Воспитательные меры

Коридоры больницы гудели с самого утра: кто-то бежал с капельницей через весь коридор, кто-то ругался из ординаторской. Всё по классике шло своим чередом. Глеб ввалился в приёмное отделение с почти комичной скоростью: волосы сырые после душа, глаза красные, лицо помятое, под курткой неглаженая футболка. Люба заметила его первой, как всегда. Стояла за стойкой, перелистывая какие-то бумаги, и даже не подняла головы, только губы скосились в довольной ухмылке. — О-о-ох, едрит Мадрид, наше солнце взошло. Она подняла взгляд. — Похоже, не выспался бедненький ?- с саркастичный насмешкой сказала Люба .А вот бухать меньше надо, ты за сегодня второй такой зомби на подработке. Вас с Филом Купетман покусал? Глеб фыркнул, бросив на неё косой взгляд: — Дай угадаю, ты всю ночь сочиняла этот текст? — Нет. Это уже пятый раз за месяц, я просто обновляю шаблон, — отрезала Люба с невинной улыбкой. — Кстати, а не знаешь, где Фил сейчас? — У себя вроде был, но тебе бы сначала к Быкову зайти, он тебя искал, небось уже придумал, как тебя за твое опоздание наказать. Заметил, а какой он довольный в последнее время ходит, может, дежурством только отделаешься. — Заметил да, не то слово. Глеб шел по коридору, проходя мимо палат, вцепившись в стакан кофе, как за спасательный круг, когда заметил знакомую фигуру впереди: строгая осанка, идеально белый костюм, холодный пристальный взгляд, который сканировал его с ног до головы. — Глеб, стой, — спокойно произнесла Анастасия Константиновна, останавливаясь в нескольких шагах от него. Он вздрогнул почти незаметно, натянув дежурную улыбку, протянул: — Здравствуй, мама. — Иди за мной в кабинет. Романенко хотел было что-то возразить, но взгляда матери было достаточно, чтобы напомнить о том, что сопротивление бесполезно. Захлопнув дверь, она села на свое место и жестом указала Глебу на кресло напротив. — Как ты себя чувствуешь? - спросила спокойно, пристально смотря в лицо сына. Глеб опустил взгляд, потёр шею и нехотя уселся. — Всё нормально. Вот на работу пришёл, - буркнул он. - Чего ты сразу... — Я просто спрашиваю, - перебила она мягко, но твёрдо. - Ты понимаешь, как ты выглядишь? Весь помятый, глаза красные, я не понимаю, что с тобой в последнее время.Он усмехнулся: —Это же больница, тут все уставшие. Вчера просто... немного перебрал и не выспался. — Вот именно, Глеб, это больница, здесь пациенты, ещё сегодня люди важные приедут для проверки, а ты опять позоришься. Причем не только себя позоришь, а меня в первую очередь и Быкова как своего руководителя. Брал бы лучше с него пример. — А если бы ты знала, через что я сейчас прохожу, ты бы тоже меня стыдилась? Зная, что твой ненаглядный Быков сделал. — Глеб, не надо во всём винить других, да, Быков порой бывает излишне строг и импульсивен, но он хороший педагог, лучший врач больницы. — Ты просто его плохо знаешь, он же настоящий маньяк. Ты хоть знаешь, как он умеет ломать? Постепенно, сначала словом, затем уже переходит к действиям, да за такое он в тюрьме должен сидеть! — Глеб, стоп. Что ты хочешь мне сейчас этим сказать? — Ты же все равно не поверишь. Даже если скажу в лоб. Про то, как он... пользовался мной, как заставлял молчать и про его предложение, от которого я "не смогу отказаться". — Так заканчивай это представление, здесь тебе не цирк, и твои пьяные бредни я слушать не собираюсь. Вон из моего кабинета и приведи себя в порядок. — Я так и думал, не веришь, значит... Громкий хлопок дверью, быстрые шаги по коридору, и вот он стоит перед зеркалом в туалете, пытаясь смыть холодной водой жгучие слезы обиды. После такого разговора ему не хотелось уже ничего никому не доказывать, не с кем-то спорить или куда-то бежать. Анастасия Константиновна уже доказала главное, что она не верит, не верит единственному сыну, что всем видом молил о помощи. Холодный пол, лишь одна моргающая от перепадов напряжения освещает туалет. Глеб сидит, прислонившись к стене в одной из кабинок, поджав ноги к груди. Он давно уже не плачет — просто смотрит в никуда, перебирая в руках бусины с браслета на руке. Под глазами залегли серые тени, сухие губы слегка подрагивали от нервного напряжения, так же как пальцы на руках. Пустота. Это всё, что он сейчас чувствовал. Мысли рвутся, как обрывки бумаги. Я пытался ей всё рассказать, но она слушать меня не стала. Она никогда не верит мне... Я — не сын... Я — не врач... Я — сплошное разочарование... Слишком поздно бежать, лучше не будет... Я просто хочу исчезнуть, чтобы никто меня больше не нашёл... Как в забвении он с усилием достаёт из кармана ножик-брелок, старый уже, потёртый, когда-то подаренный отцом во время семейной прогулки по морю, когда они ещё жили все вместе. Лезвие дрожит в пальцах, отражая тускло-жёлтый свет почти перегоревшей лампы. Рука замирает в миллиметре от кожи. Глеб не может — не дышит. Это мгновение будто длилось вечность, он будто завис между решением и последствиями. Вдруг кто-то зашёл в туалет, скрежет закрывающейся двери разнёсся по помещению. — Глеб? Ты тут? Семён мне сказал, что видел, как ты сюда заходил. В ответ тишина. Глеб, не молчи, открывай, я знаю, что ты здесь. ... — Если ты стащил у Купитмана коньяк и пьёшь его здесь без меня, я обижусь. Глеб моргает, резко выдыхая, будто сердце снова начало биться. Он тонет в этом простом раздражённо-доброжелательном голосе. — Глеб, открывай, это уже не смешно, а то я сейчас позову Лобанова, и он эту дверь выломает. Я слышал о том, что вы поругались с Анастасией Константиновной, гул стоял на весь этаж, выходи, давай поговорим. И вновь тишина в ответ. Глеб почти машинально прячет нож обратно в карман, когда слышит, что Фил раскачал замок и дверь начала открываться. — Вот ты где... Господи, Глеб... После , слова словно закончились, поэтому он опустился рядом, не говоря ни слова, приобнял его за плечи. Фил чувствовал, как он дрожит, словно промокшая собака, оставленная хозяевами под дождём. — Я с тобой, слышишь? Всё будет хорошо, надо быть сильным, мы отомстим Быкову. — Я устал, ничего уже не хочу, какой в этом смысл. Уходи, я хочу побыть один. — Я никуда не уйду, ты пойми, что другого варианта нет, надо идти до конца, я помогу тебе. Скоро всё закончится, и Быков навсегда исчезнет из твоей жизни, как страшный сон. — Ты прав, надо отомстить этому козлу напоследок. В этот момент в нем будто зародилось нечто новое. Обида, ненависть и гнев слились воедино, нечто глубинно тёмное было готово выйти наружу.