С-4

Сверлю преподшу по логике недовольным взглядом — ставить ее предмет первой парой в конце учебной недели — скорее отсутствие всякой логики, чем ее проявление. Из логичного во мне сейчас только дикое желание спать — лег я вчера к трем часам ночи из-за ебучего реферата и презентации. Ебучий — на деле был я, потому что в очередной раз отложил все на последний момент, но этот факт мы опустим. Да и расписание явно составляла не преподша — судя по количеству пар и их последовательности, его генерировала нейросеть, созданная где-то на четвертом кругу ада. Шумно давлю воздух из легких и перестаю линчевать женщину злым взглядом — она его не заслужила. Одновременно со звонком с первой пары вибрирует мой телефон на парте, и на загоревшемся экране я вижу сообщение в телеге от рыжего: gleb 09:30 «ты же в 102 аудитории?» Привычка не здороваться, видимо, у нас была общая. Беру свой рюкзак и начинаю выходить вместе со всеми из аудитории, держа телефон и печатая Глебу ответ. Выплевываюсь с потоком одногруппников за дверь и на секунду отрываюсь от экрана, бросив взгляд в коридор, чтобы ни в кого там случайно не врезаться и скорректировать путь. Замираю на месте, потому что у окна напротив аудитории вижу уткнувшегося в телефон рыжего, прислонившегося к подоконнику поясницей. Сквозь грязное стекло в облупленной раме бьет осеннее солнце, и рыжие волосы Глеба в его лучах светятся как нимб на иконе с Пресвятой Богоматерью. Я этим богоподобным образом не обманываюсь — знаю, что рыжий тот еще черт. Сзади кто-то пытается меня обойти, и я делаю шаг в сторону, чтобы не мешать — подойти к рыжему отчего-то блокируется на уровне рефлексов, как действие. Глеб поднимает взгляд от экрана и упирается им в меня. Его губы моментально тянутся в улыбке, и она кажется мне искренней и рефлекторной одновременно, как у собаки Павлова на свежую говяжью кость. Согнутой в локте правой рукой он прижимает к торсу две банки ред булла, а на подоконнике стоят его рюкзак и бумажный пакет. На рыжем красная футболка и белый адиковский лонгслив с длинными рукавами под ней, на ногах черные широкие джинсы, ниже — красные олд скулы с тремя бордовыми пятнами — и, если это все, что он сегодня надел, страшно подумать, насколько холодные на этот раз у него руки. Все это, если честно, выглядит для меня, как ничем не прикрытый ржавый капкан — сделанная из говна и палок ловушка для глупой крысы. Я чувствую, что там меня точно не ждет ничего хорошего, но профессионально игнорирую инстинкт самосохранения. Жму газ до упора и иду на таран прямо к рыжему, махнув ему рукой в воздухе в знак приветствия. Его тоже тут не ждет ничего хорошего — это обоюдно невыгодный союз, провальная сделка. Все это абсолютно точно прогорит — я, блять, в этом уверен — полыхать будет так, что небо над Питером почернеет от смога. И, видимо, мне настолько интересно на это посмотреть, что я предпочту это сделать с первых рядов. Рыжий убирает телефон в карман и вытаскивает из-под согнутой руки одну из банок энергетика. Тянет ее мне, и я покорно ее принимаю, не задавая лишних вопросов — у меня самого капитала только на вольт или адреналин без сахара, к которым я таких чувств, как к ред буллу — никогда не испытывал. — Как узнал? — Спрашиваю, забирая банку из тонких бледных пальцев, полагая, что меня поймут без объяснений. — Расписание в холле висит, — отвечает рыжий, понимая. Кожа на суставах его правой руки стерта до кровавых корок, и они идеально подходят под цвет его футболки и венсов. Я смотрю на них и кое-что понимаю, хотя и не очень хочу, но мои врожденные аналитические способности уже не остановить. Например то, что это не от той драки, в которую я так губительно для своего спокойного существования в одно ебало влетел с двух ног еще позавчера. Потому что вчера, если мне не изменяет память, стертых до крови костяшек еще не было. А еще то, что в любой спортивной секции, особенно на боксе, никогда не позволят заниматься без боксерских бинтов или перчаток. И лично для меня напрашивается только один вывод — рыжий ввязывается в драки с шокирующей частотой. Но спрашивать его об этом я не намерен — не мое же дело, верно? Если его опять начнут бить в метре от меня, то тогда и посмотрим, насколько я готов слишком много брать на себя и еще раз впрягаться. — Экономический в соседнем корпусе ошивается — прогуливаешь? — Говорю это, смотря в упор на рыжего, открываю принесенный мне в дар энергетик и делаю пару глотков — ебать, как заново родился. Само наличие Глеба в этом коридоре — вопрос философский, поизъебистей тех, какими мы задаемся на парах. Ответ, возможно, кроется где-то на поверхности: то ли в этом бумажном пакете, то ли в банке ред булла, то ли в рыжей башке — мне знать не критично. А вот что в моей башке — надо бы разобраться. Полагаю, предательство собственных принципов и желание вспомнить, каково это — обжечься всем телом о несправедливость этого мира. Плюсом — святая наивность и хрупкая надежда на хуй пойми что, ведь кристально ясно, что с рыжим у нас крепкая и долгая дружба вряд ли получится. Почему? Да потому что он — это неконтролируемый пожар, а я, все еще — бочка с тротилом. Вот вам немного математики: сложите это все в уме и после равно получится жирный «икс», «игрек» и «и краткая» — если угодно — «хуй», и локализуется он где-то у меня во рту. Я предполагал, что господь со мной еще не закончил, но как же низко и непрофессионально с его стороны было посылать этого рыжего беса на аутсорсе. — Мне сегодня ко второй, — отвечает Глеб, открывая свою банку. — Вышел пораньше за едой и отбыть свое наказание. Кошусь на бумажный пакет на подоконнике и понимаю, что в последний раз ел вчера в обед харчи из столовой — вечером было некогда по причине «ебучий реферат с презентацией», а утром по причине «проспал». — Голоден? — Спрашивает у меня рыжий, вероятно, замечая мой томный взгляд жертвы голодомора на бумажный пакет. — Смертельно, — произношу это на выдохе, и получается как-то слишком страдальчески — и не то, чтобы я так планировал. Глеб в который раз тянет губы в улыбке и отлипает от подоконника, забирает с него свой рюкзак и бумажный пакет. Произносит, ударяя тыльной стороной руки по моему предплечью, чтобы пройти: — Пошли во двор поедим. Пойти поесть меня долго уговаривать не надо — выходим с рыжим из универа и идем в имитацию парка на его территории: с деревьями, фонтаном по центру и лавками — все, как положено. Доходим до одной из свободных и рыжий садится, сгибая одну ногу в колене и кладя ее на скамью. Он ставит перед собой бумажный пакет и ныряет туда рукой, я же сажусь рядом, отзеркаливая его позу и заинтересованно наблюдая, что он оттуда достанет. Глеб вытягивает из пакета бумажный сверток, я присматриваюсь к нему получше и понимаю, что это макмаффин из мака, будь он неладен. Весьма примитивный объект относительно всего остального в мире, но как раз в моем — это ахиллесова пята. Криптонит, гипер-фиксация — назови, как угодно, суть одна — дышу я к ним тоже неровно. И будь я на месте Иисуса, на тайной вечере вместо хлеба был бы макмаффин, а святой грааль липнул бы к губам апостолов из-за сладкой тауриновой жидкости. Может, тогда бы и закончилось все не так плачевно — кто знает? К слову, это уже второе случайное попадание всего за пару дней и, если в ближайшее время произойдет третье — оно будет летальным. И буду я стоять с банкой энергетика в одной руке, макмаффином в другой и вывозить в одного эти непонятные вспышки в мозгу, прям как в треке у Хаски — одинокий юноша с простреленным лицом. В одного — потому что я уверен, что я единственный, кого так корежит от подобных мелочей — у рыжего явно опыт коммуникаций с людьми побогаче. Зато я сейчас феерично барахтаюсь и захлебываюсь в болоте из впервые ощущаемых мной эмоций, пытаясь отбиваться ногами от всплывающего со дна вопроса «что ему, блять, от меня нужно?». Очевидно, что ничего, потому что с меня и взять, собственно, нехуй. Возможно, на сверток в руках рыжего я смотрю слишком долго и пронзительно, и слюна, скорее от деградации мысли, чем от еды рядом, уже течет по подбородку. Потому что рыжий смотрит на меня и начинает смеяться. — Ты выглядишь так, будто неделю не ел, — Глеб кладет сверток на лавку рядом с моей ногой и достает такой же второй из пакета. — Почти сутки, если быть точным, — говорю я, беря в руки еще теплую булку в бумажной упаковке. — Просто я их люблю — пиздец. — Я запомню. Да иди ты на хуй. Едим дальше молча, я — кусая чуть ли не с бумагой, Глеб — медленно и аккуратно. Когда доедаю, он забирает у меня из рук упаковочную бумагу, кидает вместе со своей в бумажный пакет, комкает его и отправляет трехочковым в мусорку рядом с лавкой. Тоже мне, Майкл Джордан на выезде. Достаю новую пачку парламента и снимаю с нее пленку. Рыжий достает свою и тянет из нее сигарету зубами. Я поел и умиротворен, сейчас еще покурю и можно сразу в рай, или где там мне больше рады. Казалось бы, момент ничем не испортить, но хорошее со мной надолго не задерживается — закуриваю и сразу слышу выкрик приближающегося к нам неопознанного тела. — Глеб, а ты че так рано? — Бритый почти под ноль пацан орет нам еще с двух метров, полагаю, узнав рыжего по волосам издалека, и добавляет, уже подходя к нам вплотную. — Угости сигой. Глеб смотрит на бритоголового, затем переводит взгляд на мое лицо — вероятно, что-то на нем находит, и только потом тянет из пачки вторую сигарету — уже рукой. — У меня подработка с метлой по утрам, — отвечает ему рыжий, протягивая свой вишневый чапман. Парень без всякого намека на благодарность принимает сигарету, тянет ее ко рту и поворачивает ко мне голову. Его рука останавливается в нескольких сантиметрах от цели — бритоголовый замирает и смотрит на меня, сощурив глаза. И, судя по напряженному взгляду, в его бритой башке явно происходит сложный мыслительный процесс. Пацан, имитируя пришибленную об лед рыбу, открывает и закрывает рот, а затем переводит взгляд с меня обратно на рыжего. Тому происходящее явно неинтересно — Глеб подносит свою зажигалку к сигарете и подкуривает, выдыхая первый затяг через ноздри. — А вы че, с ним знакомы? — Наконец выдает пацан, кивая на меня подбородком. Обращается он, очевидно, к Глебу, и тот, наконец, поднимает на него взгляд, склоняя вбок голову, пока я пытаюсь понять, что вообще происходит. Я вот с тобой точно не знаком, пацан. — Допустим, — натянуто давит ему в ответ рыжий и косит на меня взгляд. Я же в ответ жму плечами — знал бы я сам, что он вообще хочет. — Глеб, держись от него подальше, — резко выпаливает пацан, пока мы с рыжим обмениваемся невербальными. — Мы с ним в школе одной учились, у него ж батя, когда мы в девятом классе были… Блять. Заткнись, заткнись, з а т к н и с ь нахуй. Просто стяни свой ебальник, тупой ты обмудок. В ту же секунду, как я слышу его слова — рефлекторно дергаюсь всем телом, а в голове взрывается шумовая граната. Первая реакция на уровне инстинктов и вполне для меня очевидна — бей. Еще и еще, пока не захлопнется чужая пасть. Бей, бей, б е й, — чтобы это разрушить, стереть с лица земли, будто этого никогда и не было. Бей, чтобы нихуя не слышать и нихуя не видеть. Но вместо фееричного превращения в кашу чужого лица я сжимаю кулаки, до боли впиваясь ногтями в ладони — вполне удачная попытка перестать сатанеть. — Вань, пиздуй отсюда, а, — поток чужой речи прерывает рыжий, на полуслове заткнув пацана и не дав ему тем самым договорить. — У тебя еще разрешения не спрашивал, с кем мне общаться. Меня отпускает так же резко, как и замкнуло, я выдыхаю весь воздух из сдавленных легких и перевожу взгляд на Глеба. Он смотрит на меня со смесью удивления и беспокойства, и хуй его знает, за что он беспокоится больше — за мое психическое состояние или за лицо этого пацана. — Ты ж даже не знаешь, че у него в семье было, — продолжает бритоголовый, но уже заметно стушевавшись. — Я о тебе же переживаю. Блять, ебаный гений, ты бы хоть дождался, когда меня рядом не будет. Умные мысли преследовали его, но он был быстрее — очевидно, фразу писали с него. Рыжий дергает головой, шумно выдыхает носом и раздраженно произносит: — О себе лучше переживай — у нас матанализ сейчас, и тебя первого же и спросят. Глеб снова перестает проявлять к пацану какой-либо интерес, задирает вверх голову и гоняет дым через легкие с отстраненным ебалом. Я же бычкую свой парламент аква о подошву кроссовка и крайне сильно хочу отсюда съебаться. — Бля-а, там же лаба еще, ты сделал? — Ноет пацан, резко переключившись с темы моей семьи, которая, к слову, ебать его вообще не должна была, на тему приземленных проблем базового студента. Ебаный мусор без чувства такта. — Я-то сделал, — цедит сквозь зубы рыжий. — А тебе советую хотя бы попробовать самому решить — о тебе же переживаю. Пацан бросает на меня последний презрительный взгляд, затем грустно смотрит на рыжего — тот вальяжно машет ему рукой и поворачивается лицом ко мне. Бритоголовый бурчит себе под нос «я тебя понял» и ретируется туда, откуда пришел, забрав с собой так и не выкуренную сигарету. Рыжий смотрит на меня и взгляд этот никак мной не идентифицируется, а по интенсивности напоминает взрывную волну от ядерной бомбы. Я, очевидно, ожидаю озвучивания вопроса, который повис в разреженном до минимума молекул кислорода воздухе, но чуть не давлюсь сигаретой, когда Глеб, наконец, спокойно произносит: — Ты че, из Ростова? — Слышу это и пару раз охуевше моргаю. — Ваня вроде оттуда. — Ага, — давлю из себя вместе с застрявшим в глотке дымом. — Из Ростова. — И че, как раки? — Непринужденно спрашивает у меня рыжий. — Какие нахуй раки? — Почти ошалело спрашиваю я, выпав от абсурдности его вопроса и всей ситуации в целом. На спокойном лице Глеба к переносице сводятся брови, он спускает согнутую в колене ногу с лавки на землю и отворачивается от меня к рюкзаку, чтобы закинуть туда пачку и зажигалку, выдавая в ответ: — Я про Ростов твой нихуя не знаю, кроме того, что у вас там раков ловят, — рыжий закрывает рюкзак на молнию, встает с лавки и закидывает его на плечо. — Заебал тупить, допивай свой ред булл и пошли на пары — минута до начала осталась. Втыкаю пару секунд, полностью оправдывая высказывание рыжего «заебал тупить», прежде чем выкинуть пустую банку в урну. Встаю, наконец, с лавки и иду следом за Глебом, по дороге до корпусов объясняя в рыжую голову, что никаких раков я в Ростове не ел. И что если ему самому там однажды посчастливится оказаться, то первое, что рыжему стоит помнить — в Чкаловский ему лучше не заходить. Первые пятнадцать минут второй пары, я в аудитории — самое бесполезное и непродуктивное тело — пытаюсь понять, почему рыжий сделал то, что он сделал. А именно — не дал договорить своему одногруппнику и не стал ничего у меня спрашивать, когда тот ушел. Выдал хуйню про раков и замял тему, как будто так и должно было быть. В школе все и так знали, что случилось в ебаном девятом классе, никому не было нужды передавать эту сокровенную тайну и кого-то предупреждать. Там я просто привык к перманентно косым взглядам и обсуждению за спиной. Сейчас же я не обеспокоен тем, что рыжий узнал бы — я обеспокоен тем, как он сделал все, чтобы ничего не узнать. Как будто переживал, что мне это не понравится, хотя, по-хорошему, мое состояние, чувства, эмоции и все вот это мерзко-живое — его волновать не должно. Ржавый капкан захлопнулся, но по ощущениям я не то, что боли не чувствую — меня как будто чем-то мягко обволокло. Забота, комфорт, эмпатия, — все то, что я так давно не ощущал ни в себе, ни в других, и все то, о чем мне хочется во всю глотку заорать, что мне оно нахуй не нужно. Нельзя в ответ на это давать взрываться дофаминовой бомбе в мозгу и нельзя никак к этому привыкать, потому что все это — нестабильная переменная. И рухнет к хуям все уравнение, если ее потом резко убрать. И я знаю наверняка — если я начну вгрызаться в рыжего, имеющая ко мне какие-то претензии жизнь обязательно отберет его, вырвав из пасти вместе с зубами, вплоть до дальних восьмерок. Когда я наконец возвращаю свое сознание к лекции, вспомнив, что не просто так хожу в эту богадельню, в кармане вибрирует телефон. Я стоически держусь ровно десять секунд, затем сдаюсь и достаю его, чтобы посмотреть, кто мне написал. Вариантов немного — рыжий прислал в чат фотографию, на которой держал между указательным и большим пальцем комок из бумаги в готовности его пульнуть. А на фоне этой импровизированной катапульты — бритый затылок. И у фото есть подпись — «один лайк и я простреливаю ему голову». На сообщении тут же появляется реакция руки с поднятым вверх пальцем и поставил ее рыжий сам себе же. Рот непроизвольно рвется в улыбке — и это тоже весьма неожиданно, мышцы лица на такое натренированы не были. Я бросаю взгляд на преподавателя, чтобы убедиться, что он не смотрит в мою сторону, и пишу под партой ответ Глебу: Арсений 10:09 не дури, препода заденешь Арсений 10:09 пуля насквозь пройдет — там пустота Отправляю, не переставая по инерции улыбаться — лишь бы никто не увидел, а то в дурку поедут всей группой от таких метаморфоз на моем лице. Рыжий пишет в ответ лаконичное «ахахах» и следом «после пары жду в курилке». Вторую половину занятия я усиленно слушаю лекцию, пытаясь наверстать упущенное в первой. На перерыве после пары мы курим с рыжим у мусорки. Я — стоя, Глеб — на корточках, потому что устал после физры. На следующем я иду в магазин и покупаю пачку парламента себе и пачку вишневого чапмана рыжему, потому что тот, кажется, скурил последнюю полтора часа назад, а за обед я спасибо так и не сказал. Так пролетает весь четверг и первая половина пятницы — в аудиториях, в курилке, иногда в столовке, иногда на лавке. Вечером в общаге я дрочу домашку и иногда выхожу на балкон покурить, отвечая на сообщения рыжему. За это время я выяснил, что у него есть привычка, к которой я пока не знаю, как относиться — фоткать всю хуйню, что с ним происходит, и отправлять в наш чат. Так я узнал, что Глеб живет в квартире, а не в общаге, где помимо него еще обитает придурковатый пес породы сиба-ину. Что у Глеба дома пятая сони плейстейшен и он сейчас в депрессии от сложного босса в «Elden Ring». На фотке, это подтверждающей — утонченно выставленный средний палец рыжего на фоне большого телевизора с такой же рыжей женщиной в доспехах на экране. Еще я успел узнать, что Глеб завтракает дома яичницей, рисуя на ней ебливые морды кетчупом, до ужаса напоминающие мне улыбающегося ретривера с фотографии в кабинете психолога. Общаться с рыжим оказалось легче, чем до сих пор игнорировать любые коммуникации и близкое общение с людьми — открытие для меня поразительное. И я думаю об этом всю последнюю пару в пятницу, попеременно мусоля в голове запланированный с ним поход в бар. В последний раз я ходил с кем-то выпить, еще когда посещал тренировки по боксу — примерно в девятом классе, с парнями из секции. Не скажу, что это было сильно весело и вполовину так же мной ожидаемо, как поход с рыжим. Я тогда прикола не понял, был рад разве что состоянию от выпитого пива. Поговорить с ними было особо не о чем, кроме как о соревнованиях, тренировках, наборе веса и кто, кому и как въебал в спарринге — мне это было неинтересно. Сейчас же я был уверен, что с рыжим не заскучаю. Когда я успел принять решение, что с разбега и с радостью прыгаю в это горящее торфяное болото? Не знаю, наверное, где-то между фоткой придурковатого пса и улыбающейся мне кетчупом яичницей.