С-4

Все, что я делаю за пять минут до конца пары по общей психологии — наивно полагаю, будто могу взглядом ускорить стрелку на часах над доской. Параллельно этому я непроизвольно пытаюсь выстучать ногой по паркету невротической азбукой Морзе сигнал куда-то в космос — здешней цивилизации его явно не разобрать. «Ради всего святого, успокойте меня уже кто-нибудь — иначе я сейчас взорвусь от нервного возбуждения и разнесу всю эту планету к чертовой матери» — полагаю, содержание примерно такого характера. Откуда это состояние вообще взялось — вопрос, ответ на который хотел бы я знать, но пока такой возможности не представлялось. Может, я бы даже предложил разобрать эту ситуацию прям на паре, вот только случай, кажется, совсем клинический. Могут не так понять. «Давайте попробуем найти первопричину эмоционального напряжения у субъекта перед походом в бар с малознакомым ему парнем» — так бы звучала формулировка задания от преподавателя, а я бы скривил лицо на слове «субъект». Попробовать, конечно, можно, но тут особо не разгуляешься: субъект либо лох без друзей и социальных навыков, либо просто невротик. Диагноз не окончательный, есть подозрения на социопатию или обычный психоз. На мой вопрос, правда, это не отвечает. И теперь еще непонятно, что посыпется раньше: одногруппник, который сидит рядом со мной и от моей дергающейся ноги скоро вздернется сам, или штукатурка на потолке этажом ниже. А вопрос-то, не сказать, что очень сложный — хули. я. так. нервничаю? Может, я боюсь перехода статуса рыжего от комфортного для меня «чел, с которым я курю вместе в универе» к неизвестному и пугающему «мой первый друг»? Нет, пожалуй, с этим я уже разобрался и сам факт появления в моей жизни близкого человека меня больше не пугает. Тогда, может, в отсутствие подобного опыта, я боюсь показаться придурком с эмоциональным спектром, как у бетонного блока? Сделать или сказать что-то не то, или вообще молчать весь вечер, заставляя рыжего тащить его в одного? А вот это уже больше похоже на правду. И решение этой проблемы у меня имелось — как и все мной генерируемые — гениальное. Я просто напьюсь. Любой исход у такого намерения относительно благоприятный: я либо добьюсь нужного мне состояния и буду чувствовать себя максимально уверенно, либо перепью его, опозорюсь, но все равно ничего не вспомню — алкогольный блэкаут на утро мне будет обеспечен. Хорошо, что от моих потрясающих решений никогда не зависела ничья жизнь, иначе мои руки были бы уже по локоть в крови. Полагаю, я весь был бы в крови — по самые брови. Опускаю взгляд вниз и давлю рукой на колено, останавливая, наконец, этот приступ невроза. Часы остаются без наблюдения и время, конечно же, ускоряется — в и без того воспаленной голове звонок взрывается фейерверком и рикошетит искрами о черепную коробку. Выхожу из аудитории, стараясь не сорваться на бег, но, как только пересекаю порог, по коридору до главного холла даю стометровку, будто сейчас на школьных соревнованиях и физрук обещал открутить мне яйца, если я не приду первым. Путь от холла до курилки смазан, дыхание сбилось, а легкие будто сжались и болят при каждом вдохе. Зачем я вообще начал бежать — в копилку риторических вопросов, которая, судя по всему, и дальше будет стремительно пополняться. Я просто хотел как можно быстрее покурить. Это понятно? И я совершенно точно не спешил увидеть чужую толстовку, что уже маячила ярким около урны, хотя корпус, где учатся будущие экономисты, от курилки находится дальше, чем мой. Есть вероятность, что я уже прокурил остатки своего и без того скудного интеллекта, а мозг начал гнить заживо у меня в голове — другого объяснения своему поведению у меня нет. Тяну пачку из кармана, пока иду в сторону курилки — раз процесс начался и назад дороги нет — просто добью его. До Глеба иду контролируемым шагом, достаю сигарету из пачки и пытаюсь восстановить дыхание. Сую ее в зубы, равняюсь с рыжим и урной, предпочитаю не смотреть на первого и фиксирую взгляд на второй — да, интересно — пиздец. Чиркаю зажигалкой у сигареты и с первого же затяга меня отпускает так, что я могу наконец посмотреть на парня перед собой. Глеб, естественно, взглядом на мою скромную персону не пренебрегает и, как только ловит мой, осматривает показательно аккурат с макушки на уровне своих глаз до черных мартинсов с заправленными в них дырявыми на коленях черными джинсами. И меня впервые ощутимо корежит от его преимущества в росте. Рыжий в своей привычной манере склоняет вбок голову и морщит нос. Ну давай, говори уже — вижу ведь, что очередная светлая мысль так и рвется наружу из твоей рыжей башки. — У тебя есть что-нибудь поярче? — Рыжий говорит это и делает паузу, смягчая голос. — Из одежды. Ты каждый день будто деда хоронишь, — и пока я туплю с ответом, — мы вечером в бар идем, если ты забыл. Уж я-то не забыл, рыжий. Знал бы ты, как я нервничал по этому поводу еще пару минут назад — точно бы не поверил. Теперь же ты меня чертовски бесишь — просто потрясающая эволюция. — Не думаю, что там, куда мы идем, кому-то есть дело до того, во что я одет, — выдавливаю из себя ответ, стряхивая пепел на землю. — Так я и не для них спрашиваю, — лыбится рыжий, обнажая свои клыки. — Вся моя одежда — черная, — отрезаю я. — Переживешь? — Полагаю, выбора у меня нет. Тут мы с тобой на равных — у меня его тоже не так давно отобрали. Как в зависшем окне операционной системы — жмется только «Да», тогда как кнопка «Нет» не работает. Докуриваем, идем к арке у выхода с территории универа и расходимся после нее в разные стороны. Я почти сворачиваю за угол на дорогу, ведущую к своему общежитию, но внезапно до ушей доносится веселящийся голос рыжего, который кричит мне в спину: — С меня ред булл всю следующую неделю, если придешь не в черном! Недолго думая, разворачиваюсь к нему, выставив в качестве ответа средний палец правой руки. Но, к моему несчастью, никакого «его» на улице уже нет — вероятно, Глеб успел скрыться за поворотом, из которого как раз прямо сейчас выруливает молодая женщина с коляской. А я стою, как придурок, не зная, куда деть себя и свое невербальное оскорбление, смотря аккурат в ее ошалелые глаза. Опускаю руку, разворачиваюсь и активно съебываю от сложившейся ситуации. А Глебу я это припомню. До общежития добираюсь под мысленное слайд-шоу из собственных шмоток — черное, черное, и еще раз черное — кажется, у меня нет ни одной вещи другого цвета. И сейчас, стоя в своей комнате у открытого шкафа, я окончательно в этом убеждаюсь, скользя взглядом по стопкам одежды — мрачная безнадежность и никакого намека на бесплатные энергетики. Никогда не был озадачен вопросом, что на себя надеть и как я выгляжу, но рыжий дарит мне возможность забрать все ачивки в этом симуляторе нормального человека. — Ты че завис там? — Слышу насмешливый голос Руслана и возвращаюсь в реальность. Точно — Руслан. — Можно я в твоих шмотках пошарюсь? — Вижу, как глаза соседа округляются и добавляю, — Трусы трогать не буду. Нужно что-то не черное — рубашка, футболка, хоть бы что. — Конечно, бери что хочешь, — отвечает парень, сощурив на меня глаза, — Потом в стирку закинь только. Ощущая между лопаток пристальный взгляд Руслана, открываю соседнюю дверцу шкафа и тяну с полки первую попавшуюся вещь не вырви глаз и не черного цвета. В руке оказывается темно-серая вельветовая рубашка, я оцениваю ее как приемлемую, надеваю поверх своей черной футболки и встаю перед зеркалом. — Тебе идет, — тянет сосед, — С кем на свиданку хоть идешь — расскажешь? Да бля. И все бы ничего, если бы вчера от него не поступило такого же неоднозначного вопроса — с кем это я весь вечер переписываюсь, растягивая рот в улыбке. Я честно ответил, что с типом из экономического и на этом наш диалог закончился, но до конца дня ощущал на себе косые взгляды. Честность вообще была не лучшим моим качеством для меня же, но намеренно врать я не любил. — С тем же, с кем вчера переписывался, — отвечаю Руслану, закрывая дверцы шкафа и поворачиваясь к нему лицом, — Просто идем в бар попить пива. — Вдвоем? — Уточняет парень и тон его вопроса мне ой как не нравится. — А что, надо обязательно оравой? — Спрашиваю раздраженно, отворачиваюсь и подхожу к своему столу, чтобы распихать по карманам черных брюк ключи, студак и все карты. — Ладно, уже хорошо, что не в общаге торчишь, — вздыхает Руслан, возвращая внимание своему монитору, — Повеселись там. — Обязательно, — бросаю в ответ, выходя из комнаты в общий блок. Универ и моя общага находились недалеко от центра — на Василеостровском, и до Невского можно было доехать либо на метро, либо на автобусе. Я выбираю второе, потому что от питерского метро у меня ПТСР — там от шума по всем ощущениям капилляры лопались даже в мозгу. До нужной остановки я доезжаю быстро — всего за три трека. Выхожу из автобуса и иду в сторону бара, до которого, судя по карте, еще как минимум один. Выбираю последний из добавленных и профессионально игнорирую нарастающую нервозность и онемевшие пальцы. Первое, очевидно, от того, что я давно не курил, второе же — явно от холода. В плюс шестнадцать, ага. Примерно через четыреста метров, сорок два глубоких вдоха и навскидку около трех соток сокращений сердца в учащенном ритме — я вижу яркую вывеску «Harats» над большой деревянной дверью. И нет, я не нервничаю. Я. Не. Нервничаю. Для мантры, конечно, уже поздновато, но чем черт не шутит — вдруг полегчает? У входа в бар стоит Глеб и пускает белый дым через ноздри. И если представить его сигнатуру — это мог бы быть красный дракон с клыкастой пастью и белым дымом из носа. Если же говорить о моей — то это что-то вроде петарды, брошенной альтернативно одаренными школьниками кому-то под ноги. Собираю себя по частям обратно в нормального человека, подхожу ближе и рассматриваю рыжего — на нем красная найковская ветровка, черные джинсы и неизменные красные олд скулы с тремя пятнами крови, на которые он, очевидно, забил. На рыжих волосах полноразмерные серые наушники от эпл, и я еще раз убеждаюсь, что тот тейк про «нищего» от пиздлявого пацана из нашего универа был явно мимо. Убираю наушники обратно в кейс, подхожу к парню вплотную и вытягиваю из кармана пачку парламента. Рыжий поднимает от телефона взгляд на меня и привычно тянет губы в улыбке. Стягивает свои наушники вниз и улыбается еще шире, осматривая меня точно так же, как днем — с головы до черных мартинсов. — Давно ждешь? — Спрашиваю с сигаретой в зубах, хлопаю по карманам брюк и не нахожу там зажигалки — видимо, переложил из джинсов только пачку. — Не-а, только пришел, — рыжий достает свою серебряную и чиркает колесиком, пряча в ладонях огонек от ветра. — А говорил, одежда только черная. — Рубашка не моя, — наклоняюсь к его рукам, затягиваюсь, чувствую сладковатый запах его парфюма; почти насильно отстраняюсь, — решил не омрачать тебе вечер вайбом похорон деда. — Конечно, уверен, причина именно в этом, а не в моем обещании таскать тебе энергетики, — рыжий смеется, выкидывает свой бычок в урну и покорно ждет, пока я дотягаю свой парламент. Как только выбрасываю недокуренную сигарету, Глеб делает шаг к двери и широко ее открывает, согнувшись в поклоне. — Прошу, — улыбается рыжий, дергая головой в сторону открытой двери. Захожу внутрь и веду взглядом по столам, в попытке найти свободный. Задача со звездочкой, потому что сегодня пятница и людей внутри гораздо больше, чем предполагаемых мест, чтобы сесть. В баре громко играет музыка, пахнет едой вперемешку с чьими-то приторными духами и кто-то уже пытается протолкнуться мимо меня, чтобы выйти на улицу. Рыжий берет меня за запястье и ведет за собой внутрь зала, ловко маневрируя между чужих тел. Мы доходим до стола с диванами в самом углу, и Глеб кидает на один из них свой рюкзак, отодвигая с центра стола на край табличку резерва. — Ты бронировал? — Спрашиваю у него, прокручивая руку в чужой холодной ладони, чтобы намекнуть, что пора бы уже ее отпустить. Рыжий расслабляет пальцы, я опускаю руку, и та настолько неестественно повисает вдоль тела, что прошлое ее положение кажется мне более удобным, чем это. Мы стоим достаточно близко, чтобы друг друга слышать, но Глеб наклоняется к моему уху и произносит: — Типа, — от тембра его голоса вибрирует где-то в груди, как от слишком громких басов на концерте, — пошли сразу на бар. Рыжий отодвигается, скользит по моему лицу взглядом, давит очередную острую ухмылку и, развернувшись, уходит вглубь зала. Иду за ним и невольно думаю о том, что рядом с рыжим я в принципе стал чересчур ведомым. Когда доходим до барной стойки, с той ее стороны на нас обращает внимание светловолосый бармен. Он улыбается и тянет руку через столешницу, рыжий подходит, жмет ее и что-то ему говорит — слов мне не разобрать из-за громкой музыки. Равняюсь с Глебом и опираюсь о стойку руками, потому что все еще не знаю, куда деть их, себя и свою взбунтовавшуюся нервную систему. Мне срочно нужно выпить. — И я рад тебя видеть, Сеня, — со смешком отвечает бармен рыжему, а затем переводит с него взгляд на меня, — Что будете? — Мне Крик, — отвечает ему рыжий и кивает в мою сторону.— Он сам выберет. С выбором не спешу, потому что пытаюсь понять, откуда бармен вообще знает мое имя. Хотя обращался он явно к Глебу, когда произносил его сокращенную версию, что ситуацию никак не проясняет. Слишком много информации и загадок для моего мозга, и если я прямо сейчас не расслаблюсь — он просто взорвется. Смотрю на доску с пронумерованным списком различного пива и останавливаю выбор на том, где написано самое большое число процентного соотношения спирта. — Шестой номер, — бросаю бармену, скользя взглядом к его лицу. — Сейчас налью, — улыбается тот в ответ. Светловолосый отворачивается к кранам, рыжий поворачивается ко мне, а мне себя деть уже некуда — разворачиваюсь к нему в ответ. — Планируешь напиться? — Спрашивает рыжий, и слова его едва различаются в шуме музыки и чужих разговоров. — Для этого бары и существуют, — резонно замечаю я. — Мне не послышалось — Сеня? — Ага, — коротко бросает он. — И кому из нас ты наврал про имя? — Тебе, — при ответе губы тянутся в не соответствующей диалогу улыбке. — Не хотел расстраивать, что у меня такое же, как у тебя. — И как долго ты собирался быть Глебом? — Спрашиваю, пытаясь понять, что из всего сказанного тогда и сейчас является правдой, потому что выражение лица рыжего намекает на то, что ложью теперь может оказаться вообще все из этого. — Боже, — смеется рыжий, — Воскресенский, — ждет моей ответной реакции, но в отсутствие нее добавляет: — Это моя фамилия. Отсюда и «Сеня». — Придурок, — не знаю, какой ответ он там ждал, но получает этот, потому что придурок и есть. К стойке подходят еще трое парней, чтобы сделать заказ, места за баром всем не хватает и мне приходится придвинуться ближе к рыжему, давая им возможность втиснуться. Глеб переводит взгляд мне за спину, и статичная улыбка исчезает с его лица. Он берет меня за предплечье и тянет еще ближе к себе, почти вплотную, а затем произносит, наклоняя вниз голову: — Мешаешь людям, — он говорит это тихо, но от звука его голоса у меня лопаются перепонки, а в голове звенит, как от инфразвука в сто пятьдесят децибел. Это точно не стоит никому рассказывать. Как минимум потому, что рыжего могут забрать в вооруженные силы в качестве звукового оружия массового поражения. В баре жарко, как в адском котле, во рту пересохло, а голова тяжелеет без всякого пива. Глеб слишком близко, и я утыкаюсь взглядом в его губы — и сейчас разница в росте раздражает меня еще больше, чем днем. Я разворачиваюсь в сторону бара лицом и, по ощущениям, задеваю волосами чужой подбородок. Перед нами наконец ставят два полных стакана, рыжий берет оба и отходит от барной стойки, направляясь в сторону нашего стола. Когда доходим и садимся за него, я различаю в начавшем играть из колонок мотиве группу Oasis. — Ебать, Wonderwall, — удивленно произношу, пока Глеб ставит на стол стаканы, — Сто лет не слышал. — Только поэтому сюда и хожу, — отвечает рыжий, беря пиво в руку и облокачиваясь на спинку дивана, — Ну и выпивка бесплатная, когда Макс на смене. — Так вот почему ты так легко согласился на мое «угощаешь», — беру свое высокоградусное и переваливаюсь через половину стола, потому что тут и так достаточно громко, а рыжий еще и сел максимально от меня далеко. — Мы здесь на одно пиво, дальше пойдем в другие бары, — говорит рыжий, делая первый глоток. — Не думал, что ты знаешь песни Oasis. — А что я должен, по-твоему, слушать? — Не знаю, русский рэп? — Ну, без него не обошлось, — тяну я в ответ, ерзая на диване и задевая своим коленом чужое. Выпиваю залпом почти треть от налитого, и если так пойдет дальше — стакана хватит ровно на три вопроса. А если наметить в воображении предполагаемую позу рыжего под столом — тот сидит, широко расставив в стороны ноги. Просто как факт. — Что еще ты слушаешь? — Спрашивает Глеб и отпивает от своего пива второй глоток. — Palace, Tame Impala, — предполагалось назвать еще пару групп, но я не договариваю, потому что рыжий начинает смеяться. Пинаю его под столом тяжелым ботинком в голень, и смех прекращается. — Извини, не ожидал, — сказанное почти тонет в пиве, потому что Глеб говорит это, прислонив свой стакан к губам. — Окей, и что же слушает рыжая из ранеток — поп-рок? Рыжий приподнимает бровь, и я ловлю себя на мысли, что хочу надавить на нее пальцем и вернуть на место. Но вместо этого молча отпиваю пиво из своего стакана — на этот раз более сдержанно. — Не-а, хардкор техно и что-то типа молчат дома и электрофореза. — Охуенный разброс, — говорю с вырвавшимся смешком, устав подпирать локтями стол и откидываясь на спинку дивана. — Ну, я же не одновременно, — рыжий тянется следом за мной, отлипая от своего, словно привязан ко мне невидимой нитью, ставит локти на стол и кладет свое довольное непонятно чем лицо в ладонь. — Кстати, угадай, кто сегодня в Elden Ring наконец-то въебал Малению. Въебал, очевидно, рыжий. Я же въебал свое пиво за те бесконечные по ощущениям пятнадцать минут, что он рассказывал, как он это сделал. В итоге Глебу пришлось давиться своей бордовой жижей, чтобы выйти наконец покурить и пойти в следующий бар. Когда уходим, Глеб салютует ладонью над головой светловолосому парню за барной стойкой, тот машет нам в ответ, и я дублирую жест рыжего. Выходим на Невский в вечернюю прохладу, и после душного бара она определенно кстати. Одет я не для прогулок, но ноль целых пять десятых крепкого пива во мне не дадут замерзнуть. Курим на ходу, огибая прохожих, и черт его знает, куда рыжий меня ведет. Пока идем, осматриваюсь по сторонам, стараясь не отставать от Глеба, и в который раз влюбляюсь в этот город, только вот сейчас это чувство почему-то ощущается ярче. Питер — это мрачная красота с невероятной архитектурой, влажным воздухом и Петром Первым, разбросанным по центру принципом «Ctrl+C, Ctrl+V». В этом прекрасном городе Лермонтов написал свое бессмертное «Бородино», а Есенин безрассудно сунул голову в петлю. Я, в свое время, потерял себя здесь в одном из колодцев, напившись на лавке с незнакомым дедом самогона, что тот гнал в своей старой однушке. Дед читал мне свои кривые стихи, я курил его отвратительные сигареты, а потом получил пиздюлей от дяди, когда вернулся в номер отеля за полночь. Мы приезжали сюда, чтобы подать документы в университет. Ни поступать, ни жить тут я тогда не хотел, но мой случайный собутыльник и его стихи под тяжелый табак и горькую бражку оказались отличной призмой, чтобы посмотреть на мир немного иначе. Энтузиазма тогда прибавилось не сильно много, но хватило как раз до следующего яркого пятна — рыжего цвета. — Пришли, — Глеб остановился у одного из баров на Невском, снова открывая передо мной дверь. Захожу, даже не глядя на вывеску с его названием. Жарко, тесно, шумно, липкий пол. От большой стеклянной люстры на потолке света немного, но по всему бару расставлены восковые свечи. В углу зала диджей играет минимал-техно, а в воздухе тянет какими-то индийскими благовониями — весьма странное сочетание, но если у них есть светлое нефильтрованное, на антураж мне все равно. Все столы, конечно же, заняты — беру за запястье рыжего, что зашел следом за мной, и тяну сразу к барной стойке через толпу. — Вишневое и светлое нефильтрованное, — бросаю бармену, отпуская руку рыжего и подталкивая его между лопаток своей ближе к стойке. — Он платит. Нахожу взглядом уборную, ловлю следом глаза рыжего и киваю в ее сторону головой, отцепляясь от стойки и направляясь в ее сторону. Внутри такой же мрак, как и в основном помещении, подхожу к раковинам и споласкиваю руки, смотря на себя в зеркало. Волосы слегка растрепались, а по скулам пошел румянец — я всегда сразу начинал краснеть, даже если выпью совсем немного. Ладно, выгляжу я не сильно паршиво — не хуже обычного. Поправляю волосы мокрой ладонью и пододвигаю лицо ближе к зеркалу. Зрачки расширены из-за темноты, губы слегка обветрились, и я оттягиваю нижнюю большим пальцем. Взгляд цепляется за шрам под глазом, и я резко отстраняюсь от зеркала, отвернув от отражения голову. Вытаскиваю полотенца, вытираю мокрые руки и выхожу обратно в зал. Нахожу рыжего за барной стойкой, сидящим на высоком стуле со стаканом бордового пива у рта. Сажусь рядом на свободный и отпиваю пару глотков своего — пшеничного цвета. — Ты в игры играешь? — Не-а, — отвечаю Глебу на вопрос. — Никогда не играл. — И чем же ты развлекался в школе? — Книги читал, — жму плечами, раскручивая стакан по столешнице. Если сидеть за баром — на рыжего можно не смотреть, уткнувшись взглядом в полки с алкоголем и снующего туда-сюда бармена. Это определенно было безопаснее, но в чем опасность обратного — пока не особо ясно. Но реакция организма точно, как при смертельной угрозе — напряжение в теле, учащенное сердцебиение, тяжелое дыхание и холодок где-то на уровне поясницы. Рыжего вот подобное явно не беспокоило — повернулся ко мне всем корпусом и пялится в профиль, ни на что не отвлекаясь. — Ага, и какие же — Ницше и Канта? — Уточняет рыжий с усмешкой в голосе. — Не поверишь, — игнорировать его существование становится уже слишком нагло, потому поворачиваю к нему голову и, опершись локтем о барную стойку, поднимаю стакан на уровень своего лица. — Черт с тобой, философ хуев, — смеется рыжий. — А на бокс пошел, потому что ботаном обзывали? — Потому что отец любил распускать руки. Ага, приплыли. Давай, молодец, еще что-нибудь ему пиздани. Чтобы это точно был ваш первый и последний выход куда-то. Медленно отпиваю из стакана, пока рыжий водит по моему лицу напряженным взглядом. — Получается, бросил ты, потому что тот перестал, — осторожно уточняет Глеб. — Получается так, — ответ выходит неосознанно раздражительным, и я дергаю головой. Сам же ляпнул херню, не подумав, а теперь злюсь от темы разговора и ситуации в целом — отлично идем, достойно аплодисментов. Рыжий наклоняется ближе, не сводя с меня глаз и возвращает нас к тому, с чего мы начали: — Могу научить тебя играть. Вместо ответа киваю и допиваю свое пиво залпом. Пока рыжий увлечен пересказыванием сюжета любимого хоррора — допиваю и его пиво тоже — извините, но я на стрессе, а в таких обстоятельствах ебалом не щелкают. Оба стакана пустые, и это повод вытянуть рыжего через толпу на улицу — сказанное мной про отца нужно было не только запить, но и закурить. Воздух уже не кажется мне таким холодным, щеки горят, напряженные мышцы расслабились, а шаг перешел на плавный автопилот. Яркие пятна фонарей и вывесок плывут, как при астигматизме, рыжий что-то эмоционально рассказывает про сложность матанализа на втором курсе экономического и в голове ничего, кроме его голоса. Мы идем по каналу Грибоедова до Спаса на Крови, потому что рыжему захотелось покурить именно там и я терплю до самого храма. Когда до него доходим и становимся поодаль от притвора, курю последнюю из пачки под золотыми куполами и окнами в витражах. Рассматриваю мозаику с Христом на фасаде и пытаюсь вспомнить, был ли тут где-то поблизости табачный магазин, потому что на одной останавливаться мне не хотелось. Глеб вбивает докуренную почти до фильтра сигарету в парапет, а затем тянет зубами из пачки вторую. Затягивается ею над огоньком зажигалки, смотря в сторону храма, но явно замечая мой пристальный на него взгляд — он достает из своего рта раскуренную сигарету и протягивает мне. Себе он достает другую, я же принимаю благородно мне пожертвованную и затягиваюсь, чувствуя на губах вишнево-сладкое. И мысль, что это может быть от пива, что пил Глеб, а не от самой сигареты, меня не пугает. В третьем баре оказывается бильярдный стол, и пока я пытаюсь прочесть в испачканном чем-то липким меню разбегающиеся буквы, рыжий занимает очередь на игру. Мне ставят бокал светлого нефильтрованного, и это второе пиво в этом баре и четвертое за весь вечер. Опираясь на стойку, беру его в руку в готовности опрокинуть в себя как минимум половину сразу. Бармен, кажется, мне улыбается, но его лицо плывет вместе с рядами цветных пивных банок на полках сзади него. Чужая улыбка не такая красивая, как у рыжего — без клыков и без острых углов со складками на щеках. А ряды эти до жути мне что-то напоминают — что-то, что хочется опрокинуть на пол и растоптать ногами. Точно, книги в кабинете психолога. Картинка плывет окончательно и четким остается только бокал в руке. Блять, как бы не уебаться. Из руки исчезает холодное — кто-то дохуя смелый забрал у меня стакан. Веду взглядом в его сторону и натыкаюсь на Глеба без привычной улыбки. Ну же, тебе так не идет, покажи свои клыки, рыжий. — В порядке? — рыжего уже почти два, а улыбок по-прежнему ноль. — Ага, — моргаю пару раз и дергаю головой, что делает только хуже вестибулярному. — Давай это, — рыжий кивает на мое пиво в своей в руке, — последнее на двоих. Сыграем партию в бильярд и по домам. В бильярд я играть не умею. Впрочем, как и пить, как и думать, прежде чем что-то сказать. — На желание. Глеб наконец улыбается. Так, будто уже знает, что я никогда в бильярд не играл и что победа у него в кармане. — Сам предложил, — откровенно веселясь, произносит рыжий, уводя меня за руку к бильярдному столу, за что ему большое спасибо — сам бы я мог не дойти. Ставлю пиво на борт стола, пока рыжий ровняет треугольной формой шары. Я понятия не имею, что нужно делать и надеюсь на свои базовые познания в игре — «бей палкой шаром по шару». Ладно, то, что палка — это кий, я знаю. Но на этом, пожалуй, все. — Я разобью? — Глеб играется с кием, крутит его в руке и ждет от меня ответа. Рыжий, ты можешь разбить все, что угодно, если речь не о моем лице. Киваю ему, сажусь на пластмассовый борт и делаю пару глотков из стакана. Ноги не держат, потому надеюсь, что Глеб отлично справится с игрой с препятствием в виде меня на столе. Он стоит в нескольких от меня сантиметрах перед пирамидой из разноцветных шаров, я сижу к нему вполоборота и внимательно наблюдаю — стратегически важное занятие, чтобы понять, как вообще в это играть. Рыжий кладет руку на стол, отходит от борта на шаг и наклоняется, прогнувшись в пояснице. Зрелище, конечно, не для слабонервных — зверски хочется отвернуться, но я продолжаю смотреть — наблюдение все еще стратегически важно. Резкий удар, и шары разлетаются по столу — два из них падают в лузы. Глеб обходит стол и сразу же прицеливается к ряду из шаров белого и красного цвета. Ударяет по белому, и красный летит в отверстие. — Мои с полоской, — произносит рыжий и вальяжно идет на другой край стола. Полагаю, процесс игры будет заключаться в том, чтобы забивать белым шаром свои в лузы, и рыжий выбрал те, что с полосками. Мне же достаются те, что полного цвета. Повезло же, что рыжий такой пиздливый. Глеб снова прогибается, склоняет вбок голову и тянет: — Бью двенадцатый и девятый в угол. И рыжий действительно бьет и забивает: белый ударяет шар с номером «9», тот ударяется о борт стола, забивает шар с номер «12» в угловую лузу и летит за ним следом. Окей, правила, кажется, я понял. Вот только играть от этого не научился, но и ход мне пока никто не передавал. Рыжий присматривается к расположению шаров, я слежу за его взглядом и вижу очевидную связку белого шара с номером «15». Рыжий встает перед ними и забивает последний в лузу. Этот ход он не озвучивал. Как приду домой, все же прочту на будущее правила. — Тринадцатый в центр, — произносит, забивает. — Десятый в угол, — обходит стол, наклоняется, забивает, но в центральную лузу. На столе остается всего два шара с полоской, а я еще даже ни разу не ходил. — Надеялся выиграть тебя, не передавая ход, — говорит Глеб, подходя ближе и забирая стакан с пивом из моей руки. Если честно, рыжий, я тоже на это надеялся. — Выглядит так, будто ты чертовски не любишь проигрывать, — отвечаю ему, спрыгивая со стола. — Ага, — произносит сквозь улыбку рыжий. — А еще я люблю забирать себе все красивое. К чему он вообще это сказал — мне не особо ясно, но от сказанного у меня холодеют кончики пальцев. Сейчас это не столь важно, куда важнее — заставить свою моторно-двигательную систему поверить, что я знаю, что нужно делать. Если я правильно понял, нужно озвучивать заранее выбранный для удара шар и лузу, но, если связка на столе очевидна — это не обязательно. И, если я правильно понял, последний удар рыжий слил. Беру в руки кий и высматриваю самый удачно расположенный шар из своих относительно белого. Тот, что с цифрой «6» был как раз между ним и лузой в углу. Обхожу стол, оказываясь напротив Глеба, наклоняюсь и прицеливаюсь. Бью — белый ударяет шестерку, и та летит в лузу. Отлично, даже не опозорился. — Красиво, — давит с усмешкой рыжий, я же выпрямляюсь и возвращаюсь к нему. — Подержи мое пиво, — усмехается, протягивая стакан. — Допиздишься, — скалю зубы в ответной улыбке, забираю пиво и допиваю все, что осталось в бокале. — Четырнадцатый в угол, одиннадцатый в центр, — рыжий говорит это, не сводя с меня взгляда, очевидно, продумав ход заранее. Он подходит к правому борту стола, наклоняется, бьет по белому — тот задевает шар с номером «14», и он летит в угловую лузу, по пути ударяя одиннадцатый. Этот же отправляется в центральную, и шаров с полоской на столе больше нет. Глеб с того же места прицеливается и забивает в угол шар черного цвета. — Я выиграл. Прекрасно. Знать бы еще, как. — Очевидно, — играю невозмутимость. — И что ты хочешь? — Провести тебя в общагу, — отвечает рыжий. — А над желанием я подумаю и загадаю потом. На слове «общага» я сразу же трезвею и смотрю на часы. — Блять, поздно уже, — говорю Глебу, озвучивая увиденное — половина второго ночи. — Так мосты еще не развели, — отвечает рыжий. — Так в общаге комендантский час, — парирую я, параллельно прикидывая в голове варианты, как решить эту проблему. — Бля, — выдыхает рыжий. — Ага, — подтверждаю я. Конец диалога такой же потрясающий, как и сама ситуация — если разведенные мосты можно было просто объехать, потратив в два раза больше времени и денег на такси, то злую комендантшу в общаге объехать было никак нельзя. — Погоди, — Глеб достает из кармана свой телефон и несколько секунд что-то в нем ищет. Хмурит брови на загоревшийся ярко-белым экран, кивает сам себе и убирает его обратно. — Можем ко мне пойти, я недалеко живу, — говорит рыжий до того спокойно, будто для него это обычное дело — звать малознакомого парня к себе домой. — Поспишь на диване, только часов в шесть нужно будет уйти. И если для рыжего это обычное дело, для меня — это социальная катастрофа. Одно дело — вынужденно жить с кем-то в общаге. И совсем другое — ночевать у кого-то в его собственном доме. Казалось бы, ничего в этом такого нет, но только в том случае, если ты к подобному привык и у тебя это не в первый раз. Заводить друзей оказалось дохуя волнительно — знал бы я раньше, может, в это бы и не сунулся. — Если разбудишь, — ответ я стараюсь выдать максимально непринужденный. — Сам я вряд ли проснусь. Рыжий кивает, забирает с пола у бильярдного стола свой рюкзак, и мы выходим из бара. Глеб, как оказалось, живет в доме в одном из дворов-колодцев в центре города, шли до которого мы, по ощущениям, скромных десять минут. Рыжий отпирает магнитным ключом подъездную дверь и впускает нас внутрь. Подъезд больше походит на парадную — высокий потолок с лепниной у самого верха, широкая лестница и вьющиеся железные перила. В такой хотелось то ли сторчаться, то ли повеситься — все, лишь бы на тебя перестало давить величием. Мы поднимаемся буквально один пролет с почтовыми ящиками и высоким окном в старой раме, оказываемся на первом этаже, и Глеб открывает ключом железную дверь справа от лестницы. В квартиру он пропускает меня первым — я делаю шаг и оказываюсь в темноте коридора, слыша следом звук щелчка дверного замка. Шорох одежды, запах вишневого чапмана и чужое тепло совсем рядом — рыжий щелкает выключателем за моей спиной, и в освещенном коридоре лицо Глеба оказывается прямо напротив моего. — Чувствуй себя, как дома, — Глеб говорит это шепотом и отстраняется, чтобы стянуть свои олд скулы, наступая носком на пятки. Я же наклоняюсь, расшнуровывая мартинсы, и решаю не отвечать, чтобы случайно кого-то не разбудить. Как минимум, где-то в квартире должен быть бесноватый пес. Рыжий ждет, пока я разуюсь, а затем ведет меня по темному коридору, вероятно, в свою комнату, на ходу указывая на дверь, за которой находилась ванная. Глеб открывает дверь в комнату в самом конце коридора, и мы заходим внутрь. Окно внутри не зашторено, и в помещение бьет тусклый свет фонарей с улицы. Рыжий кидает на пол у входа свой рюкзак, пока я, неловко остановившись там же, рассматриваю его хоромы с высокими потолками. — Сейчас дам тебе сменную одежду, — произносит рыжий и идет к большому зеркальному шкафу у разложенного дивана. «Поспишь на диване», ага. В его комнате только диван и есть. — Бери, что подойдет. — говорит Глеб, бросая на небрежно заправленную постель ворох одежды, — Покурим и спать. — В комнате? — тупо спрашиваю, подходя к предложенным вещам. — В комнате, — так же тупо отвечает мне рыжий. Беру из вороха черные спортивные шорты и уже на первый взгляд на меня большую футболку красного цвета. Переодеваться я ухожу в ванную. В стакане с зубными щетками — ровно три. Чищу зубы пальцем, вымазанном в пасте, и умываюсь холодной водой. Не решаюсь воспользоваться ни одним из множества висящих на двери полотенец, потому возвращаюсь в комнату Глеба с мокрым лицом, капая с кончиков волос прямо на пол. Рыжий смотрит на меня, как на придурка, достает из шкафа полотенце и дает его мне. Затем он уходит в ванную, я же сажусь на край дивана и туплю в свое отражение в огромном зеркальном шкафу перед собой. Выгляжу я крайне неестественно для собственного мозга — будто мое тело криво вставили в комнату рыжего в фотошопе. Вокруг хаос из разбросанных вещей, под ногами большой пушистый ковер зеленого цвета, на стенах яркие плакаты, фотографии и гирлянды — не решаюсь рассмотреть все поближе, боясь влезать в личное. Достаю телефон и пишу в чат Руслану, что сегодня не ночую в общаге. В ответ мне почти сразу же прилетает весьма эмоциональное сообщение и следом вопрос, у кого это я ночую, но я не успеваю ничего ответить, потому что в комнату возвращается Глеб. В красных спортивных шортах и черной майке без рукавов. Скольжу взглядом по открытым частям бледного тела: тонкой шее, ключицам, рельефным мышцам на руках. Спускаюсь ниже — к красной линии коротких шорт, виднеющейся из-под майки, и останавливаю его на накачанных бедрах. Интересно. Когда я ходил на бокс — эту группу мышц мы так не тренировали. Рыжий наклоняется к своему рюкзаку на полу у двери, я же резко отвожу от него взгляд к стене с яркими плакатами, содержание которых мне сейчас не разобрать, но лучше сделать вид, что этим и занят. Глеб выпрямляется, подходит к окну и со смешком в голосе спрашивает: — Курить идешь? От ответа я воздерживаюсь — медленно встаю и на ватных ногах иду к нему. — На подоконник лезь, места мало, — командует рыжий. Не вопрос, стоять все равно тяжелее — лезу на подоконник и сажусь вплотную к пластиковой оконной раме. Рыжий открывает окно нараспашку и облокачивается на подоконник локтями рядом с моим бедром. И я не уверен, что так места больше, чем если бы мы оба стояли внизу. Глеб достает одну сигарету, поджигает ее у себя во рту и на мой недовольный пинок в бедро сдавленно хмыкает. Достает ее изо рта и тянет мне. А я молча беру, потому что уже преисполнился. Рыжий подкуривает вторую, открывает будильник на телефоне и ставит один на 05:30 утра. На часах больше двух часов ночи, и я не сдерживаю страдальческого стона, ударяясь головой о холодное стекло. — Отец приходит с ночной, — вяло объясняет рыжий. — Лучше вам не пересекаться. — Без проблем. Отворачиваю от него голову и натыкаюсь взглядом на запертую дверь напротив окна. Что удивительно, в комнате она вторая, и заходили мы не через нее. На двери плакат с Сакураги из Слэм Данка, и я хочу спросить Глеба, смотрит ли он аниме или играет в баскетбол, но вместо этого выдаю: — Что за дверью? — А? — Дверь, на которой плакат с Сакураги, — объясняю, не отрывая от нее взгляда. — Что за ней? Глеб смотрит сначала на дверь, потом возвращает взгляд на меня и морщит нос, как будто не в восторге от моего вопроса. — Не знаю, Сень, — голос слегка раздражен, а имя с нажимом. — Она заперта с самого начала, как мы сюда переехали. — А открыть и проверить, что за ней — не вариант? — Прошлый владелец квартиры сказал, что потерял от нее ключи, но мы можем поменять замок, — лениво рассказывает рыжий, стряхивая пепел в открытое окно. — Мы забили и оставили так. Тем более, что в последнее время по ночам я слышу, как будто прям за ней кто-то ходит и дергает ручку, и мне теперь страшно ее открывать. На последних словах рыжий поворачивает ко мне голову с весьма напряженным выражением на лице. Такого в его исполнении я еще не видел. — Ебать, серьезно? — спрашиваю я, — А жить тебе так не страшно? — Жуть как страшно, но что я могу сделать, — интонация скачет, когда он это произносит. — Я в итоге никому не сказал — до сих пор надеюсь, что мне это кажется. — Надеюсь, что так оно и есть, — говорю я в ответ, не желая развивать эту тему дальше. Докуриваем, рыжий выбрасывает свой бычок в жестяную банку за окном, забирает мой и кидает его туда же. На окне нет решетки, и это слишком опрометчиво, учитывая, что квартира находится на первом этаже в центре праздного Питера. Глеб достает из зеркального шкафа второе одеяло и кидает его на диван. Подушек на нем и так больше двух — если быть точнее, то ровно шесть разного размера и формы. — Если ты ждешь особого приглашения — его не будет, — говорит рыжий, залезая под одно из одеял. Подхожу с другого края дивана, залезаю под то, что предназначалось мне, и ложусь на спину. Рыжий желает мне спокойной ночи, я же давлю из себя только «спокойной», пялясь в потолок на яркие фосфорные звезды, такие же, какие были у меня в детстве в одной из съемных квартир. На спине я спать не привык, и чтобы не поворачиваться лицом к Глебу, поворачиваюсь лицом к злополучной двери. И не могу выбрать, что менее стремно: смотреть на нее или все же закрыть глаза. Сакураги никак не отвлекает на себя внимание, и я какое-то время сверлю взглядом круглую дверную ручку. Рыжий не двигается и даже дыхания его я не слышу; тишина давит на мозг, и тот генерирует картинку, как ручка медленно поворачивается вокруг своей оси. И я даже как будто слышу характерный звук щелчка в замке. Сука. — Глеб, — разворачиваюсь и кладу рыжему руку на оголенное плечо — кожа холодная, будто мы спим на улице, а не в квартире. — Давай поменяемся, я из-за ебучей двери уснуть не могу. — Сеня, бля, — сонно тянет рыжий. — Это обычная кладовая, спи. Не понял. — Ты че, напиздел? — Прикололся, — отвечает Глеб, разворачиваясь ко мне и щуря глаза. — Нехуй тупые вопросы задавать. — Открывай и показывай, приколист, — бросаю со злостью, сверля рыжего взглядом, еле различая и идентифицируя его лицо как хмурое в тусклом свете от фонарей с улицы. — Серьезно? — Серьезно. Глеб матерится сквозь зубы, выбирается из-под одеяла и идет к двери. Проворачивает круглую ручку и открывает дверь на себя, отходя в сторону. За ней — никаких детей с черными глазами или женщин в белых сорочках с длинными черными волосами, каких я уже успел себе представить. Только красно-черная спортивная сумка, прислоненный к стене сноуборд, стопки книг и баскетбольный мяч на полу. — Ты в баскет играешь? — Не удерживаю себя от вопроса. Рыжий хмурит брови, трет рукой глаза и тянет воздух ноздрями. Так же шумно его выдыхает обратно и произносит: — Наконец-то правильные вопросы, Арсений, — убирает руку от лица и разводит их в стороны. — Жаль, что слишком поздно и шанс узнать меня получше проебан до следующего раза, — закрывает дверь обратно с несильным хлопком. — А теперь спи. Глеб делает два шага к дивану, и шаги эти почему-то к той стороне, на которой лежу я. Он ставит обе руки на край и наклоняется, я же — накрываюсь одеялом с головой, не зная, чего от него ожидать. Чувствую, как Глеб через меня перелазит, задев коленом мой живот, и ложится обратно на свою сторону. От чужой близости и опрометчивых прикосновений меня ведет из-за выплеснувшихся в кровь окситоцина вперемешку с норадреналином, и это куда страшнее того, что могло оказаться за дверью. И хоть вопрос с ней давно был исчерпан, быстро уснуть в итоге я так и не смог.