагивает, она не может этого не заметить, но затем быстро разражается воплями, когда понимает, что удар был легким, и начинает безумно хихикать. — Механического Вестника зовут Виктор? — Да, это так. А что? Бинго. — Джейс, — Защитник, — много говорит о «Викторе». Я думаю, что они были друзьями до того, как начали заниматься всеми этими штуками вроде драк и заклятых врагов. — Ты думаешь? — Наф усмехается, будто для него это не новая информация, и это заставляет Амарантайн задуматься. Если у Джейса все еще есть фотографии, записи исследований, — что может быть у Виктора? Что в унылые ранние утра, когда коварные шестеренки разума не желают прекращать вращение, он достает из старых коробок, над чем вздыхает, какие воспоминания прокручивает перед глазами, как проекции, пока отчаянно пытается заснуть? — Иногда Джейс очень расстраивается из-за этого, и Кейтлин приходится прийти, чтобы успокоить его, — объясняет Амарантайн. — Кто такая Кейтлин? Его подружка? — Фу, нет, просто друг семьи. Джейс определенно закончил свою речь к этому моменту, и он слишком хорошо натренировался мягко, но настойчиво перенаправлять людей, на вопросы которых он не собирается отвечать. Он заметил, что она пропала. Он будет искать ее. Он будет волноваться. — Наф, у меня есть отличная идея. — Ладно… — Ты отведешь меня к Виктору, чтобы он починил мою сломанную игрушку. — Я думал, ты сказала, что Защитник сделает это для тебя? И, — подожди, –отвести тебя в Нижний Город? Ни в коем случае! Он сожрет тебя и все твои украшения живьем! Ты с ума сошла! — Ты отведешь меня к Виктору, а потом Джейс придет, чтобы найти меня, и тогда мы сможем убедить их снова стать друзьями! –… Неважно, ты гений. Следуй за мной.

***

День Прогресса, блять, худший. Когда он был мальчиком, это было волшебно: полное изобилие, которое можно было уместить в одном крошечном месте, улицы, настолько оживленные музыкой и радостью, что он был уверен, что булыжники под его ногами дышат в такт со всеми людьми; он цеплялся за мамину юбку и у него были деньги, которые можно было тратить, и он потратил их, съев столько дряни, что в итоге пролежал больным в постели следующие несколько дней, запоминая узоры на потолке, зная, что однажды он будет там, со своими изобретениями, со своей магией. День Прогресса так же был замечательным, когда выпускником он работал над хекстеком вместе с Виктором: оба они хвастались официальными приглашениями, написанными причудливым каллиграфическим почерком, и Джейс всегда терял их в преддверии праздника. Они проводили дни, слоняясь по официальной конвенции, восхищаясь выставленными напоказ подвигами инженерной мысли, присоединяясь к беседам и обсуждая свои работы с различными инвесторами, а ночи занимали тем, что не просто пользовались, а откровенно злоупотребляли открытыми барами. В перерывах между рюмками спиртного Виктор невнятно ругался на элиту пилти, а Джейс послушно слушал, потягивая виски, и его рука то и дело касалась спины, плеча или бедра Виктора. Он становился чувствительным, когда напивался. Виктор действительно позволял ему прикасаться к себе только когда был пьян, и было легче притвориться, что напряжение между ними было виной алкоголя. Все изменилось тогда, когда ему пришлось произносить речи: хекс-врата, гражданские беспорядки, которые просочились из Зауна, как грязная вода из прохудившейся трубы, диагноз Виктора, эксперименты и изгнание… На следующий год в День Прогресса на его порог пришло только одно приглашение, и он пьяным ввалился в свою лабораторию после полуночи, чтобы обнаружить, что его бывший партнер, бесповоротно и необратимо изменившийся, но все еще чертовски живой, крадет хекс-коготь, над которым они вместе работали, прямо у него из-под носа. Это был последний раз, когда он слышал голос Виктора без модулятора, видел лицо Виктора без маски Механического Вестника. Этот раз, однако, может возглавить список самых ужасных из всех. Он обнимает Кейтлин и шепчет ей на ухо дрожащим голосом: — Амарантайн пропала. — Что? — шипит она. Они отстраняются друг от друга. Толпа расступается вокруг них, словно они две скалы, разбивающие поверхность воды. — Ама пропала, — повторяет Джейс, борясь со всеми инстинктами, чтобы говорить спокойно и ровно. — Я знаю, что ты собираешься сказать, и я искал везде, Кейт, везде, где только можно. Она ждала меня за кулисами, я ушел, чтобы произнести эту дерьмовую речь на День Прогресса, а когда вернулся, она просто… исчезла. Они оба вежливо игнорируют то, как голос Джейса ломается. Он проводит рукой по лицу, но сквозь пальцы замечает молодую женщину, которая что-то яростно шепчет своей спутнице, подняв руку и указывая в его сторону. Он улыбается и машет рукой. Девушка и ее подруга улыбаются и машут в ответ, не в силах сдержать обморок. — Множество детей разлучаются с родителями в День Прогресса, — говорит Кейт, а затем отворачивается, чтобы кивнуть двум проходящим мимо коллегам в форме. Она часто так делает, когда хочет поддеть его, — называет Амарантайн дочерью Джейса, потому что на самом деле это не так, не совсем, — ну, исключая тот факт, что это очень даже так, потому что Джейс безотказно делает ей прически по утрам и готовит ее любимые блюда, хотя повар из него так себе, несмотря на все усилия его матери, и он утвердил ее, как часть дома Талис, во всем, кроме имени, как он сделал с Виктором, когда они были друзьями, когда они были… кем бы они ни были. Суть в том, что это его ребенок, черт возьми, и он заботится о ней, и как ее опекун, он должен защищать ее, и, как и в случае с большинством вещей, которые его волнуют, он неебически облажался. Когда он не отчитывает ее немедленно, идеальное самообладание Кейтлин рушится. Кейтлин выскальзывает из объятий. Она говорит ему что-то о том, что Амарантайн, скорее всего, вышла на улицу подышать свежим воздухом и ее захлестнуло толпой, что-то о статистике и о том, что Ама умная девочка, и она знает, что нужно оставаться на месте, чтобы кто-нибудь пришел и забрал ее, что-то о том, что нужно попросить Вай поискать ее, и она сама тоже этим займется, но Джейс не осознает ничего из этого. Он открывает рот, чтобы поблагодарить ее за предложение помочь в поисках, но вместо этого из него вырывается: — Я отправляюсь в Нижний Город. — Джейс, будь рациональным, — из Кейт вырывается слегка нервный смешок. — Ты не можешь действительно думать, что… — Я не… Я не знаю, — признается он. Виктор… Механический Вестник… как угодно, он никогда не причинит вреда детям. Джейс знает это о Викторе, как знает, что небо голубое, а в его легких есть кислород, но каким-то образом, где-то в глубине его внутренностей, в самой сути его костей, он просто знает, что если Амарантайн не с ним, то она у Виктора. Назовите это отцовским инстинктом. — Но с какой стати он… — Может быть, он знает, что она моя? — это имеет смысл. Виктор всегда знал о Джейсе что-то еще до того, как об этом узнавал сам Джейс. Может, он видел ее спящей в свободной комнате, которая раньше неофициально принадлежала Виктору, в одном из сотен случаев, когда врывался в квартиру Джейса, не взламывая замок и не разбивая окно. Больше всего на свете Джейс хочет знать, как ему удается проникать внутрь, не устраивая беспорядка. Его единственная жалкая догадка заключается в том, что Виктор не выбросил свою копию ключей. Вероятно, ему стоит переехать. — Если он знает, что она твоя, он не причинит ей вреда, — говорит Кейтлин, хотя она не звучит полностью убежденной. — Я просто… мне нужно убедиться. Ему уже снились кошмары на эту тему: проснуться и обнаружить, что ее кровать пуста, окно открыто, белые занавески развеваются на ветру; точно так же, как раньше ему снились кошмары о том, что он просыпается и находит Виктора, рухнувшего в коридоре, лаборатории или на полу в ванной, кровь течет из его носа и рта. Когда это случается, он идет и садится под дверью ее спальни. Однажды он заснул там, и она споткнулась об него утром, так что ему пришлось придумать какую-то глупую ложь о том, что он засиделся допоздна за тестами, и запутался, какая из комнат принадлежит ему, чтобы не казаться таким уж жалким и бесполезным. Когда это был Виктор, он иногда приоткрывал дверь на дюйм или около того, прилипал глазом к щели и наблюдал за простынями столько времени, сколько требовалось, пока не убеждался, что видит, как они поднимаются и опускаются вместе с дыханием. Кейтлин обнимает его слишком крепко. — Тогда иди. Убедись. И береги себя.

***

Вместо игрушки или горсти украденных сладостей, как он наполовину ожидал, подопечный Виктора возвращается из Пилтовера с девочкой — маленькой, светловолосой и, наверное, очаровательной для любого, кроме него. Он наблюдает через окно, как Наф, пригнувшись в тумане, возится с одним из многочисленных замков, встроенных вряд на железных воротах, а девочка нервно обходит его, постоянно оглядываясь через плечо, пока ворота, наконец, не распахиваются, и ее не пропускают внутрь. Затем Наф указывает пальцем вверх, вверх, вверх в сторону окна, и маленькая девочка смотрит Виктору прямо в глаза. Вместо того чтобы закричать или упасть в обморок или сделать что-то похожее, она поднимает маленькую ручку и застенчиво машет. Виктор открывает им дверь, и Наф проводит девочку через порог. Дверь захлопывается за ними. Никто не подпрыгивает от звука. — Объясни. Наф сжимает запястья в руках. — Понимаешь, наверху было очень шумно, и она — ее зовут Амарантайн — и, в общем, там была птица, и она упала, и… и Защит — ее отец… Девочка — Амарантайн, судя по всему — делает шаг вперед, с силой пихает Нафа в плечо, чтобы он замолчал, и со слезами в уголках глаз хнычет: — Я разлучилась с папой в толпе, и кто-то врезался в меня, и я уронила свою птичку, а папа купил ее для меня, и он так разозлится, если узнает, что она сломана. Виктор почти готов ей поаплодировать. Ее исполнение печали близко к идеальному. Если бы Виктор был человеком, менее искушенным в тонкостях того, как эмоции проявляются на лице — потому что, чтобы что-то устранить, нужно сначала быть с этим отвратительно знакомым, — он мог бы пропустить момент, когда маска упала. Если дети играют с ним в какую-то игру — прекрасно, он может подыграть. Он бросает короткий взгляд через плечо девочки на Нафа, который озорно улыбается и показывает ему большой палец вверх. Он доверяет Нафу. Амарантайн протягивает Виктору что-то, — простой заводной механизм в форме изящной птицы. — Он сказал, ты сможешь ее починить. — Неужели? — Виктор оборачивается к Нафу. Наф пожимает плечами. Виктор снова поворачивается к Амарантайн и приседает, чтобы быть с ней одного роста. Она ухмыляется практически от уха до уха, все следы грусти на ее лице быстро стираются. Он берет птицу в руки. Она удобно устраивается в его ладони. Амарантайн передает ему сломанный кусок крыла, и он подносит его к телу, изучая разорванный край. — Если я сделаю это для тебя, ты вернешься в Пилтовер и не будешь говорить об этом. Амарантайн изображает, что застегивает молнию на губах и выбрасывает ключ. Краем глаза он видит Нафа, изображающего, как он поднимает ключ с пола и ест его. — Да, хорошо. Я все починю. Птица красиво, но просто сконструирована — форма превыше функции. Шестеренки внутри не предназначены для движения, просто для эстетики, внешнее тело существа очень редкое и полно отверстий, через которые можно смотреть, а в центре есть пустота, достаточно большая для, как считает Виктор, какого-то механизма с витой катушкой. На то, чтобы прикрепить крыло, у него уйдет несколько секунд, если он использует хекс-коготь и, возможно, минута с паяльником, если он хочет получить более аккуратный шов. Вопреки здравому смыслу он разбирает ее полностью. Вокруг царит атмосфера детского восторга — Наф таскает Амарантайн по всем углам лаборатории, бессвязно рассказывая о вещах, о которых он совершенно точно не должен рассказывать незнакомцам, но у Виктора на самом деле не хватает духу отчитать его. Шуршание бумаг, когда Наф разворачивает чертежи; грохот инструментов, о которые они спотыкаются или которые отбрасывают в сторону во время исследования; постукивание обкусанных ногтей по стеклянным банкам. Однако за всем этим — отчетливое электрическое шипение. Виктор встает из-за рабочего стола и осторожно следует на звук в другой конец комнаты. Он шипит что-то под нос на своем родном языке, и Наф тут же бросается к нему, увлекая Амарантайн за собой. Он смотрит на кирпичную кладку с таким напряжением, что, когда голубые искры прерывисто начинают пробивать себе путь сквозь стену, он на мгновение убеждается, что у него начались галлюцинации. Затем все искры, намагниченные, толчками притягиваются к центральной точке стены. — Ложись! — кричит Виктор и тянет обоих детей к себе. Стена за ними тут же взрывается. Вокруг них сыпятся обломки. От удара Виктор падает на колени, оба ребенка падают вместе с ним. Амарантайн вскрикивает, хотя ее крик заглушается звоном в ушах. Она зарывается лицом в грудь Виктора, обеими руками вцепившись в ткань его рубашки. Его хватка на Нафе немного ослабевает. Вокруг них клубится дым, слегка серебристый в неярком, раннем лунном свете, а из-под обломков доносится знакомый голос. — Где она, черт возьми, Ви? Где она?! Амарантайн вырывается из рук Виктора. Он отпускает ее, — Наф лежит перед ним на обломках, скуля под неглубоким дыханием, из огромной раны чуть выше надбровной дуги сочится кровь. Виктор наклоняется вперед, нависая над ним, и вытирает пальцами как можно больше крови, стараясь не тянуть за разорванную кожу, но она не перестает течь. Глаза Нафа прищуриваются, он поднимает руку, крепко зарывается ею в волосы Виктора, а затем тянет его вниз, так что их лбы неприятно прижимаются друг к другу, между болезненными вдохами Наф шипит заверения, что он в порядке, он в порядке, он обещает, что он в порядке. Когда Виктор отстраняется, на нем, имитируя порез, размазана кровь Нафа. — Почему каждый раз, когда ты спускаешься в Заун, Защитник, страдают дети… — Папа! Джейс, силуэт которого виден в слабом полумраке, роняет все еще искрящийся Ртутный Молот к своим ногам, и Амарантайн бежит прямо к нему в объятия. Он без малейших усилий поднимает ее в воздух. Каждая частичка его тела смягчается, когда он держит ее. Морщина на лбу исчезает, глаза закрываются. Это до боли знакомо. Амарантайн крепко обнимает его за шею, ее лицо глубоко зарыто в его плечо. Джейс легонько целует ее в лоб. Виктор вздрагивает и поворачивается к Нафу. Он снимает перчатку со своей человеческой руки и переплетает пальцы с пальцами Нафа, а другой рукой отрывает кусочек ткани от рукава и начинает как следует вытирать кровь. — Что, черт возьми, ты здесь делаешь? Ты не можешь так убегать, Ама. Ты заставила меня сильно волноваться. — Мне жаль, — голос Амарантайн приглушен его курткой. — Я не хотела тебя пугать. Я просто… Наф! Раздается звук извивающихся движений, затем удар каблуков о пол и бег. Амарантайн скользит в поле зрения Виктора и падает на колени, закрывая рот руками. Еще шаги, а затем позади нее появляются ботинки Джейса. — С ним все в порядке? — спрашивает она, очень нежно тыкая Нафа в руку. Он стонет и поднимает ее, чтобы ударить в ответ, но промахивается. — Аптечка находится в нижнем ящике правого шкафа, встроенного в мой рабочий стол, будь так добра, Амарантайн. Амарантайн кивает и уходит в тень лаборатории, слегка спотыкаясь об обломки. Как только она скрывается из виду, Джейс тут же поворачивается к Виктору. — Ви, мне так, так жа… — Это могла быть она, ты понимаешь? — выплевывает он. Часть крови Нафа, размазанной по его лбу, попадает ему в глаз, и только тогда он вспоминает, что на нем нет маски, что он оставил ее где-то наверху. Это первый раз за почти десятилетие, когда Джейс видит его лицо, гусиные лапки, тянущиеся вокруг глаз и седые волосы, до которых он не должен был дожить? Он смотрит прямо на поджатые, потрескавшиеся губы Виктора. — В свою… в свою защиту, Ви, я понятия не имел, что за херня тут творится. Я не знаю, как ты, черт возьми, пробрался наверх и забрал ее, но… — Ты думаешь, я украл ее? — вскрикивает Виктор. В поле зрения появляется Амарантайн с зажатой в руках аптечкой. Виктор не слишком любезно выхватывает ее у нее, но чувство вины тут же дает о себе знать, когда она отшатывается от него, инстинктивно прижимаясь к Джейсу. Это… это слишком. Он не должен вести себя так, так… так чертовски эмоционально. Ярость и упрямство всегда были его самыми страшными грехами. Он довольно резко дергает себя за волосы, пытаясь отвлечься, отвлечься от Джейса и неприкрытой тоски на его лице и переключить внимание на что-то другое, на что-то совсем другое. Виктор промывает и перевязывает рану Нафа, а Джейс, абсолютно молчаливый рядом с ним, осматривает Амарантайн. Это странно успокаивает, хотя он и ненавидит, как Джейс постоянно заглядывает ему через плечо, пока он работает, неспособный остановиться, всегда такой невероятно любопытный. «Две пары глаз лучше, чем одна», — сказал бы он, и хотя Наф не является уравнением, с которым Виктору трудно справиться, и он знает, что гораздо лучше подходит на роль доктора, чем Джейс, это… приятно… иметь уверенность. Джейс не находит у Амарантайн ничего страшного, кроме слегка ушибленного колена. Сидя на полу, Наф негромко стонет, пока Виктор дезинфицирует спиртом рассеченную бровь, время от времени произнося что-то вроде «боль!» и «о, мучение!» для пущего драматического эффекта. — Если это так больно, — говорит Виктор, помогая мальчику подняться на ноги, — я всегда могу снять ее и заменить на латунную? Джейс приподнимает бровь. Виктор закатывает глаза. — Мы это уже проходили, — вздыхает Наф, цепляясь за руку Виктора для поддержки, — нет, спасибо. Я вежливо отказываюсь. — Ты ничего не делаешь вежливо, — он смахивает с плеч Нафа остатки пыли и, каким-то образом совершенно забыв о том, что рядом находится Джейс, наблюдающий за ним широко раскрытыми глазами, в которых плещется нечто, похожее на голод, позволяет костяшкам своей человеческой руки ласково коснуться щеки Нафа. — Теперь, во второй раз за сегодняшний день, — объясни. Прежде чем мальчик успевает открыть рот, Амарантайн, все еще держащая Джейса за руку, придвигается ближе, увлекая его за собой. — Это была моя идея! Я столкнулась с Нафом, мы выяснили, что вы знакомы, и я подумала, что могу… — она беспомощно смотрит то на Виктора, то на Джейса, и страдание, на этот раз поразительно искреннее, проступает на ее лице. Ужасающе, но в уголках ее широких, ярких глаз начинают наворачиваться слезы. — Я все только испортила! Джейс тут же падает на колени рядом с ней и заключает ее в объятия. Он успокаивающе проводит пальцами по распущенным светлым волосам. — Блять, Ама, нет, ты ничего не испортила, все в порядке. — Нет, не в порядке! — воет она. — Я сбежала, и из-за меня пострадал Наф! Наф, пошатываясь, подходит к ней и слабо толкает ее руку, пока она не поворачивает к нему свои мокрые глаза, как будто для того, чтобы поверить в то, что он собирается сказать, она должна увидеть его. — Я в порядке, обещаю! Просто раны на голове обычно кровоточат очень сильно, даже если они не такие уж и серьезные, потому что… потому что… — Потому что кровеносные сосуды расположены ближе к коже, так как мозгу нужно больше кислорода, — неубедительно заканчивает Виктор. Он смотрит на происходящее — Джейс стоит на коленях перед Амарантайн и вытирает большим пальцем ее слезы, прежде чем они успевают скатиться по щекам, Наф топчется вокруг нее, его руки на ее покрытых мурашками руках, — и остро понимает, что не должен быть здесь, внезапно оказываясь чужим в собственном доме. Наверное, так чувствуют себя призраки в романах ужасов, когда в дом въезжает новая семья: вытесненными и неуместными, как представители совершенно другого вида, а не просто нечто, что когда-то было человеком. Он делает шаг назад. Джейс поднимает голову и смотрит на Виктора. Их глаза встречаются, золото против золота, и Джейс улыбается ему почти робкой, тоскливой улыбкой, от которой Виктору хочется блевать, а потом слегка машет рукой. В ответ на это лицо Виктора делает что-то неописуемое. Джейс отстраняется от своей девочки и ерошит ее волосы. — Уже поздно, — говорит он. Амарантайн кивает, фыркает, вытирает нос рукавом платья, а затем делает забавное выражение отвращения, когда понимает, что натворила. Джейс хихикает, а Виктор покусывает внутреннюю сторону щек. — И у тебя был очень длинный день. Нам, наверное, пора идти, а, Ама? — Подожди! — Блять, какого хрена он только что это сделал? Джейс смотрит на него с чем-то, похожим на надежду. Виктор бросается к своему рабочему столу и хватает птицу — благословенная отговорка. Он возвращается к Амарантайн, приседает и протягивает ей отремонтированную игрушку — крыло приделано без труда, но теперь из боковой части торчит короткая тонкая металлическая ручка, как у заводной музыкальной шкатулки. — Я, эмм, я… — Джейс смотрит на него из-за плеча девочки, и на его лице такой же благоговейный взгляд, как и на лице Амарантайн, абсолютные зеркала друг друга. Если бы не разительная разница в цвете волос, их можно было бы назвать биологическими родственниками. — Если покрутить вот здесь… Амарантайн заводит птицу. Когда она отпускает ее, крылья хлопают вверх и вниз. Даже клюв открывается и закрывается, словно в беззвучной песне. Движения не слишком плавные, но Амарантайн это, похоже, не волнует — ее глаза широкие, как блюдца, и все еще блестят от остатков слез. — О, спасибо вам, мистер Механический Вестник! — Амарантайн налетает на него с такой силой, что едва не сбивает с ног. Объятия исчезают так же быстро, как и появляются, но жгучий отпечаток ее рук, свободно обхвативших его талию в том месте, где под рубашкой скрывается кожа, остается. — Спасибо, Виктор! Она вытягивает птицу на ладони и, сначала осторожно, начинает скакать с ней по лаборатории, подбрасывая вверх и вниз, как будто она действительно летит на ветру. Наф хватает Виктора за рубашку, тянет его вниз и очень легко соприкасается с ним лбами, вытирает прилипшую к брови Виктора кровь ладонью, прежде чем посмотреть на Джейса, снова на Виктора, подмигнуть, а затем отправиться в погоню за Амарантайн. Джейс толкает плечо Виктора своим — три из трех. — Знаешь, это первый раз, когда она назвала меня папой. — Как трогательно, — отвечает Виктор безразлично. Наф пошатывается, пока бежит. Виктор тут же напрягается, его сердце замирает и одновременно колотится в груди, и он делает несколько инстинктивных шагов вперед, готовый броситься и поймать его, если он упадет, но вместо этого Наф быстро встает на ноги, громко смеясь, как будто ничего не было. Когда Виктор поворачивается к Джейсу, на его лице самодовольное, понимающее выражение, на губах — говноедская ухмылка. — Итак, — говорит Джейс, скрещивая руки на груди, — моя одним днем постучала в мою дверь и потребовала починить ее игрушечного солдатика, а затем отказалась уходить. Что насчет твоего? –… Он вломился на спор и потом продолжал возвращаться. — Классика, классика. Виктору кажется, что он должен ударить его — в конце концов, это то, что они делают. Странно находиться рядом с Джейсом без пьянящей злобы, горящей под кожей, без акта насилия друг над другом в качестве оправдания, за которым скрывается желание прикоснуться друг к другу. Это стало грубым утешением — иметь кровь Джейса на своих руках, чувствовать, как его хрупкие, разочаровывающие человеческие ребра поддаются разрушению под его кожей. Он не знает, что делать со всем этим бездействием, кроме как смотреть перед собой, наблюдая, как Амарантайн и Наф бегают по частично разрушенной лаборатории; птица в руках девочки словно маяк. Это первый момент спокойствия за последние десять лет, и Виктор не может придумать, что сказать. В середине боя, в бреду от потери крови, адреналина и гнева, он наговорил Джейсу много вещей, большинство из которых были очень недобрыми, — что из них двоих Джейс всегда был слабее, менее умным; что его уход в политику разрушил их мечту о хекстеке, их отношения; «Спасибо тебе, Защитник, что изгнал меня из Пилтовера. Если бы я остался верен тебе, я бы уже лежал в гробу», — и не все из них полная неправда. Как долго, интересно, Джейс является опекуном Амарантайн? Была ли она в соседней комнате, или может быть, по другую сторону двери, в те ночи, когда Виктор врывался в их квартиру, крал проекты Джейса, избивал его до крови во время споров? Она ли находила его, когда наступало утро? Ну, есть одна вещь, которую он хотел бы сказать, но прежде чем он действительно успевает об этом подумать, Джейс наклоняется и шепчет ему: — Я скучал по тебе, Ви.

***

— Мне бы хотелось потусоваться с Амарантайн снова, — говорит Наф, запирая все многочисленные замки на двери, как будто это имеет значение, когда у них в стене гигантская дыра. Виктор хмыкает, наблюдая из окна за тем, как Защитник поднимает свою вроде-как-дочь на плечи, Ртутный Молот выглядит тусклым, отстраненным и тяжелым в его руках. У Виктора неприятно щемит сердце, когда он наблюдает, как они оба исчезают в густом тумане расщелин, но Джейс уже находил дорогу в Заун и обратно в гораздо, гораздо худших условиях, и все благодаря работе Виктора, так что он не сомневается, что они благополучно доберутся домой в Пилтовер. Если он будет слишком волноваться, чего он точно не будет делать, у него всегда есть ключ. — Она действительно классная. — Я чертовски ненавижу ремонтировать этот дом, — ворчит в ответ Виктор, прокладывая себе путь через кучу щебня, поднимая облака пыли, которые когда-то вызвали бы у него приступы невыносимого кашля. — Было бы неплохо иметь друзей моего возраста, как думаешь? — Если я могу пользоваться дверью, то и он может. — К тому же, вы снова сможете тусоваться с Защитником, не пытаясь снести друг другу головы. Разве это не здорово? Виктор останавливается, оборачивается. –… Так вот ради чего все это было?! Наф широко улыбается, показывая все свои кривые зубы. — Ты не слышал этого от меня! — он начинает помогать перекладывать кирпичи, насвистывая.