С-4

Влетело, полагаю, не сильно — потому что утром следующего дня, крайне для меня тяжелого, отбывая первую пару на последних рядах аудитории и пялясь в окно в попытке не уснуть и не упасть ебалом на парту, я вижу во дворе универа красно-рыжее пятно, занятое активной деятельностью. Парень остервенело машет по асфальту метлой, и это при живом-то университетском дворнике. Если тот, конечно, не успел откинуться за ночь — видел его еще вчера во дворе за работой, только вот махал он метлой не так активно, как сейчас рыжий. Как бы дворнику потом не влетело за недостаточный вклад в рабочую деятельность. Кладу стремительно опускающуюся вниз под тяжестью гравитации голову на руку, не отрывая взгляда от чужих стараний, и понимаю, что он и правда легко отделался. Едва ли его впрягли чем-то более серьезным или вообще отчислили, а бонусом отправили мести задний двор универа. Вижу, как сметенные рыжим в кучу опавшие листья подхватывает и уносит обратно по всему двору порыв ветра. Парень спокойно смотрит на это пару секунд и вскидывает голову к небу. Рыжий, если бог и есть — он и на несправедливость похуже не реагирует, в этом я точно уверен. Парень достает одной рукой из кармана толстовки пачку и зубами вытягивает из нее сигарету, затем меняет пачку в кармане на зажигалку и подкуривает. Он заводит метлу себе за спину, удерживая ее между поясницей и сгибами локтей, садится так на корточки у парапета и курит сигу без рук. Акробат хуев. Слышу как сквозь толщу воды звонок с первой пары и понимаю, что слишком долго на него пялюсь — и это вообще для меня не свойственно. Убираю в рюкзак ручку и тетрадь, к которым так и не притронулся за всю пару, кидаю его на плечо за лямку и смотрю на исписанную доску — всю пару я нихуя не слушал и не записывал, но понял все, что на ней коряво начиркано — на философии препод разбирал пирамиду Маслоу, и это настолько база, что все чаще мне хочется скипнуть весь первый курс — я все это уже знал. После третьей такой же феерично бесполезной пары по зарубежной литературе, где я был не согласен со всем, что говорил препод, но был вынужден не открывать ебала, я решаю, что надо бы, наконец, пожрать и спускаюсь на первый этаж, чтобы пойти в столовую. Единственное, что я вынес из этих бесконечно мучительных девять по десять минут — это то, что если ты думаешь, что «Шум и Ярость» — это только про разрушение Америки конца ХХ века, то идиот — это ты, а не Бенджи. Зарубежная литература имела все шансы стать единственным интересным для меня предметом, но ведущий ее препод выебал и выкинул эти шансы, дроча на свои методички с пресными умозаключениями и поверхностным анализом. Захожу в столовую, сразу же окунаясь в губительное для вещей облако из ядовитого запаха местной жрачки, и что бы ты тут ни выбрал — все одинаково ебаное на вкус. Долго не думаю и тычу у кассы пальцем в первые попавшиеся под руку блюда. Забираю и ставлю поднос с приправленной пассивной агрессией при выдаче едой на свободный стол в углу помещения. Ставлю рюкзак на пол и роняю себя на диван в кожаной потертой обивке, пододвигаясь ближе к стене. Сую в уши наушники, достаю телефон, чтобы дегенеративно полистать рилсы, и ковыряю вилкой в местном кулинарном шедевре. Не планирую это доедать — лучше пойти скурить пару сигарет и двинуть в общагу, потому что третья пара была последней. Не по расписанию, скорее, по моему единогласному решению — и долго я с собой не торговался. Пара по русскому языку на первом курсе — это настолько не информативно, что от горечи утраты собственного времени я расплачусь прямо в аудитории. Без интереса перелистываю рилсы с головокружительной скоростью и вижу, как на стол передо мной опускается банка ред булла в бледной руке с длинными пальцами. Перевожу на нее взгляд и скольжу по руке выше — к ее хозяину, натыкаясь на красное среди серого. Щурю глаза, процентов на восемьдесят — потому что ярко и процентов на двадцать — потому что удивлен тому, что парень меня нашел. А то, что он меня искал и это не случайная встреча — то ли очевидно, то ли чувствуется местом чуть ниже поясницы. И чувство это до того непривычное, что хочется вымыть его с хлоркой из переставших работать легких. И смыть заодно с чужого лица то, что я вижу. Рыжий улыбается в оба ряда ровных зубов, со скрипом двигая ко мне по столу банку ред булла. На его лице помимо стремительно откладывающейся в моей памяти и без того с какого-то хуя там осевшей осадком улыбки — россыпь таких же рыжих, как и его волосы, веснушек. И если в школе я первый ржал над шуткой про «насрали на вентилятор», сейчас мне нихуя не смешно. Россыпь коснулась узкой переносицы, перебираясь неровной полоской на щеки и скулы, не тронув при этом вздернутый нос. Припухшая после вчерашней драки нижняя губа с небольшим фиолетовым синяком алеет по всему периметру пятнами, и я идентифицирую их как пятна от того, что рыжий жрет свои губы, потому что делал так сам, но не раньше зимы. Светло-карие глаза смотрят на меня в ответ с таким же прищуром, но это скорее от интенсивной улыбки. Поберег бы ты лучше лицо — морщины будут уже в двадцать, оно тебе надо? Снимаю один наушник и стреляю взглядом на синюю банку на столе, сразу вернув его обратно на рыжего — не утруждаю себя вопросами. — Вчера не успел сказать тебе спасибо, — рыжий садится на стул напротив меня и откидывается на спинку, сунув обе руки в передний карман толстовки. Замешательство присутствует, но от благодарности отказываться я не намерен, тем более, что жуть как захотелось перебить вкус столовских харчей во рту. Беру влажную от конденсата банку, открываю ее и делаю пару больших сладко-липких глотков, ставя обратно на стол. — Глеб, — правая рука парня выныривает из кармана толстовки и тянется через стол мне навстречу, пока я прикидываю степень своей готовности к коммуникации и не нахожу в себе сопротивления. — С экономического факультета, второй курс. Глеб, значит. Не скажу, что ему не идет — варианты имени рыжему мой мозг сам не приписывал, но услышать его оказалось пиздец странно — так отчетливо и ярко, что оно врезается в голову, намертво там встревая. До одури странно, я бы даже сказал — от таких странностей надо бы бежать дальше, чем видишь, но вместо этого я вытираю влажную от конденсата руку о свою штанину. — Арсений, — я жму протянутую мне ладонь и чуть ли не вздрагиваю от того, насколько она оказалась холодной. Рыжий явно зашел сюда с улицы и там явно успело сильно похолодать за полдня, потому что такими холодными руки могут быть только ближе к зиме. Температурные ощущения не вяжутся с ярким перед глазами, и я первый расслабляю пальцы, чтобы убрать руку, чувствуя, как чужие холодные следом отпускают мою ладонь. Если рыжий со второго курса — он явно старше меня, потому что школу я закончил в семнадцать и совершеннолетие буду праздновать только в этом октябре. И если Глеба так же рано не сбагрили в школу родители, как меня самого — ему сейчас должно быть около девятнадцати. А еще он выше меня на несколько сантиметров. Едва ли это что-то значит, но мне пришлось остановить себя от резкого желания выпрямить спину. Под непрерывным взглядом из жидкого золота понимаю, что надо бы сказать что-то побольше своего имени и наконец открываю рот: — Удачное «спасибо» — как раз втыкаю весь день. — Поэтому и взял, — говорит рыжий, и я рефлекторно вскидываю на эти слова брови, потому он добавляет. — Видел тебя утром в окне аудитории — ты был максимально близок от падения на парту лицом. — А, на первой паре, — тяну я, не выдавая удивления осознанию, что и он тогда на меня смотрел. — Тоже тебя видел — ты был максимально близок к будущему, что мне пророчили учителя в школе. — Мое наказание за вчера, — отвечает Глеб с улыбкой-оскалом, и я натыкаюсь взглядом на острое — слева и справа от чужих верхних резцов. Полагаю, парень напротив меня — та еще рыжая бесоебина: острый язык, тяжелый удар, вырви глаз шмотки и даже клыки в наличии. — Я так и понял, — отвечаю ему, не в силах сопротивляться развитию диалога. — Где удар ставил, на боксе? Предполагаю этот вариант, потому что его стойка, удары и блоки вчера в драке были ближе именно к этому виду единоборства. — Ага, на боксе, — тянет рыжий с проскользнувшей в голосе ленцой и склоняет голову вбок. — А ты? А я там же, только не удар ставил, а дрочил верхние блоки — уметь защищаться тогда было важнее. — Ага, тоже — отвечаю ему в манер, прокручивая банку энергетика вокруг своей оси на столе. — Но я бросил. — Нравится бить людей вне ринга? — со смешком произносит Глеб, переводя взгляд с меня на банку ред булла в моей руке и обратно. — А тебе нравится получать по ебалу сразу от троих? — Возвращаю ему тычку. — Я не просил о помощи, — спокойно говорит рыжий. — А попадаться на драке тебе было нельзя явно не просто так. — Твое ебало и моя совесть просили о помощи, — отвечаю ему без злобы. — И я рад, что послушался, — неосознанно хочется сгладить фразу, но лучше бы я сгладил себе утюгом ебало за непонятно откуда взявшуюся вежливость и общительность. — Я не лезу в драки — это был всего второй раз. Просто первый закончился так, что этот бы закончился моим обучением тут и свободой в принципе. — Ты из-за нее бросил бокс? — Уточняет рыжий так, как будто, блять, уже дохуя меня понимает и это почти бесит. — Раньше — отпала необходимость туда ходить, — отвечаю, но не имею желания говорить о себе дальше и двигаюсь к краю дивана, чтобы встать из-за стола. — Я курить. Не зову — скорее, ставлю в известность, встаю и беру одной рукой рюкзак с пола за лямку, второй — подгон от рыжего в серебряно-синей банке. — Погнали, че, — бросает парень, вставая вслед за мной со своего стула. Он поднимается, лениво достает руку из переднего кармана толстовки и тянет с пола рюкзак. Я прохожу мимо него к выходу из столовой, на ходу доставая из кармана пачку. На улице не холоднее, чем было утром — скажем, не до ледяных пальцев. Доходим до курилки, и я паркуюсь возле урны, поджигая свой парламент аква. Рыжий достает из кармана толстовки свою пачку и сует в губы сигарету с бумагой коричневого цвета. Поджигает, затягивается, выдыхает, и я чувствую терпкий запах табака и вишни. Всегда считал, что курить такие — пидорство полное, но рыжему ничего не говорю и зачем-то вдыхаю поглубже. На его пачке написано «chapman», на серебряной зажигалке — «zippo». А на красной толстовке написано «stussy» — и это все никак не вяжется с услышанным мной вчера в его адрес «нищий, как твой папаша». Сигарета рыжего зажата между его средним и указательным, когда он не затягивается, я же держу свою сразу тремя, подстать быдловатой натуре. Ведомый незнанием, чем себя занять в отсутствие возможности втыкать в телефон, тупо рассматриваю парня напротив и поднимаю с чужой руки взгляд повыше. При солнечном свете светло-карие глаза рыжего приближаются оттенком к цвету его волос. Он тоже смотрит на меня и хуй его знает, насколько давно. Белый дым тянется из его рта наверх, сразу исчезая в ноздрях — и это тоже полное пидорство, но сегодня во мне откуда-то взялось дохуя толерантности. Мы слишком долго курим молча, и я почти решаюсь сказать хоть что-то, но не успеваю, потому что парень в ту же секунду бычкует свой вишневый чапман об урну и натянуто равнодушно бросает в тишину между нами: — По пиву за знакомство? На такие предложения, если они поступали, у меня был готов вежливый посыл нахуй. Используемая годами фраза, доведенная до приемлемой в культурном обществе, она почти срывается с языка, но на деле я слышу от себя совсем другую: — Ты угощаешь. Бля, да куда ты нахуй лезешь? Рыжий беззвучно смеется, опуская голову вниз и прикрывая глаза. Когда он поднимает лицо обратно, то они, кажется, блестят еще ярче, чем раньше. — Не вопрос, — говорит Глеб сквозь улыбку. — Но тогда и бар выбираю я. Киваю, потому что на это не претендую. Я сегодня вообще уже ни на что не претендую — лишь бы чего похлеще не учудил. Злой сгусток агрессии на отшибе социума — это все еще я, но рыжий как-то перелез через стену. Либо я пробил в ней башкой дыру, пока пытался рассмотреть, не сильно ли его там пиздят. В любом случае — имеем то, что имеем, и надо бы в ситуации хотя бы попробовать разобраться — что это все такое, и к чему приведет. Если так подумать, я и бешусь уже не перманентно, как раньше и рядом с рыжим мне дышится даже как-то полегче, хоть и с приторной вишневой примесью в воздухе. Удивительная ебанистика — поинтереснее пары по русскому. — Дай мне свой номер, — говорит парень, доставая из кармана джинсов свой телефон и протягивая его мне. — Чтобы выбрать день и все такое. Раз уж я качусь по пизде — хочу дойти первым до финиша. Беру его телефон и открываю телегу, замечая в списке каналов те же, на какие подписан я сам. Ищу себя в поисковой строке по нику и пишу сообщение в чат, чтобы он сохранился у рыжего. Блокирую и возвращаю ему телефон обратно — Глеб сразу убирает его в карман. Мне это на руку, потому что то, что я написал — лучше ему увидеть, когда меня уже рядом не будет. Стоим у курилки еще какое-то время, обсуждаем универ, общих преподов и невкусную жрачку в столовой, а когда я понимаю, что уже запизделись, прощаемся и расходимся. Я — в сторону общаги, Глеб — обратно в универ на оставшуюся половину своей последней на сегодня четвертой пары. Когда подхожу к зданию общежития примерно через пятнадцать минут от момента, как мы разошлись, чувствую в кармане вибрацию. Достаю телефон, молясь богу, чтобы это не предупреждение соседа об очередных гостях и почти верю в его существование, потому что на разблокированном экране пуш с телеги подписан именем, которое я на удивление самому себе отлично запомнил. gleb 14:41 очень смешно Это сообщение в чате от него второе по счету — сразу после отправленного мной «я гей» с его телефона. Согласен, может, шутка и не самая лучшая, но у меня было всего пару секунд, чтобы что-то придумать. Телефон вибрирует в руке второй раз, пока я пялюсь на машинально открытую фотку его профиля — довольное ебало в красном капюшоне на фоне каких-то гор — и я возвращаюсь в чат. gleb 14:42 в пятницу тебе норм вечером? Норм мне было бы примерно никогда, норм было бы, если бы я не дал свою телегу и не согласился бы пойти в принципе — вот моя норма, раз уж мы заговорили о ней. То, что я делаю сейчас — в понятие нормального для меня не входило точно. И я даже не уверен, что меня это огорчает — кажется, я, блять, воодушевлен, и это бесит меня куда больше. Печатаю свой короткий положительный ответ и жму на кнопку отправить, но в чате вперед него появляется еще одно сообщение от рыжего, так что мое приходит в чат сразу после него: gleb 14:42 сосал? Арсений 14:42 да Вот сука. И это ж надо было еще изъебнуться и сделать ставку, что я именно так ему отвечу на первый вопрос. Везучий сученыш, не любящий долго ждать в вопросе возврата подъебок. Пока пялюсь в чат в попытке придумать ответ, рыжий «печатает», и одно за другим в чате появляются два новых сообщения: gleb 14:42 вот и определились gleb 14:43 в пятницу в восемь у харатса на невском Выбором места я не озадачен — харатс так харатс, один хуй пиво везде одинаковое, а вот к этому определились в только начавшейся переписке, состоящей из фраз «я гей» и «да» на «сосал?» — куча вопросов. Поднимаюсь вслепую по лестнице на второй этаж общаги, пока пишу сообщения Глебу: Арсений 14:44 рыжий бля Арсений 14:44 давно по лицу не били? Диалоги с рыжим получаются покруче, чем у Платона — глубокая философия уебанства. И меня от них тоже немного мутит — в хорошем, профилактическом смысле, как будто что-то плохое и злое переваривается внутри, чтобы обрести форму попроще и выйти. Толкаю дверь в блок и снимаю кроссовки — в коридоре всего одна соседская пара. Иду к фильтру, чтобы попить воды, и кладу телефон на столешницу. Экран загорается, и я читаю сообщение в пуше: gleb 14:46 что, не хочешь в харатс? Вряд ли он не понял, о чем я, и для меня оба вопроса исчерпаны, но я все еще думаю, что ему ответить — наверное, располагает наличие вопросительного знака в конце. Беру из шкафа стакан и наливаю в него воду до края. Арсений 14:48 до пятницы, антошка ебаный Пишу это исключительно в рамках философии диалога, не рассчитывая на какую-либо реакцию с той стороны. Рыжий, очевидно, обидчивостью не отличался и был с примерно такой же ебанцой, что и я. Сегодня только среда, и у меня, в теории, есть все шансы успеть одуматься, прийти в себя и слиться. Но я уже сейчас отчетливо понимаю, что этого не хочу. В целом, мне до пизды, откуда эти поведенческие метаморфозы взялись именно сейчас и почему именно с рыжим — выбираю не париться, раз ответа на эти вопросы нет даже у меня самого. Ставлю опустевший стакан на стол и беру телефон в руку как раз тогда, когда приходит ответное сообщение: gleb 14:50 до завтра, черныш Непонятно, что вызывает у меня вопросов больше — второе или все-таки первое. Вероятность столкнуться раньше пятницы в универе не исключалась — не спорю. Волосы и все мои шмотки были действительно черными, но несмотря на эти два неоспоримых факта, от сообщения так и веет какой-то придурью, вот только какой — понять пока не могу. Я выпил почти половину воды из фильтра и доливаю туда новую — потому что я не гондон, как некоторые. Иду в свою комнату и выкладываю содержимое рюкзака на стол — мне нужно сделать на завтрашние пары задания, а так как я ебать как люблю все откладывать на последний момент — из дел на вечер у меня презентация и реферат с нуля. Заеб еще тот, на перекуров пять, не меньше, потому проверяю пачку — ровно шесть сигарет — как раз останется еще одна на завтра на утро. Ложусь спать только спустя пять часов интенсивной ебли с рефератом по философии Сократа на пару с презентацией по дискурсологии — это было скучно, затянуто и без любви. Засыпаю в тишине и одиночестве, получив пару часов назад сообщение от Руслана — сегодня он опять не ночует в общаге.