С-4

Ебливая морда золотистого ретривера улыбается так, будто на фотографии в безвкусной деревянной рамке — человек в теле собаки. Смотрит через натертое до блеска стекло прямо в душу, а я — на него, потому что смотреть больше некуда. От взгляда на болотного цвета стены у меня активно развивается депрессия, а от ровных рядов цветных книг на полках начинает тошнить. Особенно, когда доходишь глазами до Жан-Поля Сартра. Сразу за ним — Кант, и если первого я просто на дух не переношу, то второй — это вообще пизда, если верить моему знанию английского. При прочтении подобной литературы рвотные позывы сжимали мне горло еще на первых абзацах. Название у книги Сартра было как раз говорящее: тошнило меня перманентно вплоть до последней страницы. Я тогда за три дня протолкнул ее в глотку для общего развития, вот только такое развитие мне в хуй не уперлось, кажется, я даже слегка деградировал. Секундная стрелка всратых часов в виде якоря на стене сзади меня бьет по мозгам, а я прикладываю титанические усилия, чтобы не встать с раздражающе скрипящего стула и не разъебать их в ответ на мелкие щепки. Мысленно я делаю это уже третий раз, равный как раз третьему моему сюда визиту. Сначала я с упоением разношу весь кабинет, разбивая воображаемой битой каждую рамку с убогой фотографией на стене и каждую фарфоровую фигурку с деревянных полок. Опрокидываю шкаф, с особым наслаждением наблюдая, как рушатся ровные ряды цветных книг со слишком заумным содержанием. На фееричный конец я всегда оставляю чрезмерно шумные настенные часы — это уже личное. При этом эмоциональная составляющая моего лица наверняка на уровне кирпича, а в глазах смертная скука. Кроме звука тикающей стрелки в кабинете других больше нет, и это раздражает до усрачки, а еще это значит, что я пропустил мимо ушей очередной дежурный вопрос. Я возвращаю взгляд на лицо женщины в прямоугольных очках напротив себя в надежде, что этого будет достаточно, чтобы понять, что я нихуя не услышал и если она ждет ответа, то надо повторить вопрос. Она — потому что имени я не помню, у меня с ними всегда так — не задерживаются в голове дольше тех секунд, что их произносят. Чужие лица мной также по дефолту не запоминаются, и конкретно ее растворится трупом в серной кислоте, как только я выйду за дверь этого кабинета. Сама по себе память у меня отличная, если это не касается живых людей — разбудите хоть посреди ночи и спросите, когда, где и как откинулся любой русский писатель или полководец, и я, очевидно, пошлю вас на хуй и не отвечу, потому что не надо меня будить, но ответ я знать буду. Историчка в школе сходила по мне с ума, но это было не взаимно. — Арсений, я спросила, нет ли у тебя проблем с однокурсниками в коммуникации и легко ли тебе дается учеба, — снисходительным тоном разжевывает слово за словом женщина в кожаном кресле напротив и тянет углы губ наверх, — Если ты не будешь со мной сотрудничать, мне придется указать это в отчете. Ты можешь указать в своем отчете, что я на хую вертел и тебя и этот душный кабинет и, особенно, эту обязательную терапию. Не стесняйся в выражениях — так и напиши — иначе глубину моих мыслей на этот счет не передать. Да я понял все еще с первого раза, когда мне сношали мозг все, кому не лень: собственный дядя, мужик из отдела по делам несовершеннолетних, директриса школы, из которой я выпускался и родители того пацана, которого я чуть не забил до смерти. Да, не спорю, я тогда перегнул. Хотя перегнул — это не самое подходящее слово, я загнул так, что чуть не сломал жизнь себе и другому человеку. Я не справился со своей агрессией, в которой периодически захлебываюсь — выплеснулась слегка наружу. Погрешность, исключение, обстоятельства, которые сложились не в мою и не в пользу того пацана. Так, как тогда получилось, я точно не хотел сознательно. Я не смог себя остановить — меня закоротило, как брошенный в воду тостер — искры в мозгу и потеря дефолтной функциональности. Бил вслепую, удар за ударом, пока перед глазами двадцать пятым кадром мелькало лицо отца. Я тогда сам охуел не меньше. Но, ради справедливости, за языком тоже нужно следить, особенно, когда знаешь, что общаешься с ебанутым. Я этот статус не просто так одиннадцать лет зарабатывал, огораживая себя от социума стеной пассивной агрессии. Знал же, что однажды рванет, как бочку с тротилом. Когда пришел в себя, костяшки правой руки жгло так, будто я сунул руку в огонь, а под собой я нашел кровавое месиво вместо чужого лица. Торкнуло меня сильно — отшвырнуло от пацана на метр и прошибло морозом вдоль позвоночника — давно забытое на тот момент чувство страха. Очевидно, что я уже тогда все понял. И что мне бы в дурку на лечение, а не в школу ходить, и что сдерживать себя нужно лучше и не бить никого даже раз, даже если за дело — оказалось, могу не остановиться. Зачем мне сейчас эти походы к местному психологу, от которого толку меньше, чем ноль — этого вот я не понял. Все, что мы пока имеем — это никак не влияющий на меня терапевтический пиздеж в одни ворота длиной в полчаса, одни и те же вопросы и попытки всковырнуть меня глубже — уверен, изначально последнее в ее обязанности не входило. Пустая трата моего времени и лишний повод для моей агрессии вырваться в сознание. Как результат — трое мысленно разбитых настенных часов, десяток не подлежащих восстановлению рамок с фотографиями и штук пятнадцать разбитых фарфоровых фигурок. — Нет коммуникации — нет проблем, — без всяких эмоций в голосе, наконец, говорю ей в ответ. — С учебой до сих пор трудностей не испытывал и вряд ли начну. Да, нормально разговаривать я тоже умею. Научился, когда понял, что привычный мне гонор и мат через слово доставляют только больше проблем. А вот думать мне так ничего не мешает — я так привык и лично меня все устраивает. И вся эта злость во мне не просто так — как мир ко мне, так и я к миру — с агрессией, без снисхождения и готовый в любой момент въебать первым. Таким уж я в итоге вырос, и эти посиделки в храме безвкусных фотографий из интернета и душных книг мне вряд ли помогут стать кем-то другим. А сдерживать свою агрессию я и сам давно научился, разве что, всего раз не сдержался, правда, так, что аж чуть не до детской исправительной. — Арсений, — женщина смотрит мне за спину, очевидно, на всратые часы в виде якоря, и давит свою терапевтическую улыбку, — наше время уже закончилось, но, повторюсь, ты всегда можешь зайти ко мне в неназначенный час. Ха, подруга, ну я даже хуй знает, что может произойти, чтобы я добровольно сюда зашел. Разве что, если из реальности пропадут все кроме одной сигареты, что окажется именно у тебя в кабинете и я ворвусь сюда, чтобы выкурить ее и шмальнуть себе в голову с дробовика, разбрызгиваясь на морду улыбающегося ретривера. Потому что без сигарет я этот мир не вывезу, вероятно, как и он меня. Резче, чем планировал, и с бесящим скрипом встаю с кресла и выхожу из кабинета, не попрощавшись, чтобы не здороваться через неделю, когда снова сюда приду. Дверь с доводчиком закроется за мной сама, у меня есть дела поважнее — достать из кармана пачку и выбить из нее сигарету, чтобы не тратить на это время на улице. Учеба началась три недели назад, и это было мое третье свидание с местным психологом, которого мне прописали раз в неделю по вторникам как профилактику. И если бы не связи дяди, я и мои высокие баллы по всем экзаменам сейчас бы чистили парашу где-то в исправительной колонии за ту самую драку. Посещение психолога раз в неделю в универе, куда я поступил — это меньшее, что я за нее получил. Еще бы она не лезла с вопросами про мою семью, а конкретно про мать и отца. Уверен, что в моем личном деле написано все в красках и мельчайших подробностях — как в сводке криминальных новостей. То, зачем она лезет мне в голову — вообще не ее профиль, как штатного психолога. Я бы мог ее припугнуть превышением полномочий и нарушением рабочей этики, но оставлю это на тот случай, когда совсем заебет. Чиркаю зажигалкой у сигареты во рту, едва переступив порог универа, зажимаю ее между зубов и прячу руки в карман толстовки. На улице довольно тепло, хотя небо сегодня затянуло так, что в отсутствии любого намека на солнечный свет мир потерял все свои краски. Ходят слухи, что это перманентное состояние для Питера, но я ничуть не расстроен, что поступил в университет именно в этот город. Я со своим хмурым лицом сюда отлично вписался. До общаги спокойным шагом идти примерно пятнадцать минут — успею выкурить две и подумать, чем сегодня себя кормить. После переезда в общагу я был вынужден озадачиваться этим вопросом каждый день и начинал ценить женщину дяди, что жила с нами в квартире — оказалось, еда материализовывалась в холодильнике не по воле божьей. Пока иду по территории универа на выход, замечаю впереди очевидную потасовку рядом с курилкой — активно начинающая собираться толпа вокруг двух высоких тел на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Парни выбрали не самое приятное времяпровождение для вечера вторника, и лично я интереса к происходящему не имел. Накидываю капюшон толстовки и продолжаю свой путь на выход, отцепляя кейс с наушниками на карабине от шлевки на поясе джинс. Пройти мимо и врубить погромче музыку — план был просто отличный и ахуенно надежный, но, не успев открыть крышку и достать свои прошки, вместо планируемой музыки я слышу громко и со злостью вкинутую одним из парней фразу: — Да ты только пиздеть и умеешь, а на деле ссыкло нищее — как и твой папаша, — выплюнутые с ядом слова доносятся до меня воздушно-капельным, как чума в четырнадцатом веке, когда я равняюсь с курилкой. Они отравляют мой разум и тело, примораживая к земле и парализуя — рука с почти вытянутым наушником останавливается сама собой, как и шаг, как и я — прямо посреди двора универа. Та драка, из-за которой я теперь вынужден ходить к психологу без лица и имени, начиналась примерно так же. Пацан перешел на личное. Не подумал, не прикинул хуй к носу и не позаботился о своей сохранности — сравнил меня с моим же отцом, причем не по самым его лучшим чертам характера и поступкам, даже если таких и не было никогда. Эти слова, отвращение в голосе и чужая насмешка были не мне, но настолько в меня попали, что успешно сработали триггером. Во дворе универа я сейчас был только физически, головой — я снова в том школьном коридоре, где потерял контроль. Только смотрю на этот раз на себя со стороны и на периферии сознания надеюсь на другой исход. Будто это мой личный шанс отыграться. — Ударь меня первым и твой папаша не досчитается у своего сосунка зубов, — судя по интонации с неуместным весельем, ответ второго парня из потасовки вырывается прям из оскала, и я, ведомый этим звуком, наконец поворачиваю к происходящему голову. У парня, что имел вероятно травмирующую привычку переходить на личности — за спиной, как сторожевые псы, стоят еще двое, натянув на лица кривые ухмылки. Такие, что обычно так и чешутся руки вбить прямо в лицо. А напротив них — неприлично яркое пятно в виде объемной красной толстовки на длинных ногах в прямых черных джинсах. Над красным пятном еще одно яркое — рыжее — волосы парня. И на фоне всех остальных он выглядит как ослепительное солнце, которое вышло в пасмурный день подарить человечеству немного раковых клеток. И если долго смотреть — можно сжечь роговицу, потому я перевожу взгляд обратно на пацана, чей язык по-хорошему бы держать у него же в заднице. — Я таких выродков, как ты, даже бить не стану, мало ли чем заразиться можно, — говорит пацан и тянет улыбку так, словно только что придумал что-то на грани гениальности. — Твоя мамаша, небось, на универ тебе на панели зарабатывает, дворняга. От сказанного ублюдком я дергаюсь рефлекторно в его сторону и делаю это одновременно с красным пятном — парень предпочел словесному ответу хорошо поставленный хук правой по чужому лицу. Агрессия начинает пухнуть саркомой у меня в мозгу, и я сжимаю челюсть в попытке держать себя под контролем. Он — не я, и все происходящее — вообще не мое дело. Меня не должны волновать ни чужая честь, ни сохранность чужого лица, в первую очередь меня должен волновать я сам и мое будущее. Пытаюсь закрепить эти тезисы у себя в голове и, кажется, у меня даже получается. Парень в красной толстовке ловко уворачивается от ударов и ставит отличные блоки, пока трое пытаются достать его кулаками, мешая в драке друг другу. У рыжего явно опыта побольше, потому что двигается он так, будто где-то этому учился. Вот только движения не были похожи ни на один стиль из боевого, что я знаю. Но значения это особо не имело — было достаточно осознания, что он может справиться сам. Я почти разворачиваюсь, чтобы уйти, но успеваю увидеть, как при всех своих неплохих навыках, при драке трое на одного, рыжий все же сдает позиции и пропускает нехилый удар в челюсть с широкого размаха. От увиденного у меня заныла скула и непонятно откуда взявшееся чувство справедливости. И становится очевидно понятно, что в одного рыжий эту драку точно не вывезет. Хотя получать по лицу достоин из них всех только один — тот, что нашел в себе смелость мешать с грязью чужую семью. Шансов, что их кто-то разнимет — просто нет, никто даже не дергается с места, а одна девица так вообще додумалась достать телефон и начать это снимать. Я не привык долго с собой торговаться, потому решаю, что сегодня весьма отличный день, чтобы погладить это новое для меня чувство справедливости и помочь кому-то отстоять свою честь. Это уже не просто чужая драка — это что-то настолько личное, трогающее за последнее живое внутри меня без защитных перчаток, что хочется что-то с этим сделать, чтобы все прекратить, и о последствиях я думаю в последнюю очередь. За три шага, не забыв по пути вежливо попросить мешающих мне пройти отсюда съебаться, я оказываюсь позади одного из троих парней, за шкирку отшвыривая его от рыжего себе за спину и, судя по звуку, роняя на землю. И назад дороги уже нет — влетаю кулаком в лицо типа, что повернулся на меня, когда я дернул его за плечо, отвлекая от рыжего. Руку пронзает болью, а в голове уже совсем пусто, без единого возражения самому себе. Перевожу взгляд на рыжего и последнего целого из враждебных парней — первый кивает мне за спину и, освободившись от двух проблем с кулаками, бьет с размаху в чужое лицо. Кивок был очевидно не по приколу, и я разворачиваюсь, сходу врезая локоть в солнышко вставшего с земли пацана, что я отшвырнул первым. Что, не мог дождаться своей очереди? Без особого сопротивления бью согнувшегося пополам коленом в лицо, чтобы больше не поднимался, и осматриваюсь назад в попытке оценить ситуацию. Один из троих парней — под моими ногами, как раз тот, что открывал свой пиздак; второй и третий — оба на земле у ног рыжего в красных вэнсах — жрут кровавые сопли, держась руками за разбитые ебла. На красного цвета олд скулах парня пару пятен красного потемнее — и если сейчас это не замочить, хуй он их потом отстирает. По стертым лицам, к слову — 2:1 в мою пользу, но у меня очевидная фора — пять лет бокса. Рыжий ошалело на меня смотрит, вытирая тыльной стороной руки кровь с разбитой губы, и вид его довольно потрепанный — хаотично торчащие в стороны рыжие волосы, кровавые полосы на скуле и оттянутый ворот красной толстовки. Парень его поправляет, не переставая на меня смотреть, и зрачки его до упора расширены, почти полностью закрывают собой радужку. Я на слабых адреналиновых отходах встряхиваю ноющей правой кистью и вижу, как рыжий открывает рот, чтобы что-то мне сказать, но вместо его голоса я слышу выкрик откуда-то сверху. — Вы че там, сдурели совсем?! — Распознаю локацию крика — окно аудитории на втором этаже, и орет очевидно препод. — А ну живо расцепились! Дергаю головой, окончательно приходя в себя. Хочу быстрее отсюда уйти, но вижу, что со стороны выхода с территории к нам лениво идет охранник, а со стороны главного входа — более уверенным шагом марширует крупная женщина низкого роста. И гением быть не нужно, чтобы понять, что это — преподаватель, и идет она к нам не для того, чтобы просто поздороваться. — Блять, — цежу сквозь зубы и оборачиваюсь в другом от них направлении в попытке оценить возможность побега, но натыкаюсь на вопросительный взгляд светло-карих глаз с вернувшими адекватный размер зрачками. — Мне нельзя попадаться на драке, — зачем-то объясняю я. Рыжий осматривается по сторонам, делает ко мне шаг и хватает за рукав толстовки. Трое парней начинают подниматься с земли на ноги, отряхивая одежду от пыли и цедя сквозь зубы оскорбления. Один из них пытается кинуться на рыжего, но двое других его останавливают и уводят в сторону выхода с территории, не заметив идущего к нам охранника. — Так зачем тогда полез? — В оскале-улыбке произносит рыжий, дергая на себя за рукав и разворачивая нас, меняя местами. Я оказываюсь спиной к стремительно расходящейся толпе студентов, а рыжий — ко мне лицом, растягивая шире губы в улыбке. Не успеваю ему ничего ответить, потому что тот отпускает мой рукав и толкает за плечи в толпу. Сам он разворачивается на сто восемьдесят и идет навстречу преподше, отсалютовав мне перед этим двумя пальцами от виска. Это твое спасибо, я правильно понял? Я в ступоре смотрю пару секунд на то, как парень трусцой добегает до преподши и пытается ее отвлечь, и понимаю по ее недовольному лицу и в оскале шевелящимся губам, что сейчас тот не слышит от нее ничего хорошего. Последнее, что я вижу — как она пытается заглянуть рыжему за спину и отодвинуть его в сторону, чтобы пройти, но парень наклоняется в бок, заслоняя ей обзор. Охранник уже увлечен тремя избитыми парнями и подталкивает их обратно по направлению к месту драки, я же, наконец, отмираю и догоняю уходящий поток серой массы студентов. Обхожу вместе с ними универ с правого крыла, и мы заходим в здание через боковой вход под бурное обсуждение драки — на меня периодически косят взгляд, но никто ничего не говорит и не спрашивает. Возвращаться в универ в планы у меня не входило, впрочем, как и драться с незнакомыми мне парнями за чужую честь на его территории, но уже как есть. Интерес к дальнейшему развитию событий выше чувства самосохранения, и я иду по опустевшим коридорам обратно к холлу главного входа, чтобы выглянуть в окно, выходящее на место драки. Вижу, как три тела и красно-рыжее пятно уже заводят в здание преподша на пару с охранником. Запрыгиваю на подоконник и натягиваю капюшон до упора — выйду, как только смертников уведут на эшафот. Хотя, вероятнее всего, они отделаются предупреждением, нравоучением и каким-нибудь социально полезным наказанием. Будь сейчас я там — уже сегодня получил бы свои документы обратно и паковал вещи. Стараюсь смотреть вперед и прямо — на доску объявлений, усиленно делая вид, что она сейчас смертельно меня интересует и что сижу я тут вообще-то давно и точно не дрался с прямо сейчас входящими в холл парнями. Как бы я ни старался, не могу себя удержать и все же бросаю на них взгляд — трое идут со злыми лицами в кровавых подтеках, а рыжая голова крутится, осматриваясь в попытке что-то найти. И останавливается, когда взгляд парня упирается в меня. Я смотрю на него в ответ, с чувством, будто меня поймали с поличным на месте преступления, хотя я ничего и не совершал, не считая предательства самого себя и не до конца обдуманных принятых решений. Не отвожу взгляд первым из принципа, тогда как его собственный скользит по мне от лица до согнутой в колене ноги на подоконнике, возвращается обратно к лицу, и его губы тянутся в острой улыбке, которую он сразу же пытается спрятать, слегка опустив вниз лицо. Разбитая в драке губа наверняка лопается, и я пытаюсь высмотреть алое на чужом лице, когда тот поднимает его назад, но рыжего подталкивает в спину охранник, и они всем скопом скрываются в коридоре, ведущем к дверям ректората. А я сижу, особо не двигаясь, и не могу понять, что, блять, смешного он нашел на моем лице? И что я нашел в этой рыжей катастрофе с неуместными улыбками и поставленным хуком, что думаю об этом вместо того, чтобы пойти в общагу и наконец-то пожрать. Дергаю головой и спрыгиваю с подоконника, захватив за лямку рюкзак. День какой-то ебучий, от самого его начала, но, надеюсь, не до самого его конца. Кажется, я еще легко отделался и мое взыгравшее чувство справедливости не вылезет мне боком. Разве что те трое захотят вернуть мне пару ударов, но я очень надеюсь, что их интеллекта хватит на то, чтобы не лезть в еще одну драку после этой. Подхожу к общаге и думаю о том, насколько сильно мне сегодня не повезет — сосед по комнате просто пригласит одного-двух парней опрокинуть по банке пива или закатит тусу побольше. Я научил его командам «предупреждать» и «спрашивать» — в первый раз, когда я зашел в комнату и увидел двоих за компом, вместо привычного одного, вероятно скривив при этом ебало, он сам ничего не понял. На дежурное «Не помешаем?» я тогда вкинул, что нет, но потом пришлось объяснять, что нужно хотя бы предупреждать, если вечер планируется плюс один, и спрашивать разрешения, если плюс больше. Когда люди не понимают настолько простые истины нахождения в социуме, невольно задаешься вопросом, как они не умерли еще в свои шесть лет, сунув вилку в розетку, с такими-то способностями к усвоению правил этого мира. Сообщений от соседа в телеге нет, значит — сегодня без нежданных гостей. Докуриваю вторую у входа в общагу, оттягивая момент вынужденных социальных взаимодействий, убитую до фильтра сигарету отправляю щелчком в мусорку и бросаю себя рывком в такую же, только побольше и с окнами. Киваю консьержке на входе, не доставая студак — мое лицо почему-то людям легко было сразу запомнить. Возможно, потому что мое лицо — это чистый концентрат подросткового протеста против всего мира: вьющиеся отродясь черные волосы, пробитая симметрично нижняя губа и такая же пробитая бровь, цвета болотной трясины глаза и шрам на скуле от удара кулаком с серебряными часами поверх — спасибо за подарок любимому бате. Бил он тогда со знанием дела, не боясь ни синяков, ни крови. Правда, с ебалом, будто бил грязного бомжа, вцепившегося ему в штанину где-то в одном из вонючих переулков. Шрамов от отца у меня достаточно, от последних подаренных меня до сих пор корежит, когда вижу их в зеркале — три белые полоски ниже пупка. Эти дарил без любви и без предупреждения. Переступая ступеньки лестницы через одну, оказываюсь на втором этаже напротив своего блока с кривой цифрой двенадцать на двери, толкаю ее внутрь и захожу в помещение. Из холодильника на общей кухне с порога тянет начинающей протухать не идентифицируемой по любым параметрам жрачкой, которую обычно готовят соседи по блоку. Из ванной слышен шум воды, и в коридоре ровно столько кроссовок, сколько моих вынужденных сожителей на ближайший учебный год — три пары грязных найков, как на подбор. Толкаю дверь в свою комнату, что делю с тем самым любящим гостей соседом, и нахожу его на привычном месте за привезенным из дома компом. Сидит с ногами на стуле и мотает головой в такт разрывающей звуковое пространство сквозь наушники музыке. Даю о себе знать, появившись в его поле зрения, получаю в ответ ленивый взмах рукой и кидаю рюкзак на пол у своего стола. Падаю на заправленную невозможно узкую кровать и пытаюсь прикинуть свои шансы на выживание: размер желания пожрать и наличие сил на готовку — первого с избытком, тогда как второго абсолютный ноль. Вспоминаю, какие в холодильнике остались продукты и сколько на карте осталось от стипухи и выданных на месяц денег от дяди. Решаю, что пока могу себе позволить доставку и вскидываю вверх руку, чтобы привлечь внимание. Сосед убирает с правого уха наушник и вопросительно на меня смотрит. — Хочу заказать доставку, — говорю ему, не отрываясь от телефона, пролистывая варианты. — В деле? — Да, давай, — согласно кивает сосед, не тратя зря время на размышления. — Заказывай на свое усмотрение, я потом половину переведу. При всех возможных вариантах с этим типом мне повезло. Комнату в помойку не превращает, чем стала в сравнении соседняя с нами в блоке, не заебывает вопросами и разговорами и даже часто тут вообще не отсвечивает, оставаясь ночевать в другом месте. Единственный минус, пожалуй, это его социоблядство — но и это стерпеть можно, если влить в себя на халяву выданное пиво и не слушать чужие разговоры. Едим остывшую по дороге в руках у заебанного курьера пиццу под рандомное видео с ютуба, курим на общем балконе, и сосед периодически что-то вкидывает, я же статично молчу и киваю в нужные моменты башкой. Его имя я помню — периодически отсвечивает среди списка каналов с приколами для медитативной деградации. Когда только заехали, Руслана пришлось добавить в телеге, чтобы держать связь по соседским делам. «Сегодня придет Костян», «сегодня не ночую», «захвати пива». Важности у таких дел «дохуя». Спать валюсь во втором часу под периодичное клацанье чужой мышки — у Руслана уже в начале года на первом курсе техносферной безопасности куча заебов, тогда как мне на моем филологическом задания давали не сложнее, чем подуть в хуй. Вырубаюсь я быстро, примерно после не пойми откуда взявшейся мысли-вопроса, насколько сильно сегодня влетело рыжему парню за драку.